Bon Jovi. Livin' on a prayer

Наваждение, однако, моментально проходило, стоило дотащить Чеса до дома. Вдвоём приходилось не так тяжело, но всë же в том, чтобы волочь на себе пьяного товарища, приятного мало, как и в том, чтобы отстирывать рвотный массы от обивки дивана и одежды, или отмывать полы с хлоркой, или бежать в аптеку на ночь глядя за внезапно кончившимся аспирином. Лидия даже радовалась: возвращался прежний раздражающий Чес, и пальцы на струнах, горящие глаза, милая улыбка сразу забывались. И это хорошо. Но это стоило того, чтобы снова и снова приходить на квартирники и смотреть, смотреть, любоваться... Стоп! Наваждение исправно проходило. А потом эти два придурка позвали еë на репетицию своей группы с оригинальным названием «Чëзауродынасцене», и прихватило так, что хоть плачь. «Название под стать составу», – подумала Лидия, оглядываясь участников. Адекватных, кроме Глэма, нет – это факт, кторый и после не раз подтверждался: адекватные люди читают договор, прежде чем подписать, адекватные люди не общаются с потенциальными менеджерами на афтерпати, когда дыханием можно дезинфицировать помещения из–за количества выпитого спиртного, и тем более не покупают оборудование, взяв кредит на остановке. Как брат не рехнулся с этими уродами – загадка. Впрочем, в отчем доме он бы рехнулся быстрее. Остальные – раскрашенные малолетние идиоты, чьи глупости доходят до смешного. Но смеяться над больными людьми грешно, поэтому было решено взять над ними шефство: не бросать же Глэма одного. – И что вы играете? – Лидия едва скрывала скепсис в вопросе. – Всякое. Ты слышала про сосну? – Чес даже не поднял голову. – Слышала. И про школу. Но я надеялась, что это не весь ваш репертуар. Ты же пишешь, – перед глазами снова возникли наброски с квартирников, и Лидия тряхнула головой, – неплохо. У тебя есть более занимательные стихи. – И до них дело дойдёт, –махнул рукой Чес, – Так, ребят, погнали, у нас выступление на носу, а работы – непочатый край! Ребята замерли в первой готовности. Начали – и вот тогда прихватило. Такому добру пропадать нельзя! Приятнее всего смотрелся Глэм: для него будто ничего кроме гитары не существовало вообще, и за первые три секунды стало ясно, почему он променял тëплый дом, привычную обстановку и огромное наследство на подворотню. Чес... Чес, как всегда, неуловимо изменился, едва ударил по струнам, и Лидия с большим трудом провела глаза на других участников. Один, который потощее, с накрашенными глазами, глядел со сцены, как с пьедестала, и от этого хотелось спихнуть его на землю, желательно пинком. Второй – здоровый такой, ударник, без единой искры интеллекта в глазах. Уроды и есть. Чес, если на него не смотреть, растрëпанный и вонючий дурак, которому место солиста обеспечивал исключительно энтузиазм. И талант. И харизма. И умение держать публику, словно намагниченную. Лидия снова поймала себя за непристойным рассматриванием солиста. До чего докатилась! Музыка выходила бодрая и рьяная, сочнее своего домашнего прообраза, потом начали что–то новенькое, прошедшее мимо Лидии из–за еë махинаций. Судя по тексту, писал Глэм. Всë–таки странно, что песня прошла мимо. Оригинальная песня: поребухи, папулы, абсцесс печëнки... Да кто же, если не Глэм: другие–то и слов таких не знают. Им весело петь про патологоанатома и расчленëнку, они, юнцы безусые, не видели смерти – их счастье. А песня ничего такая, бодрая. Правда, ритм слабоват. – Что с барабанами? – Лидия едва дождалась финала, – Ты что ли не завтракал, как там тебя.... – Боб! У меня нормальный удар, – отозвался парень. – Так вот, Боб, я уже отсюда ничего не слышу. – Уши надо мыть. Много ты понимаешь. – Уж побольше твоего. Я консерваторию закончила с красным дипломом. – По барабанам? – По альту. – Вот и играй на своëм альту. Не суйся, куда не просят. – Боб, слушай, она дело говорит, – сказал Чес довольно резко, – Ты сегодня и впрямь как неживой. – Это я неживой? – возмутился Боб, – Играем всякую дичь про трупы, а я неживой! – Да реально, бьëшь, как будто у тебя руки трясутся и случайно по барабанам попадает. Бодрее, бодрее, не спим! – скомандовал Чес. Боб ненавидяще зыркнул на Лидию, она ответила ему тем же. Нашëлся музыкант. – И да, песня моего брата – это не дичь. С тех пор с Бобом их связала тихая непримиримая вражда, вносящая в монотонную жизнь желанное разнообразие. Лорди, этот тощий басист, существовал по ту сторону баррикад вместе со своим крепким товарищем. Он оказался тоньше во всех смыслах, и Лидия даже прониклась к нему чем–то вроде уважения: после первой совместной репетиции Лорди зажал еë в коридоре без свидетелей. Видимо, оппонентка не производила впечатления хрупкой дамы. Что ж, это действительно так. – Подраться хочешь? – усмехнувшись, спросила Лидия. – А хоть бы и так. Ты чего от нас хочешь? Ты зачем пришла? Тебе на квартирниках не сиделось? – Мне там уже не так интересно. – Ах да, ты же у нас профессионал, а мы так, неотëсанное быдло, – фыркнул Лорди, засучив рукава куртки. – Я рада, что ты видишь очевидные вещи. Думала, ты тупее. Лидия легко уклонилась от удара. Битая, и не раз. Но теперь ей тоже есть, чем ответить. Жаль, бита осталась на площадке внизу. Ничего, можно обойтись и кулаками. Справа его! Лорди, явно не ожидавший такого напора, сразу потерял равновесие и тут же получил удар под колено. – Лежачего не бьют, – бросила Лидия. – Я ещё не лежу! – вскочил было Лорди, но тут же был снова сбит с ног. – Всегда рада помочь. Приятно, наверное, когда тебя на лопатки уложила девчонка? – Я от тебя меньшего и не ждал. – Сдаëшься на милость победителя? – Предлагаю сделку. На твоих условиях, раз уж на то пошло. – Какие условия! – Лидия криво улыбнулась, – Просто слушай, что тебе говорят настоящие музыканты. И друга своего убеди. – И кого ты подразумеваешь под настоящими музыкантами? Себя? – Лорди вытер ладонью кровь из–под носа. – Брата моего и Чеса. – Ну конечно! Глэм – реинкарнация Паганини, гений, звезда, и вообще куда нам до него! Вы оба небожители, снизошли до нас, лохов. – Умей принимать критику, мальчик, – бросила Лидия, развернувшись на пятках, – Это тебе пригодится. – А Чес... Чес–то чем нас лучше? Такой же, местный. – Чес талантливый. – А мы, значит, бездари? – Бездари или не бездари, но до него тебе как до Пекина пешком. Лорди чуть не зарычал. Таких, как Чес, она и вправду почти не встречала. Глаза, горящие энтузиазмом, трудолюбие, напор... Да, кто бы знал, что и в такой клоаке бывают толковые музыканты. А Глэм всегда был талантливый, что уж. – Смотри–смотри, как бы ты и им не надоела, концертмейстерша! Выгонят они тебя! – крикнул вслед Лорди. – Я пренебрегу тем, что я дама, и с радостью уступлю первенство тебе! – не оборачиваясь, ответила Лидия. Но кое в чëм Лорди всë–таки выиграл: в голове засело ядовитое: «Как бы ты им не надоела». Ладно, Глэм: он брат. Но Чес... И не то, чтобы еë сильно волновало его мнение. Жизнь с тех пор текла своим чередом, и порядок плавно и правильно менялся, как скала, сточенная течением: квартирников становилось всë меньше, репетиций – больше, концерты то и дело вспыхивали фейерверком в унылой серости будней. Через пару месяцев Лидии удалось отделаться от обидного звания «концертмейстерша»: еë наконец–то приняли в оркестр, правда, на птичьих правах, в запасной состав. Времени не хватало ни на что, как и денег, и больше всего не хотелось тратить драгоценный ресурс на споры с ритм–секцией, но ритм–секция косячила столь бессовестно, что иначе не получалось. – Что у тебя сегодня со струнами? – спрашивала Лидия максимально равнодушно, походя. – Нормально всë со струнами, я только что настроился. – Правда? Скажи это первой струне, она у тебя звучит на полтона ниже, чем нужно. Как и вторая. Да и третья нечисто звучит. Хотя если вполсилы зажимать аккорды и съезжать почти на лад вправо, то и не такое зазвучит. – Ты чë до него опять докопалась? – пробасил Боб. – Я и до тебя докопаюсь, чтобы ему не было так одиноко, не переживай, – Лидия небрежно позволила остреньким плечом, показавшимся из–за съехавшей горловины футболки, – У тебя вообще нет золотой середины? Почему ты либо еле дышишь на установку, либо лупишь по ней, как по дровам? Палочек на тебя не напасëшься. – Палочек?! – вскипел ударник, – Палочек тебе жалко?! – Мы немного не укладываемся в бюджет. У нас доходы даже на бумаге равны расходам, так что с палочками стоит поаккуратнее, правда, – подал голос Глэм. – Со струнами порядок, – Чес махнул рукой, – я подкрутил, продолжаем. Спасибо за сигнал, Миледи. Лидия привычно обменивалась с ритм–секцией ледяными взглядами и продолжала слушать, попутно что–то вышивая. Очередная гениальная идея посетила еë на концерте в ночном клубе, где какая–то пигалица слëзно просила «Уродов» написать красивым почерком их название на еë сумке. Надо было раньше догадаться: мерч – это же золотая жила! Так вышивки и рисунки стали аккуратно ложится на плотную ткань сумок, футболок, брюк. Товар расходился с чëрного входа только так, обогнав даже фальшивую итальянскую фирму́. Спустя неделю после начала дела Глэм вспомнил, что есть несколько кассет, не имеющих исторической ценности, но содержащих домашние записи нескольких песен, и кассеты тут же были выставлены на продажу. Распродать все получилось только после первого тура, организованного своими силами, но зато предложенная цена оказалось очень и очень приятной. Собственный концерт Лидии, когда симфонический оркестр выпустили на сцену в обновлëнном составе, принëс куда меньше прибыли и удовольствия: в зале сидел отец. Не заметил он её или не захотел замечать – вопрос, но самого факта присутствия хватило, чтобы выронить смычок перед самым началом выступления. Единственный прокол. Лидия играла хорошо, лучше было только на последнем гала–концерте, альт привычно покоился на плече, смычок легко и выверенно касался струн, выученная музыка лилась из–под пальцев, от самых их кончиков к сердцу потянулось приятное жжение, как от солнца, в голове вспыхнуло осознание, что так и надо было играть всегда. Сейчас же еë время, как музыканта, неумолимо уходит, если верить интуиции. Интересно, когда это интуиция успела подать голос? В довесок ко всему «Уроды» сами нашли себе менеджера и заключили с ним контракт, благо, Глэм три раза его перечитал и на всякий случай показал сестре второй экземпляр: оказалось вполне приемлемо. Однако промолчать было невозможно, и Лидия, едва дочитав, фыркнула: – Ну всë, кончилась ваша лафа. Как оказалось, лафа кончилась в первую очередь для неë, в то время как начались туры группы и гастроли оркестра. Лидия бы и не подумала бросать насиженное место ради покатушек «Уродов» по окрестным городам: чай, не маленькие, сами справятся. Да и у симфонического оркестра как раз планировалось турне по стране, гонорары обещали быть значительными, и упускать такую возможность решительно не хотелось, а две постоянные альтистки так удачно сбежали в декрет… Сначала даже и не пришлось бы ничего пропускать, но уже после третьего выступления, созвонившись с Глэмом, Лидия услышала невозможное: – Представляешь, в Энске совсем нет гостиниц. – То есть как это нет? – Есть одна, центральная, но там совсем нет мест. Менеджер звонил, спрашивал – нет. – А ты? – Лидия начинала тихо негодовать. – Я тоже звонил – безрезультатно. – Как ты с ними разговаривал? – Обыкновенно, вежливо. Лидия подавилась воздухом. – Ты совсем дурак? Конечно, мест не будет. Вежливо! Ты со своей вежливостью сдохнешь под теплотрассой. Так куда вы там едете? – В Энск, – ответил Глэм немного испуганно. – Ясно. На следующие сорок минут Лидия оккупировала телефонную будку на ближайшей почте и доблестно принялась пробивать брешь в нерушимой стене энской гостиничной бюрократии. Некоторые особенно впечатлительные прохожие оборачивались на странную девушку, полагая, что медицинская помощь понадобится если не ей, то еë собеседникам в ближайшее время. Однако номер гостиницы был выяснен, контакт с городской управой установлен, свободные номера для проживания найдены ценой в треть вечернего гонорара. Переведя дух, Лидия снова отправилась в переговорный пункт и набрала брата, дабы порадовать. – Спасибо, а то пришлось бы ночевать в «Пантере». Это, конечно, неплохой вариант за неимением других, но такой ночлег крайне вреден для позвоночника. – Вот и портили бы позвоночники со своим менеджером. Нашли же такую амëбу. Лидия с того дня держала руку на пульсе всех событий, понимая, что надежды на амëбоидного менеджера лучше не возлагать, хотя иногда тот справлялся со своими обязанностями вполне сносно. В вечера, когда выяснялась обратное, нажитые непосильным трудом средства оставались в переговорных пунктах в больших количествах. Вернувшись с гастролей, Лидия железно поняла, что бросать юных музыкантов одних с еë стороны было бы страшно безответственно. Будь брат позубастее – другой разговор, но работать приходилось с тем, что было, а была только одна сплошная деликатность. Как он жить–то будет, бедняга? Как его вообще до сих пор не обглодали? В глубине души заворочалось гадкое напоминание: отец же не обглодал, и без твоей помощи, Лид. С каких это пор благополучие Глэма вообще стало таким значительным? Тут же Лидия вспомнила, что в своëм последнем городе «Уроды» не нашли бюджетный и качественный общепит, а город довольно большой и пешком его не оббежишь, как родной рабочий район, поэтому подумывали обойтись лапшой быстрого приготовления. Философские вопросы сразу отступили на второй план, уступив место вопросам насущным, и через час Лидия уже заказала комплексные ужины и завтраки на всех участников, притом едва не опоздала на репетицию в филармонию. В тот вечер в голову впервые закрылась мысль, что обязанности менеджера и музыканта несовместны, но мысль тут же потонула в потоке разученных партий и идей оформления мерча. То, что началось позже, напоминало галоп на бешеной корове по минному полю: группа принялась кататься по стране всë активнее и активнее, впихивая в один день иногда по два концерта в разных местах. Лидия потеряла покой и сон за пошивом и покрасом будущих товаров, и Глэм едва ли мог еë разгрузить: он быстро учился, но он музыкант в первую очередь, его дело – прыгать с гитарой, а не корпеть над машинкой. Репетициям в филармонии всегда предшествовал забег от «Металлобазы», он же следовал и после репетиций, и иногда хотелось проклясть всë живое и сжечь город, но сил хватало только на то, чтобы доползти до машинки и снова засесть за шитьë. Лидия забыла, когда в последний раз ночевала не сидя, не испытывала боль в спине и завтракала не безвкусным эспрессо из ближайшей забегаловки, но всегда находила время и силы дойти до переговорного пункта или телефонной будки, чтобы вправить мозги недобросовестным работникам сферы услуг: – В смысле, у вас нет комплексных завтраков? В вашей брошюре они точно были! Что? Полгода назад? Тогда сожгите вашу макулатуру ко всем чертям и не дезинформируйте потребителя! А группе извольте предоставить завтрак, если не хотите, чтобы вас затаскали по судам. – Кто выкупил номера? Я бронировала их позавчера, а вы их продаëте направо и налево! Я внесла предоплату! Это грабëж средь бела дня! Это знаете, как карается? Если вы не потрудитесь решить эту проблему, сами будете на улице ночевать! – Что вы говорите? Художник должен быть голодным? Приедут к вам художники – морите их голодом, сколько хотите, а я музыкантов везу, они вкалывают на концерте по три часа! Они рокеры! Не накормите – они сами найдут, где пожевать, только не звоните мне потом, что пьяные панки сожгли вашу гостиницу. Менеджер Лидию уважал и побаивался, но в тайне был очень рад, что может заниматься только репетиционными точками и предварительными созвонами. Боб и Лорди еле терпели еë горячий энтузиазм, с которым она правила песни, Чес ругался с ней до хрипоты во всём, что не касалось музыки, и казалось, что между ними как прежде заваривается неприязнь, но, увы, ненадолго. – Можно попробовать продавать автографы за символическую сумму – однажды бросила Лидия, – тогда у нас появятся деньги на более приличное оборудование. – Ты с дуба рухнула?! Мы что, попса какая? – вскипел Чес. – А ты попробуй! Ты же хотел нормальный пульт на концерт. – Ну не так же! – Могу вычесть из основного бюджета и сидите тогда голодные! – Мы всегда найдëм, что поесть, и чего ты вообще нашими финансами распоряжаешься? – Во–во, совсем оборзела, – встрял Боб. – Тебя вообще никто не спрашивал! – огрызнулась Лидия. – Ага. Не подходи – убьёт. – Лорди! Не стоит, пожалуйста, сейчас не время, – Глэм попытался примерить на себя роль миротворца. Поздно. – Мымра! – Сам такой! – Я мымра? – хохотнул Чес. – Да ты хотя бы раз посмотрел бы в смету! – Отвали! Чё я там не видел? Мы же как–то жили без тебя и без платных автографов. – И выступали во всяких клоповниках. А если бы кое–кто пил поменьше… – Чес, – Глэм аккуратно поймал сестру за локоть, – вот здесь она точно права. Это крайне непродуктивные, но ощутимые траты. Лид, а ты не кричи, у меня уши закладывает. – Не у тебя одного, – доносилось из ритм-секции. – Напоминаю: вас вообще не спрашивали! – Лид, остынь! – Блин, вы сговорились? – За тебя же переживаем, – вздохнул Глэм. – Кстати, не безосновательно. Того и гляди циррознёшься, – вставил свои пять копеек Лорди. В кои–то веки Лидия была с ним полностью согласна. – Ну ладно, уговорили. Ради нового пульта я готов отказаться от лишних трёхста грамм вискарика! – Чес снова очаровательно улыбался и задорно глядел прямо в глаза. – Трёхсот! – не выдержала Лидия. Ишь, одолжение он сделал. Но как злиться на парня с такой милой улыбкой. К тому же, Чес снова запел, и тёплая волна музыки накрыла с ног до головы. Такое часто бывало. Лидия шипела от внезапно нахлынувшего негодования, косилась на часы, замечала, что время поджимает, бросала своих «Уродов» к великому их счастью и убегала в филармонию. Однажды, чтобы покончить с алкоголем в жизни Чеса, после афтерпати Лидия нарисовала себе под глазом здоровенный фингал. Спросонок незадачливый жрец Бахуса даже перепугался и начал было извиняться, но, чуть оклемавшись, тут же её раскусил – слишком хорошо знал, как должны выглядеть фингалы. Однако пить действительно стал меньше. Привычная система работала относительно исправно, пока не наметился конкурс в Вене, параллельно с туром группы. Лидия попросила больничный как раз в этот самый период, поскольку уже начинала падать. В местной поликлинике ставили анемию, говорили о переутомлении и авитаминозе. Она вспоминала суп из сайры и обречëнно вздыхала. – Швагенвагенс! – дирижёр нагнал её у входа в репетиционный зал, – у вас есть отличный шанс себя проявить. Грасовски и Гааль ещё долго будут отсутствовать, Вам впору занять место в постоянном составе. Я понимаю, Вы утомлены, у Вас какие–то сторонние дела, – он хмыкнул, бросив пренебрежительный взгляд на чёрные ногти, – но Вы благоразумная девушка и, надеюсь, сделаете правильный выбор. Лидия непроизвольно вздрагивала, когда еë звали по фамилии, и сейчас будто снова напомнили, кем она была и из чего выбирала. Конечно, дирижёр наслышан о Глэме, и даже ясно, от кого, но перейти Рубикон предстояло теперь ей. Здесь, в оркестре, она музыкант, ей не нужно скандалить и биться за каждый комплексный завтрак, здесь ей неплохо платят, здесь еë красный диплом нашëл своë применение. А там – Глэм, которого она предавала тысячу раз, там – неоперившиеся дурачки, за которыми нужен глаз да глаз, там Чес с бесячими манерами, постоянными спорами, но с милой улыбкой и хрипловатым чарующим голосом. Но ведь они обойдутся без неë, правильно? У них есть свой менеджер. Еë не просили. Глэм поймëт. Прочие причины – ерунда. Но там, в этой вонючей «Металлобазе», она будто на своëм месте, там она полезный, как ей кажется, элемент, а не альтистка из запасного состава. Она ни разу не задержалась здесь – всë там, там ей хотелось остаться, а здесь еë держат даже не из уважения к ней самой. Другое дело, здесь она получит новые награды, репутацию, имя. Там – неврастению. Она на своëм месте, но кто это видит? Кому она там нужна? Не те годы, чтобы слушать сердце в ущерб здравому смыслу. Хотелось плюнуть на анемию, извиниться и помчаться оформлять загранпаспорт. Лидия, не в силах смотреть на дирижёра, глянула в окно: Чес уже ждал еë, развалившись на мощной тополиной ветке. Дома, наверное, Глэм готовит похлëбку из консервов. В груди поднимается горячая волна. – Я ухожу. – Что? Вы отдаёте… – Я вполне отдаю себе отчёт. Уверена, вы найдёте лучших кандидатов. – Глупая Вы девчонка! – вскипел дирижёр, – Вы же столько труда вложили, чтобы здесь оказаться! Я взял Вас из уважения к Вашей фамилии, к Вашим былым заслугам и достижениям, а Вы… Вы будете кусать локти! Лидия только усмехнулась. Папаша был бы в восторге: его доченька тоже окончательно выбрала хлам. Наверное, она и сама скоро пожалеет. – Возможно, – кинвнула Лидия, – но у меня сейчас другие приоритеты. Прошу простить. Заявление на увольнение подписали быстро и легко. Подойти попрощаться никто не решился, разве что один контрабасист догнал еë не лестнице и, протянув бумажку со своим номером, пробормотал: – Вы смелая, мисс. Я, видите, ли в джаз, а он так давит, так давит... Вы восхищаете. – Ближе к теме, – устало сказала Лидия. – Если что, я к Вашим услугам, – протараторил музыкант и был таков. Бумажка на автомате была спрятана в визитницу и тут же забыта. Через пару дней Лидия тряслась в «Пантере» рядом с братом и ни о чëм не жалела. – Тебя не потеряют? – Глэм оторвался от дневника, – У вас должны быть какие–то ответственные гастроли. – Нет, не потеряют. – Да выгнали еë! – послышалось с переднего сидения. – Рули давай, пока руки есть! – рявкнула Лидия. – Точно выгнали! – Следи за дорогой, пока опять поворот не прое... Тьфу ты, не при дамах! Не пропустили! – встрял Чес. – Блин, серьёзно, почему не потеряют? – Я сама оттуда ушла. – Из филармонии? – Выгнали! – Я тебя убью! – Лидия дëрнулась вперёд, но Глэм вовремя схватил еë за руку. – Твою мать, опять поворот проехали! – Говорят тебе, смотри на дорогу! – Чес почти перелез на переднее сидение, – Чего лезете? – Это довольно сложно, совмещать два тура, не находите? – чуть успокоившись, сказала Лидия. – Так и ехала бы на скрипочке пиликать, – пробурчал Боб. – Я альтистка! – За дорогой смотрите! – Чес хлопнул рукой по колену. Больше попыток поговорить никто не предпринимал. В салоне гадко пахло бензином, «Пантерино» нутро раскалилось от злого майского солнца, в открытые окна залетали тучи бурой пыли. Лидия вспомнила концертный зал филармонии, угрюмые морды грифонов над дверями, похожие на крючконосое лицо дирижёра. Нет, нечего жалеть. – Пить хочется, – пожаловался Лорди. – К тебя на дверной полке есть бутылка с водой. Лорди оглянулся на вечную оппонентку: – Отравленная? – У меня нет столько денег, чтобы ещё и яды вам покупать. Но продолжишь выпендриваться – найду. На полчаса снова повисло молчание, было слышно только как Лорди жадно пьëт. – Поворачивать здесь или на следующем? – наконец спросил, наконец, Боб. – Я обвела все повороты, – отозвалась Лидия. – Так да или нет? – Да. – Лорди, глянь, где ближайшая заправка? Может, лучше туда? – Заправка будет по пути, – Лидия не отрывалась от созерцания пейзажа за окном, – Я отметила это тоже. – О, так похавать можно! – Чес, я заказала обед в гостинице к моменту приезда. Там есть кафе с лицензией, а здесь отравиться можно. Ближайший туалет, кстати, тоже будет в гостинице, но там три кабинки на коридор. У Лидии был план, составленный в ночь после увольнения и перепроверенный трижды ей самой и дважды Глэмом. Она знала, сколько стоит еда в среднем магазине каждого пункта тура, знала, где поворачивать, где спать, где умываться и сколько на это уходит времени в минутах. Она радовалась, что тур идëт как по нотам, что даже ошибки, пропуски поворотов, растрату денег она умудрилась предусмотреть. Она выкинула мысли об оркестре, как вчерашнюю газету, убеждая себя, что всë встало на свои места. Одно было непонятно: почему этого никто не видит? Она сделала достаточно, чтобы Лорди и Боб, наконец, заткнулись и слушали еë, чтобы Чес оценил еë вклад, чтобы Глэм понял: она втянулась, без неë никуда. Глэм, кажется, понимал, но с ним всë ясно: брат, как-никак; Чес был дружелюбен постольку поскольку, не более того, что наблюдалось обычно; Боб и Лорди едва еë переносили. И чего им всем надо? – Как думаешь, как оно всë пройдëт? – она тихо спросила Глэма. – Всë будет отлично, – улыбнулся тот, – Я знаю. – А как же! – не без гордости ответила Лидия. Пожалуй, иначе и быть не может: она же у руля. – Не лень же тебе всë планировать! – улыбнулся Чес, – У меня бы башка взорвалась. – Вот и занимайся своим делом. У тебя публика, музыка. – Тебе не скучно? – Нет, – Лидия сама верила в это. Некогда ей скучать. «Пантера» затормозила у простенькой гостиницы через полтора часа, когда городской асфальт уже успел накалиться до предела. От духоты и долгой дороги тянуло в сон, но он был решительно отвергнут: начиналась во всех смыслах горячая пора, пора подготовки к концерту. Насидевшись в машине, за оставшийся день никто даже не присел. Будто по лестнице, все неслись, едва переводя дух и не жалея ног, к вершине предстоящего выступления, чтобы после снова сигануть в разгорячëнную дорогой «Пантеру» и помчаться к новым горизонтам. Лидия, наскоро накрасившись в уборной, больше не прикасалась к палетке и вообще не вспоминала о себе, мечась между репетиционной точкой, менеджером и будущей сценой. Концерт, впервые в истории, должен снимать профессиональный фотограф, концерт, впервые в истории, посетит более тысячи зрителей, а это обещает принести славу и статус восходящих звёзд, поскольку площадка-то расположена в столице. Неприкаянные рокеры, дети провинциальной «Металлобазы» ждали его, как Золушка ждала первого бала. Менеджер и Лидия– крëстные феи, им следовало остаться за кадром, но ощущение собственной причастности к грядущему чуду будоражило не меньше ликующей толпы перед сценой. В зеркале на первом этаже гостиницы мелькнуло живое отражение растрëпанной, но счастливой девушки с ярким макияжем, но Лидия этого даже не заметила, а заметила бы – не узнала бы себя, так органично она влилась в общий бульон. Счастливое отражение мелькало то тут, то там, в стеклянных дверях, зеркалах, низких окнах первых этажей и грязных лужах, не замирая даже на время шоу: за звуком, освещением и спецэффектами Лидия следила, как неусыпный Аргус. Четыре сотни, наполнявшие залы в начале, за месяцы работы сменялись пятью, шестью, площадки становились всë солиднее, требовали больше внимания, и в бешеном концертном галопе терялись некоторые незначительные мелочи, как афтерпати, например. Лидия не считала нужным посещать такие мероприятия, а если и посещала, то не задерживалась слишком долго: бессмысленно трястись в толпе ей не хотелось, когда можно просто поспать в это время. Оказалось, кое-что она всë-таки проспала. Глэм почти ткнул еë носом: Чес, неестественно весëлый, с огромными, как у кота, зрачками, что–то курил у барной стойки. Лидию прошиб холодный пот. – Это что? – тупо спросила она. – Это кокаин. – Как долго? – Уже третий раз. – Ты мне не сказал раньше? – Ты спала. Я не хотел тебя будить и так пугать. – Ты пробовал с ним говорить? – Он обещал завязать, но пока что–то незаметно. Менеджер молчит, но я думаю, скоро он проведëт воспитательную беседу. – Как скоро! Ты хоть понимаешь, что нас ждëт?! – Лидия почти кричала. – Я надеюсь, рецидивов не будет. Я с ним говорил. – Ты совсем дурак? Послушает он тебя, как же! Хотелось подойти самой, но Чес был явно не в том состоянии, чтобы вести диалог. Всю следующую ночь Лидия рылась в медицинских справочниках, и убедившись, что без профессиональной помощи никак не обойтись, с утра принялась обзванивать клиники, выясняя условия и цену. Лорди нервно курил у «Пантеры», Чес, еле счастливый и хмельной полулежал на сидении, Боб ждал за рулëм, когда Глэм почти за уши оттащил сестру от телефонного автомата. – Мы опаздываем. – Плевать. – Я думал, тебя волнуют наши концерты, – было неясно, на какое из слов сделано ударение, так устало и грустно говорил Глэм. – Меня волнует наш придурошный дружок! – всхлипнула Лидия. Денег на ужин ей не хватит: всë сожрал проклятый автомат. – Передай Бобу, чтобы не стучал по рулю. Это не ритм, а какая–то околесица. – Как ты это отсюда слышишь? – Ты не единственный, у кого идеальный слух. – А телефон? – Тихо! – Лидия прижала трубку к уху: наконец-то соединили! – Алло, это клиника? Глэм терпеливо ждал за дверью, периодически цыкая на расшумевшихся парней. Лидия вышла на свет бледнее смерти. – Не потянем, – лаконично сказала она. Больше за всю дорогу не проронила ни слова. Надежды отоспаться прошли как с белых яблонь дым: кляня всë живое, Лидия оббегала все окрестности гостиницы, в которой остановились «Уроды» и с боем выпросила швейную машинку. На счастье, комната у неë была своя, шить можно было сколько угодно, никому не мешая. Разве что Глэм сунулся посреди ночи и, увидев, как сестра прилаживает пластмассовый жемчуг к сумочке из кожзама, спросил, тараща глаза: – Ты опять за старое? А если Чес узнает? – Мне плевать, что сделает твой Чес. Главное, чтобы он не сдох, – монотонно проговорила Лидия, не отрываясь от работы, – А ты что стоишь, как памятник Ришелье? Давай помогай! Глэм тяжело вздохнул, обернулся на двери, посмотрел на сестру и обречëнно побрëл к машинке. Так вместе с мерчом и записанными на кассеты квартирниками и концертами с чëрного входа по разным городам стали расходиться итальянская фирмá, куртки, которыми якобы укрывался от дождя сам Роберт Плант и потерянные и обретëнные вновь палетки Элиса Купера. К удивлению Глэма и радости Лидии, расходились хорошо. Радости прибавляло и то, что Чес так ничего и не узнал: он всë больше и больше отрывался от реальности, а брат и сестра вдвоëм неплохо шифровались. – Ты стала как зомби, прямо как Глэм когда–то, – Чес смеялся просто очаровательно, отгоняя от лица сизый сигаретный дым. Лидия нервно вздрогнула. Брату она давала отоспаться: всë–таки музыкант, ему выступать ещë. Не спал он когда–то давно, в прошлой жизни, когда конечной точкой каждого дня становился дом отца. – Ты бы попробовала поспать побольше. Уж фиг с ними, с нашими обедами. – Поспишь с вами, как же. Чес положил ей руку на плечо: – Да нет, правда. Чего ты себя так мучаешь? – А чего ты себя так мучаешь? Зачем ты употребляешь эту дрянь? – от плеча по всему телу разбежались жгучие мурашки. Лидия с трудом держала голос ровно. – Да так, – неопределëнно махнул рукой Чес, – Отдыхаю. А ты мечешься, мечешься. Всë тебе не сидится, Миледи. Спасибо, хоть на дело энергию тратишь. – Я всегда трачу энергию на дело. – Да нет, на полезное дело, а не на мошенство, как тогда. Лидия снова нервно вздрогнула. – Спасибо тебе, ты столько стараешься, – продолжал Чес, – Фигаро здесь, Фигаро там, прямо. В рекреации было пусто. Репетиция кончилась, уставшие музыканты расползлись по номерам. Лидия взяла из Чесовых рук сигарету, затянулась и громко закашлялась – эхо растрясло тëмный гостиничный коридор. – Что ты делаешь? – Пытаюсь успокоиться. – Лид, как можно! Мы с тобой знакомы пятый год, а ты так и не научилась у меня курить. А отчего ты хочешь успокоиться? – Твой бы друг травился бы всякой гадостью, я бы на тебя посмотрела. – Да не нагнетай! – Я бы вас загнала бы всех спать сразу после концертов, чтобы не страдали всякой ерундой, но боюсь, Лорди меня придушит. – Не придушит. Ты уже набила ему однажды морду. А если что, я тебя прикрою. – Даже если я загоню вас спать сразу после концерта? – Не загонишь, – Чес равнодушно затушил сигарету, – Ты слишком нас любишь, чтобы так ломать. – Было бы неплохо вас сломать из самых лучших побуждений. Я не хочу, чтобы ты пошëл по стопам Кобейна. – А ты, я смотрю, таскаешь нирвановскую футболку на выход. Они перестали быть выразительно орущими придурками. – Знаешь, что–то в них есть. Тем более, о мëртвых либо хорошо, либо никак. – Да, – вздохнул Чес, – даже не верится, что второй год уже пошëл, как Курт приставился. – Я не хочу, чтобы ты тоже... Приставился. Да ещë и так рано, – Лидия старательно отводила глаза. – Да что мне будет! Стреляться я не собираюсь. – Его к этому подтолкнули вещества. – Нервная ты, Лид. Знаю я, как успокоиться. Чес схватил его за руку и потащил к окну. – На пожарную лестницу перелезть сможешь? – Зачем? – Расслабиться. – Я в юбке. – И что? Темно уже, никто не увидит ничего. Давай–давай, погнали! Лидия удивительно покорно полезла вслед за Чесом. Он вскарабкался на крышу, подал руку, такую тëплую и приятную, что хоть совсем не отпускай. Тут же пришлось вспомнить, что этот самый Чес мотает нервы своими пристрастиями, громким смехом, дурацкими шутками и матерными словами – очарование немного отступило. На крыше ветер казался злее и холоднее. – Осторожно, Миледи, навернëшься! Костей не соберëшь. – Зачем мы здесь? – Да говорю же, успокоиться. – И тут же «костей не соберëшь»? – Терпение! – Чес снова махнул рукой и чуть не упал, Лидия вцепилась в его локоть бульдожьей хваткой. Дойдя до чердачного окошка, они остановились и сели на карниз. Прямо напротив колыхался старый высокий тополь. От ветра пахло озëрной водой. Чес весело болтал ногами. – Круто здесь, правда? – Что круто? – устало спросила Лидия. – Да вот, смотри! – Чес ткнул пальцем ввысь. Она подняла глаза. Желание и способность говорить моментально пропали. Над ними натянулось огромное чëрное небо, вышитое холодным ночным серебром. Белëсая полоса Млечного Пути протянулась ясно, будто в телескопе, через время и пространство. Звëзды равнодушно горели сейчас и, конечно, будут гореть после, для них короткий человеческий век даже не мгновение, но почему–то сейчас Лидия ощутила причастность к этим звëздам, к целой Вселенной как никогда раньше. Она сидела на самой краешке звëздной россыпи, на маленькой голубой планетке, на жестяной крыше безликого здания, но сидела не одна: рядом был Чес, и это он показал ей эти звëзды. – Как думаешь, когда мы умрëм, что будет? – послышалось в темноте. – Не знаю, – пожала плечами Лидия, – Но что-то будет. Она никогда ни во что не верила, но почему-то именно сейчас чëтко поняла, что что-то будет, и обязательно будет. Не для того они родились, и ни для того увидели Млечный Путь, чтобы просто кануть в Лету. Будто со звëздным светом Лидии в голову попал кусочек неземного откровения. Она очнулась, когда почувствовала живое тепло откуда–то сбоку. Повернула голову: Чес сидел близко–близко, деля на двоих свою косуху. – Круто, ты прав, – выдохнула она. – Что? – Небо... Чудное небо. Спасибо тебе. – Меньшее, что могу сделать для Вас, Миледи! – шутливо поклонился Чес и, чуть наклонив голову, серьёзно спросил: – Замëрзла? – Да, немного, – Лидия не узнала собственный тихий хрипловатый голос. – Пойдëм? – Чес выскользнул из косухи и снова подал руку. Они нырнули в чердачное окошко. – Лучше отсюда спуститься, чем по лестнице лезть, правда? – И ты ещë говоришь, что мне спокойно не сидится? – А разе оно того не стоило? – Я то же самое могу сказать о своих беспокойствах, – усмехнулась Лидия, прыгая на пыльный скрипучий пол. Они сели рядом на гору старых матрацев напротив окна, через которое был виден осколок бесконечного неба, и снова завороженно уставились наверх. Ничего больше не было и быть не могло, только Чес, Лидия, тесный пыльный чердак и огромное вечное небо в звëздах. Наверное, и чердак, и гора матрацев, и сам процесс созерцания тоже мог обратиться в вечность, если бы Лидию не разбудил громкий стук собственного сердца: она на миг повернула голову, чтобы посмотреть на единственного человека, с которым можно было разделить и косуху, и тихий вечер, и звëзды, в надежде, что тот всë так же смотрит в окно. Но он смотрел прямо на неë. Лидия, как ошпаренная, дëрнулась и чуть не упала. Наверное, сердце остановилось в этот момент, так тихо стало. – Ты чего? – Чес крепко ухватил еë за руку. – А ты чего на меня смотришь? – возмущëнно спросила Лидия. Меньше всего ей хотелось сейчас видеть Чеса-немузыканта, этого вульгарного и бестолкового оборванца, когда есть Чес-музыкант, такой удивительный и романтичный. – Ты красивая, – спокойно ответил тот, – Почему бы на тебя и не смотреть? – А небо? – А что небо? С тобой на него смотреть как-то... Приятнее. Впечатление такое, знаешь, яркое. – Почему ты мне никогда не показывал такое? – Лилия нервно накручивала локон на палец. – Когда, например? – Ну, когда мы только познакомились. – В те времена я бы с тобой в одном поле срать не сел. Ты же людей простых дурила, и вообще всë тебе было не так. А сейчас ты с нами носишься, помогаешь. Лидия была рада, что темнота скрыла нахлынувший румянец. – Спасибо за искренность. Они снова повернулись к окну и уставились вверх. Небо опускались всë ближе и ближе, обволакивая бархатной чернотой, по телу разливалось блаженное тепло. Лидия протянула свою руку вдоль Чесовой и почувствовала, как тот нежно сжал еë ладонь. Стало тепло-тепло, спокойно и легко, реальный мир разлетелся тысячью одуванчиков. Очнулась Лидия часа через четыре, лëжа на матраце в обнимку с Чесом в полной темноте, и, отдëрнувшись от него, как от огня, вскочила на ноги. Так. Ничего не было. Не-бы-ло! Ведь так? Ах нет, было. Было звёздное небо, косуха, глупые разговоры. Было всë, после чего нельзя было не признать один весьма неожиданный факт, но до того ли! У неë ещë работы непочатый край, Глэм, наверное, за двоих там отдувается, бедолага. Позорище! Лидия растормошила Чеса. – Пойдëм, спать пора. – А мы что делаем? – Мы валандаемся непонятно где. Пойдём, а то ещë выезд пропустим. Они легко спустились вниз по устойчивой лестнице от чердака, но Чес всë равно подал руку, а Лидия не без сожаления отпустила еë, и то только дойдя до номера. – Спокойной ночи, – пробормотала она, дивясь собственной глупой робости. – Спокойной, – улыбнулся Чес. Лидию снова ошпарило, и она нырнула в спасительную темноту комнаты. В номере обнаружился спящий Глэм, трогательно обнимающий швейную машинку. – А, это ты? – спросил он сквозь сон, – я закончил старое... Сегодня что шьëм? Майку Мика Джаггера или шорты Фредди Меркьюри? – Сегодня ты идëшь спать к себе, – строго бросила Лидия, – Спасибо за помощь, теперь моя смена. – А где ты была? – всë так де сонно пробормотал Глэм. – Неважно. Иди спать. – А тебе не страшно, что нас разоблачат? Чес может меня услышать. – Скажешь, что пил чай с вахтëрами, – взорвалась Лидия, – Блин, придумай что-нибудь! Я всë сделаю! Я завтра сама буду шить! – она всхлипнула и проглотила ком в горле. – Ты чего? – Мы его вылечим! – в запале продолжала она, – Он будет жить! – Ох, Лид, – Глэм крепко обнял сестру. Минут пять они простояли молча. – Лид, – начал он неуверенно, – не восприми в обиду, но зачем это всë тебе? Зачем мы тебе? – Ты издеваешься? – Нет, просто разве тебе это выгодно? Лидия подняла на брата злые красные глаза. – Ты идиот? Вы моя семья. Какая выгода! – У тебя уже была семья, которой ты была готова поклясться верности. – Это не семья. Семья – это место, где не страшно. – А тебе разве не было с нами страшно сначала? – Не говори чушь! С семьёй связывает не только привычка. – Я думал, ты и к нам привыкла, – Глэм засыпал на ходу. – Дурак! – прорычала Лидия. – Ты его любишь? – резко спросил он. – Кого? – Чеса. – Кто? Я?! Причëм тут вообще это? Ты мой брат, он твой друг, я даже Лорди и Боба готова терпеть, потому что они нужны тебе и... И ему. Привычка – это привычка, а меня ещë что-то держит, я думаю, ты понимаешь. Лидия потупила глаза и вдруг вскинулась: – Иди спать! Глэм вздохнул, усмехнулся тихонько и побрëл к себе, а Лидия села за машинку и уж не поднималась до самого будильника. Через полчаса после того, как ушëл брат, дверь снова заскрипела. Лидия оцепенела. Послышался заспанный голос: – Боб, ты спишь или как? – Или как. Лорди, твой топографический кретинизм дошёл до крайней стади, раз ты не можешь найти даже свою комнату? – А, это ты... Тебя, я смотрю, жизнь совсем ничему не учит? – Только попробуй хоть кому-нибудь рассказать. – А что? Тебе опять захотелось хорошего китайского чаю, Миледи? Лидия поморщилась: прозвище из уст Лорди звучало отвратительно. Да вообще дурацкое прозвище! Только Чес умудрялся произносить его нормально. Глэм, к счастью, всегда по имени звал и никак иначе. – Я не для себя. – А для кого же? – Лорди подошёл совсем близко. – Я думаю, мы все заинтересованы в том, чтобы наш солист не умер от передоза. – А, ты всë ещë надеешься, – он вальяжно облокотился на столик и вдруг вытянулся: – Так ты для Чеса? Ты думаешь, ещë можно? – Всегда можно. – А чай? – Да иди ты со своим чаем на ху... На хутор бабочек ловить! – Оу. Откуда такая лексика? – Не твоë дело. – Я могу помочь? – Что? – Лидия удивлëнно подняла брови. – Тебе нужна помощь? Я умею вязать. – Тогда подвяжи ворот вон той кофте. Это будущая Франция, как-никак. – Ого, какие замашки! – Лорди пододвинул табуретку к столу и молча принялся за работу. Через несколько минут Лидия ткнула локтем в бок нового компаньона: – Спасибо. – Что? – Ничего. Петельки потуже затягивай. Утро настало слишком быстро и казалось слишком обыденным после всего того, что случилось. Лидия быстро собралась, перепроверила все углы в комнате, надеясь отогнать навязчивые мысли, и спустилась вниз, где, как оказалось, еë уже ждали. Лорди, сбежавший под утро, понимающе кивнул. «Пантера», набитая доверху, рванула к покорению новых вершин. Концерт отгремел на славу, но Лидия всë равно чуть не уснула, подпирая дверной косяк лбом. Чес пел своим терпким, приятным голосом, от которого по спине носились табуны мурашек, Глэм, сияющий и растрëпанный, играл, чудом удерживаясь на земле, Боб бодро и аккуратно отбивал ритм, соблюдая золотую середину назло всем критикам. «Качество–то подросло, – подумала Лидия сонно, – и не без надлежащего руководства». Она даже не завидовала тому, что «Уроды» на сцене, согласно названию, а она – за кулисами. За кулисами бывает всë самое вкусное, вот и сейчас на неë набрëл очень представительный гражданин, производящий самое приятное впечатление своим строгим видом. – Вы не знаете, когда освободится солист? – ровно спросил он. – После афтерпати, – ответила Лидия почти благоговейно, – а что? Можете обратиться ко мне, я уполномочена его представлять. – Кем уполномочена? – Это имеет значение? – Вы менеджер? – Почти. Я его помощница. – Фанатка? – гражданин чуть насмешливо взглянул поверх очков. – Сестра. – Конечно, вы очень напоминаете гитариста. – Глэма. – Спасибо. Так вот, когда с солистом лучше говорить? – Лучше с утра, пока он трезвый и неуставший. А всё же Вы по какому вопросу? – Я пока знакомлюсь с их творчеством, и, должен признать, это очень приятное знакомство. – Спасибо, – Лидия немного смутилась, будто похвалили еë. – Мы ещë встретимся, – сухо сказал незнакомец и протянул визитку, – Меня зовут Поль. – Наслышана о Вас. Приятно познакомиться лично. Я Лидия, – она нарисовала на лице дежурную деловую улыбку, – Очень приятно. Спрятав визитку и распрощавшись с Полем, Лидия почувствовала вкус близкой удачи и поспешила дослушать концерт. После, на афтерпати, она забилась в угол, поближе к брату, чтобы спокойно переждать свой кошмар. На этот раз Чес не касался веществ – о нет! – но и совсем без развлечений оставаться не желал. Он сидел за барной стойкой, потягивая ядовито-зелëный коктейль и обнимая за талию какую-то вульгарную девицу. Она звонко смеялась, запрокидывая голову назад, болтала ногами и охотно поставляла белые плечики под поцелуи, которые следовали слишком часто и слишком обильно. Чес смотрел на неë голодными глазами, называл ласково и певуче «Лиза», притягивал еë к себе всë ближе, а Лидия была готова взорваться на месте от такой вопиющей наглости: это после того, что было вчера! После звëзд, после разделëнной на двоих косухи и после пыльного чердака! – Ты хочешь просверлить Чеса взглядом? – спросил Глэм. – Бабник! – прошипела Лидия, – Кобель! – она чуть не вскочила с места, но брат еë удержал. – Он всегда таким был, он обаятельный, – пожал плечами Глэм, – Он всегда в центре внимания, особенно женского. – Много он понимает! – А что он должен понять? Что ты в него влюбилась? – Кто? Я? – Лидия зарделась, – Причëм тут я! Это безнравственно, так часто менять пассий! Неужели нельзя провести свой досуг иначе? – Ты знаешь, какая есть альтернатива. – Вот именно! Никакой культуры! — она говорила уже не так живо, вспомнив, что для исключения «альтернативы» нужны деньги, и не малые. – Ладно, я пойду. Ты тоже можешь, если хочешь... – Спасибо, я побуду здесь. – Как знаешь, – буркнула Лидия и выскользнула за дверь. В самом деле, хорошо, что сегодня не употребляет. Радоваться бы, но как радоваться, если этот гад обнимается с какой–то шлю... Жертвой общественного темперамента. Глаза бы их не видели. Лидия быстрым шагом направилась к себе и чуть не сбила какого–то паренька с зелëной чëлкой. – Ах, – он всплеснул руками, – Глэм, это Вы? – Я так похожа на парня в юбке? – возмутилась бедная девушка. – Нет, не Вы...Жаль! Я так хочу попробоваться барабанщиком в группу! Я так восхищаюсь! Вы такие молодые и уже такие популярные! – У нас уже есть барабанщик, если Вы не заметили. Хотя, как я вижу, внимательность – это не Ваш конëк. – Да, есть немного, – паренëк покраснел, – И всë-таки, запомните меня, мало ли. – Много вас ходит, всех не упомнишь, – Лидия решительно зашагала дальше. – И всë-таки, – упорный барабанщик почти силой впихнул в еë руку бумажку со своим номером, – Возьмите! Передайте Глэму! – Иди ты! – буркнула Лидия, нервно суя номерок в карман. Ходят тут всякие! Подумаешь! Она вернулась в номер и почувствовала небывалое успокоение, только переступить порог. Одолженная на вахте машинка ждала на столике, окружëнная бумагами и планами, и воображение услужливо дорисовало одинокий вечер в компании тряпок, от чего захотелось выть. Тишина, внезапно обрушившаяся в уши после грохота рока, глушила, и Лидия включила радио на случайной волне. Чес - бабник и наркоман. Глэм предпочитает еë обществу шум вечеринки. Лорди знает еë тайну и, хоть и помог вчера, может спалить. Боб... Просто Боб. Бесит слегка, как обычно. Какие-то посторонние личности суют свои визитки, и ладно бы по делу, как Поль, но разве есть такому важному павлину серьëзное дело до провинциальной рок-группы? Спать хочется – сил нет, а ещë шить – не перешить. Да что ж такое! Через груду навалившихся усталости и отчаяния пробилась лëгкая, почти попсовая мелодия из радиоприёмника. – Ооо! Мы уже на половине пути! Ооо! Живя молитвами! Возьми мою руку, и мы сделаем это, клянусь! Ооо! Живя молитвами! Ерунда. Ничего не сделаем. Ничего не будет. А пути конца и края нет. Но бодрая мелодия всë упорнее точила камень тяжкой тоски своей непринужденностью и весëлостью, и Лидия сама не заметила, как начала отбивать ногой еë ритм. – Ооо! Живя молитвами! В конце концов, от простого нытья еë никому не стало лучше. Значит, нужно взять себя в руки. Мы сделаем это, клянусь, Лид, мы сильные. Ты сильная. И Лидия снова принялась за работу, надеясь, что действительно сможет всë это вывезти. Тем более, есть ради кого.