Цена молчания

Бывали дни, когда Леонардо забывал, что он дома. Дни, когда ему казалось, что он все еще в джунглях. Дни, когда скрип канализационной трубы отдавался эхом воспоминаний в его голове, напоминая ему о скрипе труб над его камерой. Вода, текущая над его головой, затягивала его во флешбеки о том, как Хэнсон снова и снова погружал его голову в грязную воду, пока он не начинал задыхаться, захлебываться, умолять о воздухе. Бывали дни, когда он слышал мягкий, заботливый голос Эйприл из другой комнаты, и он звучал так похоже на то, как Анна тихо убаюкивала Грейс и говорила ей, что все будет хорошо. Бывали дни, когда он просыпался с криком, хватаясь за горло, пытаясь втиснуть в себя кислород. Он на самом деле во время сна забывал, как дышать, и просыпался прямо перед тем, как его легкие вот-вот лопнут. Иногда звуки, с которыми Рафаэль яростно бил по своей боксерской груше, заглушали весь остальной мир Лео. Эти удары были так похожи на шлепки и удары кулаков или бит, прилетающих по его бокам и пластрону, по лицу, по душе. Бывали дни, когда Мастер Сплинтер смотрел свои испанские мыльные оперы, и звук доносился до его комнаты. Звучание их голосов сбивало Лео с толку, и ему казалось, что испанская речь — это на самом деле его палачи переговариваются друг с другом, идя к его камере, чтобы избить его просто потому, что им нужны были ответы на вопросы, на которые Леонардо поклялся никогда не отвечать. Бывали дни, когда все, чего он хотел — это свернуться клубком на своей кровати с бутылкой пива, украденной из запасов Рафаэля, и напиться до беспамятства. Он осторожно потягивал это второсортное пойло, и оно заставляло его забыть, заставляло вести себя даже как-то глупо в его комнате, заставляло в пьяной ярости и истеричном гневе опрокинуть свой стол. Он почти ничего не ел, так что алкоголь бил по нему со всей силой, пьяня его до такого состояния, что он не мог стоять на ногах уже после двух... или, может, трех бутылок. Алкоголь валил его на кровать в беспамятный сон. Заставлял вести себя глупо наедине с собой, без посторонних глаз, когда он быстро добирался до дна очередной бутылки. Он любил такие дни — дни, когда мог забыть себя, когда алкоголь отрывал целые куски от его здравого смысла. Иногда по утрам он был как окаменевший и не мог пошевелиться. Страх парализовал его тело кошмаром, который превращался в дневной ужас. Он так сильно пугался, что грудная клетка сжималась, а голова кружилась. Его тело сотрясали ужасные конвульсии, о которых его братья за дверью даже не догадывались. В большинстве случаев после кошмара его не рвало. Только сухо спазмировало над маленьким мусорным ведром, и он радовался тому, что его вообще нечем тошнить. В такие дни он лежал на полу своей комнаты и гадал, как сильно нужно давить, чтобы острием катаны пробить пластрон и пронзить себя насквозь, или пытался вычислить, сколько дней он сможет прожить без еды, прежде чем его тело начнет отказывать. Он проклинал Хэнсона, этого ублюдка — тот почти не кормил его весь год, что держал в плену. Его тело научилось выживать на минимуме или совсем без еды. Понадобились бы недели, чтобы он умер от голода. Бывали дни, когда его комната сжималась вокруг него, а потом вдруг становилась вдвое или втрое больше, когда у него двоилось в глазах. Лео хотелось плюхнуться на кровать и врезать себе по лицу, чтобы вырубиться. Ему нужно было, чтобы комната перестала вращаться, сжиматься и множиться в его двоившемся взгляде. Проходили дни, когда Лео приходилось заставлять себя не открывать дверь комнаты. Он ненавидел свою комнату, ненавидел ее всей душой, но не мог выйти за ее пределы. Каждый день ему приходилось проверять дверную ручку, чтобы убедиться, что он хотя бы может приоткрыть дверь. Ему нужно было быть уверенным, что он хотя бы теоретически может выйти из комнаты. Ему нужно было напоминать себе, что он больше не заперт в камере, нужно было помнить, что он свободен покинуть пределы своей комнаты, если захочет — а он не хотел. Иногда Леонардо забывал, кто он такой. Или, может, он и не забывал — просто... Не хотел помнить. Иногда эти дни превращались в недели, или, точнее, в одну неделю. Дни, которые Лео провел, прячась от своих братьев, растянулись на неделю, и Лео это устраивало. Если ему удавалось прятаться от своей семьи, он мог прятаться от самого себя. Если он не разговаривал с семьей, ему не приходилось разговаривать с демонами, которые шли рядом с ним. Если он не командовал братьями, ему не нужно было брать под контроль этих демонов, эти страхи. За ту неделю, что он скрывался, Лео вышел из своей комнаты только один раз, и когда он это сделал, его встретили вопросы, тяжелые взгляды и гнев Рафаэля, который требовал объяснений. Раф хотел получить ответы, Хэнсон хотел получить ответы. Раф ударил его, Хэнсон почти его убил. Они были такими же, неразличимы. По его двери стучали каждый день, каждый день доносились их голоса. Все хотели получить ответы. Сплинтер мягко просил его открыть дверь и добавил "пожалуйста" в конце. Дон излагал логические доводы о том, что сидеть в комнате долгое время вредно для здоровья. Это был способ Дона выманить старшего. Раф даже один раз попросил его выйти по-хорошему, но Лео молча отказался, и тогда Раф ударил кулаком в дверь, а потом ушел, громко ругая Лео и фыркая. Лео ничего им не ответил. Он прятался. Он не говорил. Он не командовал, и его это устраивало. Или так он себе говорил. На самом деле он уже ни в чем не был уверен.

***

Раф глухо зарычал: — Почему этот Бесстрашный последнее время даже не разговаривает? Он посмотрел на Донателло, который склонился над каким-то экспериментом. На глазах у Дона были большие очки, и то, над чем он работал, выпустило искру ему прямо в лицо. — Типа, ты бы мог подумать, что он хотя бы спасибо скажет за то, что мы ему жизнь спасли. Я ему свою кровь отдал, Христа ради! А потом когда мы его выловили и сказали, что мы все рядом, чтобы он просто рассказал нам, что, твою мать, произошло, он просто сказал: "Спасибо, Рафаэль", а потом ушел! Он просто блять ушел! — голос Рафа начал повышаться. — Да что с ним, черт побери, происходит?! Мы фактически спасли его гребаную жизнь! А теперь, как будто этого мало, он вообще ни с кем не разговаривает! Даже с Эйприл! И видит Бог, он раньше чуть ли не каждый долбаный день ходил к ней домой поболтать! Раф снова зарычал, бросив руки в воздух и продолжил практически крича: — Что, черт возьми, происходит, Дони? — Раф заводился все больше. Дон все еще молчал, пытаясь спасти эксперимент, над которым работал несколько дней. Раф скрестил руки, раздраженный тем, что еще один брат его игнорирует. Хамато Рафаэля игнорировать нельзя. Конечно, с ним можно драться, бить его, даже плюнуть в него, но игнорировать — нет. Не в том случае, если вам не нужен полноценный разнос за всю вашу поганую жизнь. Он уже собирался накричать на гения, как вдруг дверь в лабораторию Дона со скрипом открылась, и по комнате раздались легкие шаги их младшего брата. — Чуваки, я волнуюсь за Лео, — почти прошептал Майки с грустными глазами. Дон вздохнул, наконец попрощавшись с надеждой закончить с экспериментом. Он отодвинул колбу к дальнему краю стола, а сам опустил голову на стол с тихим стуком. Не стоит… Лучше бы ты меня ненавидел. Это были последние слова, которые Леонардо произнес в присутствие кого-либо из них. Дни напролет он избегал своих трех братьев. Он держался от них как можно дальше, и честно говоря, троица уже начинала от этого уставать. Они уже прожили целых два года без Лео, а теперь, когда он вернулся домой, казалось, что его тут вовсе нет. Это раздражало. — Дони, повтори еще раз, что он тебе сказал, когда ты проводил его в комнату. Что он сказал в конце? — спросил Раф, отчаянно пытаясь перебрать в голове варианты и понять, как вернуть Лео хотя бы к тому, чтобы он показался им на глаза. Дон, все еще уткнувшись головой в стол, пытаясь прогнать надвигающуюся головную боль, сопроводив характерным жестом, произнес: — Он сказал мне, чтобы я ушел. — Нет, до этого! — рявкнул горячая голова. Майк прислонился к закрытой двери лаборатории, слушая старших братьев. Обычно громкий черепаха был непривычно тих. За последнюю неделю он ни разу не подшутил и даже не улыбнулся. Он проводил больше времени, сидя спокойно на диване или в своей комнате, чем катаясь на скейте или читая любимые комиксы. Он был серьезен, и серьезность не шла Микеланджело. Он всегда был шутником с жизнерадостным настроем, но на этой неделе стал полной противоположностью. Это пугало Рафа и Дона почти так же сильно, как молчание Леонардо. Постепенно их семья разваливалась. — Я сказал ему, что люблю его, — пробормотал Дон. — Он сказал, что не стоило бы. Сказал, что я должен его ненавидеть. — Нам надо выяснить, что случилось в Центральной Америке, — продолжал Раф. — Он больше не приходит есть, а значит, он не ест, и ни с кем не разговаривает, даже со Сплинтером. Черт, в последний раз мы слышали его голос неделю назад! Он больше не тот, кем был. Нам нужно узнать, почему он так себя ведет, потому что это не он. То, что нашли у него в крови — доказательство, что что-то произошло. Мы должны выяснить что, — бруклинский акцент Рафа становился все гуще, пока он прокручивал в голове все ужасные варианты, которые могли случиться со старшим братом за эти два года отсутствия. — Мы пытались, — напряженно ответил Дон. — Я пытался разговорить его, ты пытался, даже подрался с ним, Раф, и он все равно не рассказал, что не так. Раф вздрогнул, вспоминая, как потерял контроль над гневом и набросился на старшего брата в первый и единственный раз, когда тот покинул свою комнату. Раф тогда пытался заставить Лео рассказать, что случилось. Сейчас он понимал, что, вероятно, это была не лучшая идея — загонять брата в угол и вынуждать говорить. — Если бы Лео не был таким упрямым, мне бы не пришлось его бить, — пробурчал Раф, опуская взгляд, чувствуя вину. Он выловил Лео в коридоре, когда тот шел в ванную, и потребовал рассказать, что случилось. Лео молчал, но в его глазах появился испуганный взгляд, и дыхание стало прерывистым, судорожным. Лео попытался оттолкнуть Рафа, но тот был сильнее и удержал его. Тогда Лео снова попытался протиснуться мимо, и это окончательно разозлило Рафа. Он не ударил своего лидера сильно, но этого хватило, чтобы Лео отлетел на панцирь. Черепаха в синем медленно поднялся, весь напряженный, не сводя глаз с рук Рафа, и ушел обратно в свою комнату. Леонардо исчез за дверью, тихонько ее закрыв. С ужасом Раф посмотрел на свои руки, понимая, что брат следил за ними, готовясь к тому, что Раф ударит его снова. Рафаэль хотел заорать или что-нибудь разбить — что угодно, когда увидел боль в глазах брата после того, как ударил его. Он выглядел, как зверь, которого слишком много раз били. Как будто для него быть побитым и упасть было чем-то привычным. Тусклый взгляд в глазах Лео делал его пустым и сломленным. Леонардо никогда не выглядел побитым. Конечно, его не раз избивали, он был ранен собственным клинком, попадал в засады Клана Фут, но он никогда, никогда не выглядел побежденным. Он всегда справлялся, внутри него никогда не угасал огонь. Но в тот момент, когда Лео посмотрел на Рафа снизу, держась за уже опухшую и ушибленную щеку, он выглядел… побежденным, сломанным. О, Бесстрашный. — Я еще не пробовал, — тихо раздался голос позади Дона. Дон поднял голову от стола и повернулся, чтобы посмотреть на Майка, все еще прислонявшегося к двери. — Я еще не пытался с ним разговаривать. Дон и Раф замолчали, обдумывая возможность, что самый младший попробует помочь самому старшему. — Майки… Ты думаешь, это хорошая идея? — спросил Дон, поднимаясь из-за стола. — Думаю, это наш единственный шанс, — серьезно сказал самый младший. — Я не говорил ему, что ненавижу его, — Дон заметно сник. — И я его не бил, — Раф не мог оторвать взгляд от пола. — Чуваки, с ним случилось что-то очень плохое. Нам надо это выяснить, чтобы помочь ему. Я устал от того, что мы не семья… — Майки всхлипнул, слеза исчезла в его оранжевой маске. Все трое молчали, пока Раф не разжал кулаки и не подошел к младшему брату. — Ладно, Майк, — кивнул он, положив поддерживающую руку на плечо самому младшему. Дон подошел к братьям: — Мы справимся, ребята. — А Лео справится? Вернется тот Лео, который был раньше? — еще одна слеза скатилась из синих глазам Майки. — Надеюсь, Майк, — ответил Дон. — Я правда надеюсь. Дон крепко обнял Майки, пытаясь выразить свою любовь через прикосновение. Через несколько минут они разорвали объятия, вытирая оставшиеся слезы. Раф улыбнулся братьям, схватил Майки и притянул к себе, а потом так же резко оттолкнул. Это был способ Рафаэля показать привязанность. — Ну давай, балбес. Иди попробуй вернуть нашего брата.