ГЛАВА 12: ОЖИДАНИЕ ПРИЗРАКА

ИЗ СЛУЖЕБНОГО БЛОКНОТА Т. НОТТА (ШИФР «ОМЕГА», ЗАПИСЬ БЕЗ ДАТЫ) Состояние: Ожидание. Бездействие. Это пассивная форма пытки. Время потеряло линейность. Каждая минута растягивается в час, каждый час — в вечность. Я выполняю рутинные обязанности. Подписываю бумаги. Отвечаю на вопросы. Мои руки двигаются, мой голос звучит. Внутри — вакуум. Сквозняк, который гуляет по выжженным залам моей совести. Объект ожидания: Известие. Любое. О том, что проблема «решена». Или о том, что всё пошло наперекосяк. Оба варианта ужасны. Первый превратит меня в убийцу. Второй — в провалившегося заказчика, которого сдадут первым. Наблюдение за целью (непреднамеренное): Грей. Он всё так же тих, незаметен, эффективен. Он не подозревает. Или подозревает? Его взгляд иногда задерживается на мне на долю секунды дольше, чем нужно. Он чувствует угрозу? Или это мне мерещится? Параноидальная петля затягивается: я наблюдаю за ним, ожидая, когда его устранят, и в каждом его движении вижу намёк на то, что он знает. Внешнее давление: Эверард держит дистанцию. Никаких встреч. Только один сухой меморандум: «Ждите. Держитесь в рамках.» Макдафф не появляется. Затишье перед бурей? Или они все уже знают и ждут, когда я сам себя уничтожу? Внутреннее давление: Образ отца. Не живой, не говорящий. Статичный. Как фотография. Он сидит в своём кресле у камина и смотрит в никуда. Я продал остатки своей души, чтобы это изображение не поменялось на фотографию тюремной камеры. Стоило ли? Вопрос без ответа. Ответом будет кровь. Единственный контакт с реальностью: Память. Не Пэнси сейчас (она стала ледяной и далёкой, как и договорились), а память о том последнем контакте. Её слова о «зеркале». Я начинаю видеть это зеркало. В отражении — человек с безупречным пробором и пустыми глазами. Глазами заказчика. Следующий шаг: Ждать. И стараться не сойти с ума, пока ждёшь. Продолжать быть архивариусом. Это единственная оболочка, которая ещё держит меня в форме.

***

      Дни слились в одно серое, липкое месиво. Теодор функционировал на автопилоте. Его тело приходило в отдел, сидело за столом, водило пером. Его разум витал где-то на окраине реальности, пригвождённый к одной мысли: Он ещё жив. Или уже нет?       Он ловил себя на том, что подсознательно ищет Грея взглядом. Утром — зашевелится ли он за своим столом? В обед — выйдет ли в столовую? Каждый раз, видя эту серую, сгорбленную фигуру, Теодор испытывал приступ странного, извращённого облегчения. Ещё не время. Ещё не случилось. А следом — удушающую волну вины. Он желал смерти этому человеку. И боялся, что его желание сбудется.       Грей, казалось, ничего не замечал. Он был погружён в свои журналы. Как-то раз их взгляды встретились у стеллажа с формулярами. Грей кивнул вежливо-равнодушно и прошёл мимо. Теодор почувствовал, как по его спине пробежал ледяной пот. Он не знает. Он идёт на смерть, и не знает.       Однажды вечером, когда Теодор задержался, пытаясь заглушить внутреннюю тревогу работой, Грей тоже не ушёл. В тишине подвала был слышен только скрип его пера и тиканье часов. Потом Грей встал, потянулся и, проходя мимо стола Теодора, негромко сказал, не глядя на него:       «Странная штука — архивы. Вроде как мёртвое место. А на самом деле — самое живое. Здесь каждое число, каждая подпись — это чей-то поступок. Чья-то надежда. Или чей-то страх. Интересно, что скажут о наших подписях те, кто будет разбирать эти бумаги через сто лет?»       Теодор замер. Это была не колкость. Это была… эпитафия. Произнесённая тем, для кого она предназначалась.       «Нас не будут разбирать, — хрипло ответил Теодор. — Мы — пыль. Мы — прослойка между важными событиями.»       Грей остановился, наконец посмотрев на него. Его обычно пустой взгляд был неожиданно ясным и грустным.       «Пыль — это тоже часть истории, мистер Нотт. Иногда именно пыль рассказывает, чем на самом деле дышали в этой комнате.» Он слегка кивнул и ушёл, его шаги затихли в коридоре.       Теодор долго сидел, глядя в темноту за окном. Фраза «чем на самом деле дышали» отдавалась в нём леденящим эхом. Он дышал страхом и предательством. И это уже въелось в эти стены.       На третий день ожидания его нашла Пенелопа. Не в отделе, а возле выхода из Министерства. Она шла рядом, не глядя на него, её лицо было закрыто капюшоном.       «Контракт принят, — сказала она тихо, ровно. — Исполнитель выйдет на связь для уточнения деталей о цели. Твоя задача — описать график, привычки, маршруты. Ничего больше. Ты встречаешься с посредником завтра. «Кафе де Флер» на набережной. 19:00. Ты будешь пить кофе. К тебе подсядет мужчина с газетой «Обсервер». Скажешь кодовую фразу: «Жду дождь, а светит солнце». Он передаст тебе конверт с инструкциями по связи. Ты оставишь под салфеткой описание Грея. Всё.»       Она говорила как диктор, зачитывающий прогноз погоды. Никаких эмоций.       «Пэнси, я…»       «Не начинай, — она резко обернулась к нему, и в её глазах бушевала буря, которую она тщательно скрывала под льдом. — Ты сделал выбор. Я тебе в этом помогла. Теперь будь профессионалом до конца. Не рыдай. Не сомневайся. Просто сделай то, за что уже заплачено. Потому что если ты сейчас слетишь с катушек, они придут за мной первой. Понял?»       Он понял. Она была в опасности из-за него. И это знание было горше любой моральной муки.       «Понял, — выдохнул он.       Она кивнула и быстро зашагала прочь, растворившись в толпе. Он остался один, с тяжёлым, как свинец, знанием, что завтра он передаст палачу последние детали, которые тому понадобятся, чтобы найти и убить Дамьена Грея.       Встреча прошла именно так, как она описала. Кафе было уютным и невинным. Мужчина с газетой оказался немолодым, с умными, усталыми глазами. Он не выглядел убийцей или бандитом. Он выглядел бухгалтером. Возможно, он им и был. Бухгалтером смерти.       Теодор прошептал фразу. Мужчина кивнул, незаметно сунул ему под край стола тонкий конверт. Теодор, руки у него почти не дрожали, достал из портфеля сложенный листок — расписание Грея, которое он составил за последние дни наблюдений (маршрут от работы до дешёвой съёмной квартиры в Кеннингтоне, привычка заходить за хлебом в одну и ту же пекарню по средам, отсутствие заметных связей или хобби). Он положил листок под салфетку. Мужчина взял салфетку, будто вытирая губы, и листок исчез.       «Хорошего вечера, — сказал мужчина и ушёл.       Теодор сидел ещё полчаса, допивая холодный кофе. Он только что подписал смертный приговор. Окончательно. Теперь оставалось только ждать, когда принесут весть об исполнении.       Весть пришла через два дня. Но не та, которой он ждал.       Утром по Министерству пополз слух: нападение. Ночью. В малолюдном переулке недалеко от Кеннингтона. Жертва — сотрудник Министерства. Состояние тяжёлое, доставлен в Св. Мунго. Подробностей нет.       Теодору стало физически плохо. Он побежал в туалет и его вырвало. Потом он умылся ледяной водой, глядя на своё бледное, искажённое отражение в зеркале. Сделано. Свершилось. Он мёртв. Или умирает. Я убийца.       Он вернулся за свой стол, пытаясь дышать. Через час в отдел ворвался взволнованный младший клерк: «Слышали? Говорят, это тот самый новенький, Грей! Его избили, чуть не добили! Полиция магов и авроры уже там!»       Говорят… чуть не добили.       Он не умер. Операция провалилась. Наёмник не справился. Или… Грей оказался крепче, чем все думали. Теодор сидел, сжимая края стола так, что пальцы побелели. В его голове звучал только один вопрос, дикий, эгоистичный и спасительный: А дознаются ли до меня?       И тут же, как удар хлыста, пришла весть от Эверарда, будто тот услышал его панику:       «Провал. У исполнителя были инструкции в случае провала. Он уже нейтрализован. Улики ведут к нему. К вам — только если вы сами в чём-то сознаетесь. Сидите тихо. Работайте. Вы ничего не знаете.»       Это был приказ. И обещание. Исполнитель-наёмник «нейтрализован». Мёртв. Ещё одна смерть на его совести, пусть и косвенная. Но цепочка до него, вроде бы, оборвана.              Теодор попытался встроиться в роль ничего не знающего коллеги. Он даже спросил у начальства, не нужно ли чем-то помочь, выразил формальное беспокойство. Его игра была безупречной. Внутри же всё горело.       На следующий день пришли подробности, которые добили его окончательно. Не через слухи. Через срочный вызов к Эверарду.       Лицо Эверарда было пепельным. В его кабинете пахло не лавандой, а чем-то едким, похожим на страх.       «Грей жив, — сказал Эверард без предисловий. — Чудом. Но это не главное. Главное — кем он оказался.»       Теодор молчал, не в силах вымолвить слово.       «При нём нашли… его опознали по приметам. Скрытым. Он не просто агент Аврората. Он — Драко Малфой. Сын Люциуса. Под прикрытием. И теперь он в коме в Св. Мунго, а вокруг него поднялся такой шум, что заглушить его невозможно. Кингсли в ярости, требует ответов. И они будут искать. Не того наёмника-неудачника. Они будут искать того, кто на Малфоя охотился.»       Теодор почувствовал, как пол окончательно уходит у него из-под ног. Драко Малфой. Его старый… что? Сокурсник? Не друг. Не враг. Профиль из прошлого. И он, Теодор, отдал приказ на его убийство.       «Что… что мне делать?» — его голос был шёпотом.       «Ничего. Абсолютно ничего. Но будьте готовы. Если их расследование хоть на йоту приблизится к вам… если появится малейшая угроза проекту… вам придётся исчезнуть. Или стать козлом отпущения. Вы понимаете?»       Теодор понял. Он был расходным материалом. Его использовали, чтобы ударить по Малфою и Аврорату, а теперь, если что-то пойдёт не так, его выбросят, как использованный шприц.       Он вышел из кабинета и пошёл куда глаза глядят. Он не помнил дороги. Он вспоминал лицо Драко — не Грея, а того, старого, надменного мальчишки из Слизерина. Вспоминал их последний взгляд в подвале. «Пыль… рассказывает, чем дышали.»       Теперь Драко Малфой лежал в коме. И он, Теодор Нотт, был тем ядовитым воздухом, который его чуть не убил.       Он не пошёл к Пенелопе. Не смог. Вместо этого он пошёл к отцу. Нарушив все правила, без предупреждения. Стражи у коттеджа, увидев его дикий вид, пропустили его почти без слов.       Тракт Нотт-старший сидел в своём кресле. Увидев сына, он не удивился. Он просто посмотрел. И всё понял.       «Ты запачкался, сынок, — тихо сказал старик. Не вопрос. Констатация. — По самые уши.»       Теодор опустился на колени перед креслом, спрятав лицо в складках отцовского халата. Он не плакал. Его трясло.       «Я не знал… что это он… я не хотел…»       «Хотел или не хотел — не имеет значения, — голос отца был усталым, но твёрдым. — Ты нажал на спуск. А в нашей жизни, сын, курок всегда имеет отдачу. Теперь придётся держать удар. Или падать. Но падать — уже не как Нотт. Как тень. Решай.»       Теодор поднял голову. В глазах отца он не видел прощения. Видел суровую, безжалостную ясность воина, который сам прошёл через ад и знал его правила. Выжить любой ценой. Даже ценой сына.       «Я… я постараюсь держать удар.»       Отец медленно кивнул и положил руку на его голову. Жёстко, почти болезненно. «Тогда иди. И делай то, что должен. Забудь, что был сыном, наследником. Будь инструментом. Инструменты не чувствуют вины. Они — просто выполняют функцию.»       Это было последним, самым страшным напутствием. Перестань быть человеком. Стань вещью.       Теодор ушёл. Вернулся в свою пустую квартиру. Сел на пол в темноте. Ждал. Ждал стука в дверь, который будет означать, что за ним пришли. Ждал, что его арестуют за покушение на аврора. Ждал возмездия.       Но стука не было. Был только тихий, всепоглощающий гул вины и ужаса в его ушах. И понимание, что самое страшное уже случилось. Он пересёк последнюю черту. И даже если его никогда не накажут по закону, он уже отбывает пожизненный приговор — в собственной душе, которая теперь была не архивом, а тюремной камерой с одним заключённым: призраком Драко Малфоя, который смотрел на него пустыми глазами Грея и повторял: «Чем дышали в этой комнате… чем дышали…»       Конец близился. И он знал, что когда он наступит, это будет не освобождением, а лишь сменой декораций в этой камере.