О грехах и тайнах

Леонардо целиком покрывал пот, его тело и постель были мокрыми насквозь. Он метался в как лихорадке, пытаясь избавиться от очередного кошмара или, как он сам их называл, своих Ночных Ужасов. Потому что именно таковыми они и были: наполненными ужасом воспоминаниями о его пленении. Он хрипло шептал, все еще спя, стараясь изгнать монстров, пожиравших его сны. Тех самых монстров, которых он так упорно гнал прочь, когда мог полностью контролировать свой разум и воображение. Его сердце бешено колотилось, пока он цеплялся за края узкой кровати. Казалось, они снова пытались убить его. Он ощущал иглы, пронзающие его кожу, ножи, режущие его живую плоть, синяки от тупых предметов, которыми его избивали, когда он пытался сбежать из крошечной камеры. Он чувствовал, как суставы выворачиваются один за другим. Его мозг вздрогнул, когда знакомый до боли разряд парализующего электричества пронесся по его рукам и ногам из-за чипа, вживленного ему в голову. Это было болезненное напоминание о том, что он был, есть и всегда будет их. Он ощущал, как судороги терзают его тело, как хаотично и неконтролируемо дергаются его конечности, пока охранники, наблюдавшими за ним, продолжали его игнорировать. Все было реально. Все это происходило снова. Он снова видел ее лицо. Лица их обеих, но почему-то его истерзанный кошмарами разум выбрал мучать его только образом младшей девочки этой ночью. Он видел ее крошечное детское личико, окруженное светлыми кудряшками, ниспадающими на ее миниатюрные плечики. Ее глаза, глубокие и синие, как лунный свет, отражающийся в лагуне, проникали прямо в его душу, насмехаясь над ним. Он видел ее маленькую ручку, сжимаемую его грубой, сильной ладонью, когда он говорил ей, что все будет хорошо. Он слышал ее звонкий, высокий смех, когда рассказывал ей истории о своих шутниках-братьях, лишь бы как-то скоротать время в плену. Он видел ее детские зубки, когда она улыбалась и теснее прижималась к нему... А потом он слышал ее пронзительный крик, от которого кровь стыла в жилах. Он слышал, как она истошно визжала, пока они мучили ее. Она была всего лишь ребенком, всего лишь маленькой девочкой. Она была… Нет… Нет… НЕТ! С резким рывком Леонардо подскочил вверх и рухнул на пол рядом с кроватью, мгновенно приняв боевую стойку, готовый атаковать невидимого врага. В ту же секунду он понял, насколько глупо себя ведет: в его доме… в его комнате… врагов не было. Он был один. Но все же его сердце продолжало бешено колотиться в груди, а конечности подрагивали от призрачной боли давно пережитых пыток. — Возьми себя в руки, Лео. Соберись, — прошептал он сам себе, пытаясь выровнять дыхание. — Просто дыши… Просто дыши. Медленно он опустился обратно на кровать. Его тело дрожало, а руки крепко сжимали голову, в попытке вытеснить воспоминания. Он осторожно провел пальцами по небольшому бугорку на затылке — месту, где был вживлен чип. Он не мог его вытащить, хотя, видит Бог, он пытался. Когда он только сбежал из плена, он изо всех сил пытался избавиться от этого проклятого куска металла, причинявшего ему столько боли, но безуспешно. Чип был прочно прикреплен к его мозгу. Ничто, кроме сложнейшей операции на мозге, не могло помочь избавиться от этой дряни. Может быть, Дон смог бы это сделать… Возможно. Но Лео не собирался нестись к Донателло и раскрывать ему свои секреты только ради избавления от крошечной шишки на затылке. Если правильно завязать узел на его синей маске, то этот бугорок оставался незаметным — и таким он и был с момента его возвращения для его братьев и Сенсея. В конце концов, с момента побега чип больше не причинял ему боли, а значит, по логике Лео все было в порядке. Только через десять минут непрерывных уговоров дышать и заставлять себя успокоиться ему это наконец удалось. Его суставы ломило, а в желудке болезненно крутило. Прежде чем он осознал свои действия, его ноги сами понесли его из маленькой комнаты вниз по коридору, в ванную. Как только он влетел внутрь, он захлопнул за собой дверь и запер ее, прежде чем ослабшее тело рухнуло на холодную плитку их просторной ванной. Он лишь успел нащупать крышку унитаза и откинуть ее, когда его желудок вывернуло. Его тело вновь начало содрогаться, пока его тошнило. Все, что он съел за прошедший день, вновь оказалось снаружи. Он вцепился в края сиденья так крепко, что его костяшки побелели, приобретя болезненный желтоватый оттенок. После того как он закончил, он лег на бок, лицом к двери, пытаясь прийти в себя. Он положил свою тяжелую голову на холодную плитку, пытаясь облегчить ноющую боль. Леонардо уже привык к этому. Привык к ужасающим флешбекам или, как в случае с сегодняшней ночью, Ночным Ужасам, и к тому, что его тошнило всем, что он съел. Это еще не худшее, — подумал он, — худшее еще впереди. Это был уже второй раз на этой неделе, и сегодня была только среда, или, может быть, уже четверг. Он не посмотрел на часы, когда в панике побежал в ванную. Он был дома совсем недолго, а эти приступы повторились уже почти в двадцатый раз. Все это превращалось в ужасную традицию. Три стука в дверь заставили его вздрогнуть. Голова Лео дернулась, когда он приподнял ее от холодной плитки. Он был сбит с толку. Его братья никогда не слышали его ночных кошмарных шептаний, или как он мчится в ванную, молясь успеть к унитазу, прежде чем его вырвет. Либо они действительно его не слышали, либо слышали и их это просто не заботило. — Эй! Бесстрашный, ты в порядке? — послышался грубый, сонный голос Рафаэля за дверью, интересующегося, все ли с ним в порядке. Нет, на самом деле он не был в порядке, и в целом не был в порядке уже, казалось, много лет. Но Рафаэль не должен был об этом знать. Он, Леонардо, уже успел доставить достаточно беспокойства черепахе в красном, когда не вернулся домой после шести месяцев тренировок. Прочистив горло, все еще лежа на боку, он заговорил самым ясным голосом, который только мог исполнить. — Да, Рафаэль, я в порядке. Можешь вернуться в постель, — Лео должен был признать, что он сам почти себе поверил, судя по тому уверенному голосу, который ему удалось из себя выдавить. Ручка двери дернулась, но осталась запертой, когда Раф снова забарабанил в дверь. — Ты не звучишь в порядке. Открой, Лео. Дай мне на тебя посмотреть, — и он снова начал испытывать дверной замок. Лео мысленно застонал и глубоко вздохнул. Будь то ад или наводнение (что, учитывая жизнь в канализации, было крайне вероятно), он не собирался открывать эту дверь. Он не позволит Рафу увидеть его слабым и распростертым на холодном полу ванной, с остатками еще не смытой рвоты в унитазе. Вместо этого Леонардо ничего не сказал своему нетерпеливому брату. Он только молился любому существующему богу, чтобы у него не случился приступ прямо здесь, на полу, перед Рафом, все еще не знающим о его болезни. Но молитвы были тщетны, потому что он уже знал, как обычно проходят эти ночи. После рвоты он всегда возвращался в свою комнату, умудряясь успеть упасть на кровать, прежде чем его настигнет новый припадок. Никогда его братья или сенсей не слышали, как он бьется в конвульсиях в своей комнате. Он никогда не хотел этого. Он не хотел их беспокойства или сочувствия. Он просто хотел страдать в тишине... Это было наименьшее, что он мог сделать в качестве наказания для себя, чтобы искупить то, что они сделали — нет, что он сделал — с той маленькой девочкой... — Черт возьми, Лео! Открой эту проклятую дверь сейчас же! — должно быть, уже было очень раннее утро, потому что Раф был таким вспыльчивым только когда его будят в ранние часы дня. И тогда он почувствовал это. Стеснение в груди, комната начала вращаться. Леонардо почувствовал, как его тело начало двигаться в замедленном темпе. Он не мог это остановить. Все происходило так же, как происходило уже почти сто раз до этого. Нет! Не перед Рафом. Не перед Рафом! Боль, которая была постоянной спутницей в его теле, снова вспыхнула, когда он попытался контролировать свое дрожащее тело. Он грубо крикнул Рафу последнюю мольбу оставить его в покое, и что с ним все в порядке. — Хрена с два ты в порядке! — закричал горячая голова, но Леонардо едва его слышал, поглощенный собственной болью. Его глаза закрылись, голова качалась из стороны в сторону, а затем ударилась о пол с тошнотворным стуком. В его глазах вспыхнули звезды, и он заскулил. Но он был благодарен, потому что у него уже случился сильный припадок во время его похода по канализации прошлой ночью, поэтому он знал, что этот приступ продлится максимум несколько минут. Как и ожидалось, его бьющееся в конвульсиях тело через минуту начало успокаиваться. Леонардо медленно вернулся в мир, тяжело дыша. У него болела голова, и он чувствовал тошноту, но он уже полностью осознавал, где он находится, и слышал дребезжание дверной ручки. Раф ломился в ванную. Лео сделал три успокаивающих вдоха, которые не помогли облегчить его разрывающую головную боль. Он чувствовал себя ужасно, но должен был признать, что это была не самая сильная боль, которую он когда-либо чувствовал. Черт, даже вчерашний припадок в канализации был хуже. Без предупреждения красный черепаха вломился в дверь с Микеланджело, следующим за ним по пятам. — Лео! — одновременно выдохнули они, глядя на него, потного и дрожащего на кафельном полу. Они бросились к нему, мгновенно забыв обо всей своей обиде. Майки осторожно сел позади него и попытался приподнять его голову себе на колени. Леонардо судорожно вдохнул, как только Майки коснулся его головы. — Н-не надо! — прохрипел он. — П-прошу, М-м-майк... Не трогай м-меня. Он не хотел звучать так резко, но по опыту знал: любое прикосновение после такого приступа приносило ему адскую боль. Его тело становилось сверхчувствительным на несколько минут после припадка, и даже самые нежные прикосновения вызывали мучительные ощущения. Этот урок был усвоен на собственном горьком опыте, когда один из охранников попытался помочь ему после особенно сильного приступа. Майки тут же отдернул руки, но Раф, наоборот, шагнул ближе. — Какого панциря это было? – воскликнул он, вскидывая руки в преувеличенном жесте. Лео откашлялся и попытался сесть. Все его тело чувствовало себя так, словно он только что закончил день изнурительных ката. Мышцы ныли, были измучены и вымотаны, в голове повис густой туман. Обычно в такие моменты он просто сворачивался в кровати, чтобы переждать последствия тошноты, кошмара и припадка, но сейчас ему пришлось столкнуться со своими братьями, которые беспокоились о нем только тогда, когда он болел. Леонардо сделал глубокий прерывистый вдох. — Я в порядке, ребята. Просто немного приболел или что-то вроде того. Собрав все оставшиеся силы, он начал подниматься на ноги. Как только он выпрямился, мир вокруг резко накренился, а его ноги подкосились, превратившись в желе. Он бы рухнул на пол, если бы Рафаэль не стоял так близко. Как только черепаха в красной повязке схватил его, Лео застонал. Грубое прикосновение к его сверхчувствительной коже ощущалось как десятки ножей, вонзившихся в его руки, а не как заботливый жест брата, пытавшегося помочь ему не упасть. Он уже знал, что места, где Раф схватил его за правую руку и край пластрона, покроются глубокими синяками. Долгосрочные последствия препарата, который так любили использовать его похитители, как подозревал Лео. Они всегда находили удовольствие в его мучениях… Рафаэль тут же ослабил хватку, но лишь немного. Он все еще держал старшего брата близко к себе. Он был удивлен, насколько легким оказался Лео. Он, вероятно, мог бы с легкостью удержать его даже одной рукой, если бы понадобилось. Он заметил, что брат слегка дрожал и выглядел совершенно измотанным. Кожа была липкой и приобрела бледно-зеленый оттенок. Это напугало красную черепаху. Микеланджело шагнул вперед и приблизился к Лео, лицо младшего оказалось совсем рядом. Он молчал, но выглядел решительно. — Лео, — начал он, вся привычная беспечность исчезла из его голоса. Леонардо внутренне нахмурился. — Что, черт возьми, происходит, бро? Майки смотрел ему прямо в глаза, его серьезный тон заставил Лео невольно вздрогнуть. Он не привык видеть брата таким. Нет. Он не мог рассказать своим братьям, что с ним произошло. Не мог рассказать о месяцах, проведенных в камере с другими людьми, с другими детьми, которые были особенными, как он сам. Его сухие губы не могли разомкнуться, чтобы объяснить братьям, почему он так долго отсутствовал. Он не мог произнести их имена вслух, он едва мог о них думать, не разрыдавшись. Он не мог рассказать братьям о двух девочках — одна была подростком, как и он, а другая просто ребенком. О двух девочках, которых он не смог спасти… За смертью которых он наблюдал… Нет. Он никогда не расскажет своим братьям о том, что с ним произошло в Центральной Америке. Если он это сделает, то вся боль, вся скорбь, все мысли о тех девочках захлестнут его с новой силой — потоком стыда, ненависти к себе и чувства поражения… Он не позволит этому случиться, он не может этого допустить. Он не признается своим братьям, что его сломили, победили, заперли, пытали. Что ему показали, что такое страх, и отняли часть его самого… Он не мог пройти через все это снова. — Ничего не происходит, — устало солгал он младшему брату. — Ты врешь, Леонардо, — обвинил его Майки, и в его глазах вспыхнула ненависть. — Бро, — вмешался Раф. — Мы просто хотим помочь тебе. Лео посмотрел на Рафа, затем на Майки. Медленно он выпрямился во весь рост, освобождаясь из хватки своей правой руки в команде. Все еще дрожа и явно измотанный, Лео держал голову так высоко, насколько позволяло его измученное тело. Самым четким голосом, каким только мог, он произнес: — Мне не нужна ваша помощь. А затем, тяжело переставляя ноги, проглотил подступающую тошноту и вышел из холодной ванной. Когда он пересек порог, выходя в коридор, он заметил Донателло, стоявшего прямо у ванной с мрачным выражением лица. Лео мельком взглянул на него и нахмурился, но не остановился. Ему приходилось тщательно концентрироваться на каждом шаге, стараясь не упасть и не потерять сознание прямо в коридоре. Он добрался до своей комнаты и тихо закрыл за собой дверь. В одном неуклюжем движении он рухнул на кровать. Леонардо заснул еще до того, как его голова коснулась подушки.