ГЛАВА 13: ПАДЕНИЕ СТЕН

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА № 447/В (ПРОДОЛЖЕНИЕ) Дата: 15 ноября 2001 г., 04:30. Ведущий допрос: Кингсли Бруствер Присутствует: Аврор Г. Дж. Поттер (наблюдатель). <ВОЗОБНОВЛЕНИЕ ЗАПИСИ> Кингсли: Мистер Нотт, вы утверждаете, что не знали о личности Дамьена Грея. Но ваши действия — слежка, составление его расписания, передача этих данных через третьих лиц — указывают на глубокий, продуманный интерес. Интерес, который закончился попыткой убийства. Нотт: Я составлял расписание как старший коллега. Для… эффективного распределения задач. (Пауза, 8 секунд.) Вы же проверяли мой рабочий журнал. Всё задокументировано. Кингсли: Ваш «рабочий журнал» — образец педантичности. И идеальное прикрытие. Как и эти. (На стол падает стопка пергаментов — копии актов с подписями Нотта, рядом с ними лежат оригиналы, добытые из тайника в его квартире. На оригиналах — следы «Чернил Забвения», видимые под специальным светом. Исправления очевидны.) «Чернила Забвения», мистер Нотт. Вы не только исполняли приказы. Вы подчищали историю. Для кого? Нотт: (Молчит, смотрит на исправленные документы. Лицо каменное, но мышца на щеке дёргается.) Я архивировал. Иногда… исправлял ошибки предыдущих архивариусов. Для чистоты отчётности. Поттер (впервые вмешивается, голос тихий, без эмоций): Чистота отчётности. Интересная формулировка. А как насчёт чистоты совести, Нотт? Когда ты передавал маршруты Малфоя тому парню в кафе? Ты думал о «чистоте отчётности»? Нотт: (Вздрагивает, услышав имя «Малфой» из уст Поттера. Отводит взгляд.) Я не знал, что это Драко. Мне сказали, что Грей — шантажист, угроза проекту… проекту восстановления. Кингсли: Какому проекту? Назовите имя. Нотт: (Сжимает кулаки. Глаза бегают по стенам, как у загнанного зверя.) Я не могу. Вы же понимаете. Они… у них есть рычаги. Поттер: У них? Или у него? Эверард уже даёт показания. Под защитой. Он называет вас «нестабильным агентом», который вышел из-под контроля и действовал в личных интересах, пытаясь скрыть свои махинации с артефактами. Он предоставил… весьма убедительные доказательства вашей «инициативы». Нотт: (Лицо окончательно белеет.) Он… лжёт. Это был его приказ. Его система! Кингсли: Система, мистер Нотт, — это документы. А документы у нас ваши. С вашими подписями. С вашими исправлениями. Эверард лишь курировал «Комитет Восстановления». А вы… вы были его испорченным инструментом. Который решил заняться фрилансом. (Он отодвигает стул, встаёт.) У нас есть достаточно для передачи дела в Визенгамот. Измена, коррупция, подлог документов, соучастие в покушении на убийство аврора… Ваш отец, я полагаю, будет разочарован. Но, возможно, ему будет легче в Азкабане, чем знать, что его сын — наёмный убийца и фальсификатор. (ЗАПИСЬ ПРЕРЫВАЕТСЯ НЕРАЗБОРЧИВЫМИ ЗВУКАМИ, СТУКОМ, ГЛУХИМ ВЗДОХОМ)

***

      Арест был тихим, почти вежливым. Они пришли на рассвете, в тот самый день, когда Теодор понял, что ждать больше нечего — стены его безупречного архива рухнули. Не авроры в боевом облачении, а те же двое людей из внутренней безопасности. На этот раз их лица были не бесстрастны. В них читалось холодное презрение.       «Теодор Нотт, вы арестованы по подозрению в ряде преступлений против Министерства Магии. Имеете право хранить молчание. Ваши слова будут использованы против вас.»              Они провели его по пустым коридорам. Никто не видел. Или все сделали вид, что не видят. Его мир — мир бумаг и печатей — предал его молчанием.       Допрос вёл не Кингсли сразу. Сначала были часы в холодной камере предварительного содержания. Затем — серия коротких, жёстких бесед с разными следователями. Они бросали в него фактами, как камнями: «Артефакт „Глобус Мнемозины“, списанный вами, был обнаружен в частной коллекции в Цюрихе.» «Транспортные накладные, которые вы „исправили“, ведут к фирмам-однодневкам, связанным с семейством Макдафф.» «Ваши личные пометки, мистер Нотт… очень откровенны. „Если каждый день подправлять прошлое…“ Интересная философия для архивариуса.»       Они методично сдирали с него слой за слоем его защиту — его безупречность. И с каждым содранным слоем обнажалась гниющая, трусливая суть.       Главный удар нанёс Поттер. Он вошёл в комнату допроса не как мститель, а как усталый профессионал, который видит подобное слишком часто.       «Он жив, — сказал Поттер первым делом, садясь напротив. — Драко. Выйдет из комы. Врачи говорят, что память может восстановиться. Вся.»       Теодор не знал, было ли это правдой или ложью, чтобы его спровоцировать. Но эти слова сломали последний внутренний оплот. Не страх за себя. Что-то другое. Стыд? Ужас перед тем, что жертва выживет и посмотрит ему в глаза?       «Я не хотел…» — начал он, и голос его сорвался.       «Хотел или нет — уже не важно, — Поттер откинулся на стул. — Важно, что ты сделал. И для кого. Эверард сдал тебя, Нотт. Весь «Комитет Восстановления» теперь — герои, разоблачившие «гнилое яблоко» в своих рядах. Макдафф открещивается от всего, ссылаясь на «злоупотребления среднего звена». А ты… ты остаёшься единственным, у кого на руках все карты. И все трупы. Настоящие и бумажные.»       Он положил на стол ту самую папку — «личные пометки», его блокнот с шифром «Гелиос» и «Омега». Его исповедь. Его оружие. Теперь оно было у них.       «Есть один путь, — тихо сказал Поттер. — Не к свободе. К… меньшему злу. Ты даёшь показания. Полные. Под сывороткой правды. На Эверарда. На систему «Великого Забвения». На схему с артефактами. На связи с Макдафф. Ты становишься свидетелем. Главным свидетелем.»              «А отец?» — выдохнул Теодор.       «Домашний арест останется. Но это лучше, чем Азкабан. А ты… ты исчезнешь. Новое имя. Новое лицо. Но твоё слово, твои доказательства останутся. И пока они будут висеть дамокловым мечом над Эверардом и ему подобными, с твоим отцом ничего не случится. Это сделка.»       Это была не победа. Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. Он становился призраком, чьё единственное предназначение — быть угрозой в чужих руках. Но в этом был шанс для отца. Единственный.       «Я… — он попытался сглотнуть, но во рту было сухо. — Я согласен.»       И тогда началась настоящая работа. Дни и ночи протоколов, очных ставок с документами, магнитофонных записей его показаний. Он выкладывал всё. От первого чаепития с Эверардом до последней встречи с посредником. Он назвал имя Пенелопы. Не как соучастницы, а как «канала связи, использованного под давлением». Он дал им все шифры, все тайники, все следы «Чернил». Он перестал быть Теодором Ноттом. Он стал источником «Узел-Н».       В один из таких дней, между допросами, к нему в камеру пришла Пенелопа. Её провели под конвоем. Она выглядела бледной, но собранной. На ней было простое платье, без намёка на роскошь.       Они смотрели друг на друга через стол. Стражник стоял у двери.       «Ты всё рассказал, — сказала она не спрашивая.       «Да.»              «И про меня.»       «Да. Но как жертву. Как… про ту, кого я втянул.»                    Она горько усмехнулась. «Какая забота. Значит, мне грозит лишь позор и вечное подозрение. А не тюрьма. Спасибо, милый.»       «Пэнси, я…»       «Заткнись, — её голос дрогнул. — Просто заткнись. Ты сделал свой выбор. Я сделала свой, когда помогла тебе. Мы квиты. Только теперь у меня нет ни интересной игрушки, ни репутации. Зато есть история, которую я никогда не смогу продать.» Она встала. «Прощай, Теодор. Или как тебя там теперь будут звать. Надеюсь, тебе будет так же скучно в твоём новом небытии, как мне будет без твоего старого пафоса.»       Она ушла, не оглянувшись. Он знал, что это последний раз, когда он видит её. Настоящую её. Ту, что знала его секреты и хранила их не из страха, а из… чего-то, что они так и не назвали.       Последним этапом была встреча с отцом. Её устроили в нейтральной комнате в Министерстве, под наблюдением. Нотт-старший казался ещё более сморщенным, но в его осанке была прежняя, несгибаемая сталь.       «Говорят, ты торгуешься, — сказал отец, не здороваясь.       «Я обеспечиваю твою безопасность.»       «Безопасность? — старик фыркнул. — Ты обеспечиваешь мне пожизненный позор. Сын-предатель, сдавший своих покровителей. Сын-дурак, попавшийся на жадности. Какая уж там безопасность.»       «Отец, они бы тебя…»       «Они бы меня убили? Возможно. Но я умер бы как Нотт. А теперь… теперь я выживу как призрак, которого все будут презирать. Спасибо, сынок.»       Это было жестоко. Но это была правда. Теодор опустил голову.       «Прости.»              «Не за что прощать, — отец встал, опираясь на трость. — Ты поступил как выживалец. Просто оказался не очень хорошим выживальщиком. Запомни одно: с этого дня для меня тебя нет. Ты мёртв. И постарайся не оживать. Ради нас обоих.»       Он вышел, не обернувшись, не пожав руки. Дверь закрылась. Теодор остался сидеть, глядя на пустой стул. Теперь он был призраком для всех. Для отца. Для Пэнси. Для самого себя.       Через неделю ему объявили приговор. Результат сделки.       Полное и безоговорочное сотрудничество со следствием.       Смена личности и исчезновение.       Пожизненный запрет на использование магии (кроме базовых бытовых чар под наблюдением).       Отец остаётся под домашним арестом, но под защитой государства (то есть под колпаком у Аврората).       Любая попытка выйти на связь с прошлым — аннулирует сделку.              Его вывели через чёрный ход. Посадили в неотмеченную карету. Повезли. Куда — он не знал. Он смотрел в окно на уходящие огни Лондона — города, который он пытался «забыть» по чужим приказам, а в итоге забыл сам себя.       Он больше не был архивариусом. Он был документом. Живым, дышащим документом, подшитым к делу об «Узле Нотта». Его слова будут висеть над Эверардом, над Макдафф, над всей гнилой системой. Он стал оружием в чужих руках. Оружием против Забвения.              Но для себя он был уже ничем. Только тихим эхом в пустоте, шепчущим нараспев: «Чем дышали в этой комнате… чем дышали…»       И ответ был простым, как приговор: Страхом и Предательством.