13. Фудзи

      Начало августа 1886 года выдалось на редкость жарким. Отовсюду доносился оглушительный стрекот цикад. Слабая надежда на свежий воздух в предгорье тонула в поту, струившемся со лба и висков. Айто повязал хатимаки из полотенца, поправил сумку на плече и продолжил путь.       Фумия шел медленно, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Быстрым шагом они могли бы достичь вершины за день, но приходилось постоянно подстраиваться под него. Подниматься было тяжело, но именно он настоял на этой поездке. Айто пытался его отговорить, но упорству товарища можно было позавидовать. Сказать, что он в своем нынешнем состоянии не справится с подъемом, было все равно, что обозвать калекой. Айто и думать себе запрещал о таком. Когда закончит обучение — обязательно поможет Фумии!       Дорога из крошеной серо-коричневой горной породы, вытоптанная сотнями, тысячами паломников и путешественников, змеилась между деревьями. После ночевки у святилища Комитаке стала еще уже — по такой не пробежит рикша с коляской. Высокие березы и буки сменились лиственницами и пихтами, да и те становились все ниже, скривленные постоянными ветрами, дующими с вершины.       Казалось, на этой высоте должен подуть свежий ветер, но было все так же жарко: влажное тепло поднималось от земли, собираясь в рваные облака. Солнце спряталось.       — Жаль, нельзя оставить вещи где-нибудь здесь, а потом вернуться за ними, — сокрушался Фумия.       — Оставить можно, — согласился Айто. — Но когда поднимемся выше, они нам пригодятся.       Говоря это, еще не знал, что совсем скоро цикады умолкнут. Повисла тишина, нарушаемая лишь хрустом мелких камней под ногами и шумом ветра в кронах редких, ущербных деревьев. Листва или иголки росли на них только с подветренной стороны.       — Если хочешь, давай отдохнем.       — Да что отсиживаться, мы так до темноты не успеем! — неожиданно поторопил его Фумия.       Их план был таков: к вечеру добраться до вершины и остановиться на ночлег у храма. Утром, с первыми лучами солнца, Фумия развеет прах Хитоми-сан над вершиной Фудзи.       Все произошло стремительно: при видимом улучшении здоровья после поездки, она умерла во сне. Ей, кажется, не исполнилось и сорока. Она очень хотела оказаться на вершине Фудзи, но болезнь не позволила. В Хаконе каждый день выходила на веранду, любуясь горой, даже в пасмурную погоду, когда вершина скрывалась в облаках, а туман стоял такой густой, что не видно было вытянутой руки. Именно тогда Фумия понял, что она больше ничего не видит. Но смогла привыкнуть. Научилась жить в темноте так, что окружающие этого не замечали.       В последний раз Айто видел Хитоми-сан в тот день, когда затяжной ливень заставил его задержаться у Фумии. Она вышла к ним и спросила, не скучно ли им ждать, пока дождь закончится. Скучать вместе не приходилось — всегда находились темы для разговора. Но, чтобы не обидеть ее, согласились: да, действительно скучно.       Тогда она предложила поиграть: нужно было угадать аромат. Разложила перед ними мешочки с благовониями и попросила Айто выбрать один. Он ткнул в первый попавшийся и протянул ей. Хитоми-сан достала из мешочка кусочек древесной коры, подожгла его на угле в специальной чаше и передала Фумии. Тот долго принюхивался, но так и не смог узнать аромат.       — Айто-кун, попробуйте вы!       Он узнал запах сразу. Такое забыть невозможно. В детстве, проходя мимо русской церкви, всегда чувствовал этот аромат. Потом ему объяснили, что так пахнет ладан.       Следующий аромат был Айто незнаком. Пахло деревом — словно кто-то выжал из него всю душу и запечатал в маленьком кусочке коры. Зато Фумия угадал: гваяковое дерево. Этот запах был для Айто чем-то новым, но затем вспомнил, что корой гваякового дерева лечили многие болезни, включая ту, от которой страдала Хитоми.       Новым оказался и третий аромат — кора алойного дерева. Он не смог его определить. Это был мягкий, успокаивающий запах, который хотелось вдыхать снова и снова. Примерно так же пахли волосы Эмики после помывки, когда она по вечерам, сидя у очага, расчесывала свои длинные, густые косы.       «Алойное дерево, — проговорил про себя. — Надо будет запомнить».       — Эта кора не представляет из себя ничего ценного, пока ее не тронет вредитель, — заговорила Хитоми. — Когда она начинает портиться, выделяется смола, и именно она делает дерево ценным. Слишком похоже на человека, не правда ли? — она взглянула перед собой, чуть выше их голов. — Когда жизнь становится тяжелой, тогда и открывается истинное лицо. Человек, не ведающий трудностей, так же бесполезен, как кора, нетронутая вредителями. Только вот кора в любом случае начнет благоухать, а человек… не всегда. Некоторые, наоборот, начинают смердеть.       Фумия напрягся, изменил позу, бросил взгляд на Айто, словно извиняясь за непрошеное нравоучение.       Айто же, напротив, не испытывал неловкости. Ароматы, слова, само ее присутствие вызывали в нем странное волнение. Вот какой она была на самом деле. Боялся даже представить, как выглядела бы Хитоми, если бы надела один из своих лучших нарядов, собрала волосы в изысканную прическу и взяла в руки сямисэн. Она была человеком искусства, а не просто куртизанкой, как Ариса в «Персике». Ариса делала упор на чувственную сторону. Хитоми, даже будучи не у дел, затрагивала душу. Не зря когда-то билеты на ее выступления раскупали на год вперед.       Его жалкие переодевания в «Персике» не имели ничего общего с ней. Да он и не стремился соответствовать ей. Его работа заключалась в том, чтобы молча сидеть рядом с гайджином. От гайджина смердело, но не в том смысле, о котором говорила Хитоми.       Айто казалось, что сейчас смердит он сам. Да, ему пришлось связаться с «Персиком». Да, в конечном счете это было на пользу той же Хитоми. Но теперь он думал иначе: познав трудности, он все равно свернул на легкую дорогу, потонул в собственной лжи — и уже не особо переживал по этому поводу.       Какие испытания нужно пройти, чтобы начать благоухать, как кора алойного дерева?       Со смертью Хитоми у него появился шанс исправиться. Походы в «Персик» прекратились, источник легких денег был перекрыт, зато больше не нужно было врать всем и каждому, боясь запутаться в собственной лжи.       В тот день Хитоми показала им еще несколько ароматов: сосну, которую Айто сразу узнал, и сандал. Затем дала им новый мешочек с теми же запахами, но в другой последовательности. Вообще, каждый мешочек со своим набором благовоний соответствовал одной из глав «Повести о Гэндзи». Ни он, ни Фумия не смогли разгадать скрытый смысл. Хитоми лишь пожаловалась на усталость и отправилась в свои покои, оставив после себя легкое облачко аромата.       Перед путниками опустилась завеса тумана. Они поднялись на ту высоту, где облака плывут прямо по земле.       По легенде, на Фудзи жила Кагуя-химе. После расставания с приемными родителями готовилась вернуться к небожителям. В это же время в нее влюбился то ли правитель провинции, то ли сам император — и не хотел отпускать. В ответ Кагуя оставила ему ларец с благовониями, велев воскурять их, когда он будет скучать по ней. И однажды, воспользовавшись ларцом, благовония перенесли его на вершину Фудзи. Там, в кратере, он увидел пруд. От пруда вился дымок, и в нем появилась его любимая…       Конечно же, сейчас из кратера на вершине горы не шел дым. Вулкан спал несколько сотен лет, укрытый снеговой шапкой, и не было ни малейшего намека на его пробуждение.       Пейзаж вокруг постепенно менялся до неузнаваемости: низкие деревья исчезли, остались лишь редкие кустики с жилистыми листьями и белыми цветочками. Ветер ерошил влажные от пота волосы. Хатимаки на лбу намокла и стала холодной — пришлось снять. Дорога расширилась за счет отсутствия деревьев, но зато стала круче. Появились крупные камни, которые приходилось обходить. Фумия остановился, чтобы достать из сумки теплую накидку. Айто сделал то же самое.       Из тумана навстречу вышли паломники — несколько человек, с головы до ног замотанных в заплатанные тряпки. Несмотря на их затрапезный вид, настроение у них было противоположное: мужчины напевали «Сакуру». До ушей Айто донеслись слова про облака и дымку. Символично, особенно сейчас, когда они двигались сквозь густой туман.       Казалось, этот незатейливый мотив преследовал его всю поездку. «Сакуру» пели на пути к Фудзи, эту же мелодию играла на сямисэне бродячая певица в гостинице у храма Комитаке. Когда музыки становилось слишком много, она начинала раздражать.       Наконец, Фумия справился с накидкой, а путники пошли дальше. Снова повисла тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в ушах. Айто то и дело оглядывался, надеясь увидеть панораму с высоты, но вокруг по-прежнему была только серость. Как и раньше в лесу, где куда ни глянь — везде одинаковая ярко-зеленая листва. Тогда приходилось сверяться с компасом, чтобы случайно не сбиться с пути и не пойти назад.       На этой высоте пейзаж был не менее однообразен: мокрый черный базальт, красно-фиолетовые горные породы под ногами и плотная серая пелена тумана впереди. Кажется, поговорка оказалась правдивой: кто ни разу не поднимался на Фудзи — глупец, но тот, кто идет на Фудзи во второй раз, — дважды глупец.       Фумия шел молча. Последние события еще сильнее закалили его характер. Если раньше он не любил жаловаться, то теперь и подавно. Прежде разговорчивый, сейчас он всю дорогу хранил молчание. Айто не хотел его тревожить.       В голове снова и снова звучали слова Хитоми. Какие испытания пережить, чтобы не превратиться в нечто смердящее? И почему вообще нельзя просто жить без этих испытаний? Куда ни посмотри, люди жили себе припеваючи, не обращая внимания на такие абстрактные вещи, как жизненные невзгоды и их преодоление.       — Са-ку-ра, са-ку-ра, в горах, в деревнях… — вдруг протянул Фумия себе под нос.       Опять этот мотив… Ута тоже пела «Сакуру», но ее голос резко диссонировал с музыкой сямисэна. Чтобы дослушать до конца, нужно было запастись терпением и тактом, чтобы потом аккуратно отвлечь ее от пения и не обидеть. Может, поэтому Ариса не хотела делать ее гейшей?       Впрочем, и Ариса, и Ута остались в прошлом. Не так просто было отказаться от тела Уты, но теперь, чтобы купить ее время, требовались немалые деньги. Айто не мог позволить себе таких излишеств.       Если ему выпал шанс избавиться от лжи, он воспользуется им!       Постепенно облака рассеивались. Подул сильный ветер — такой, что сейчас он бы не побрезговал закутаться в любые тряпки! Фумия поежился, но продолжил идти вперед. Казалось, чем ближе к вершине, тем больше в нем было энергии. Чего нельзя было сказать об Айто: чем дольше они шли, тем сильнее его одолевала скука. Соглашаясь на восхождение с Фумией, он надеялся увидеть те самые пейзажи, которые вдохновляли поэтов и художников. На Западе Фудзи считали символом Японии, но пока что его взору открывались лишь обычный лес да безжизненные каменистые склоны, затянутые облаками.       В Хакодатэ виды были куда интереснее. В раннем детстве они исследовали Хакодатэяму — гору в черте города — вдоль и поперек, а однажды с Эмикой и Хисао решили отправиться в настоящий поход. Тогда в городе ходили слухи, что в горах нашли украшения из айнских захоронений. Англичанин, наткнувшийся на них, тут же продал древности французу, а тот — американцам. Местные возмущались, даже подали жалобу в посольство, но какое детям дело до дипломатических разборок? Украшения стоили дорого. В горах было множество подобных захоронений, и Хисао уверял, что знал, где искать (на самом деле он ни черта не знал).       Они решили идти на Хакамагоши — гору к северу от Хакодатэ. Добрались до нее, даже успели подняться… пока их не хватились. Повезло (или нет?), что Хогёку-сенсей знал каждый камень в округе. Он быстро нашел пропавших, и вскоре они уже сидели во дворе его дома, слушая нравоучения. Потом воспитывал их бамбуковой палкой. Эмике повезло — ее, как девочку, не били, но заставили смотреть, как достается остальным. Задница и ноги болели еще с неделю после этого воспитания.       Наконец туман окончательно рассеялся. С чистого, пронзительно-голубого неба светило солнце. Здесь, наверху, оно сияло во сто крат ярче, чем внизу — глазам было больно.       — Посмотри назад! — окликнул его Фумия.       — Ох! — только и сорвалось с губ. Айто застыл, ошеломленный. Линия облаков стелилась ниже их уровня. Казалось, сделай шаг — и окажешься на волнисто-серой глади бушующего моря облаков. В просветах угадывались очертания гор, то ли Оямы, то ли даже Иокогамы. Узкая синяя полоска залива Сагами явно намекала на последнее. Так высоко он еще никогда не забирался.       — Теперь можно и отдохнуть! — с этими словами Фумия сначала уселся на более-менее ровном участке тропы, а затем и вовсе разлегся.       — Ты как? — участливо спросил Айто и подобрался ближе. Фумия лежал с закрытыми глазами, раскинув руки.       В голове пронеслось нехорошее предположение: а вдруг его внезапное желание прилечь — признак начинающейся горной болезни? Тогда о дальнейшем подъеме можно забыть. Нужно будет срочно спускаться.       Взял его за руку и нащупал пульс. Под тонкой кожей запястья мерно билась жилка. Пульс ровный, дыхание спокойное, но все же спросил:       — Дышать не тяжело?       — Не-а, мне просто хорошо! Не представляешь, как здорово быть здесь.       Он и правда не представлял. Нагромождение камней, редкая зелень — на такой высоте все это было далеко от привычной красоты. Айто ожидал большего, но открывшийся вид заставил его замереть в благоговейном изумлении. Может, именно ради этого сюда поднимаются тысячи путешественников?       — Дурак! Ты что творишь?! — крикнул он, когда Фумия неожиданно дернул его за руку, заставляя опрокинуться на землю.       — Приляг, посмотри, как тут здорово! — проговорил тот, но руки не убрал.       Перед глазами раскинулось небо — огромное, ослепительно-голубое, будто оно поглощает тебя, а ты растворяешься в нем. В каждом вдохе, в каждой клеточке.       Черная базальтовая крошка под спиной была чуть теплой. Резкий ветер остался наверху, а здесь, ближе к земле, было тепло и уютно. Солнце припекало щеки и нос. Рука Фумии, лежащая на его запястье, оставалась сухой и прохладной. Хотелось лежать так бесконечно…       Неизвестно, сколько времени прошло. Когда Айто открыл глаза, солнце уже ощутимо продвинулось к западу. Фумия сжал его руку чуть сильнее и встрепенулся.       — Нам надо поторопиться, — сказал, скорее самому себе.       — Чья это была идея — полежать?       — Только не говори, что тебе не понравилось!       — Понравилось, почему же? — буркнул себе под нос, сам не понимая, что именно из недавнего опыта пришлось по душе.       Дорога стала круче. Казалось , куда уж круче? Каменная крошка осыпалась из-под ног, тропа петляла среди огромных валунов, оставленных древним ледником. Оступиться было опасно, но не смертельно — отделался бы ушибами, не больше.       Под теневыми сторонами камней стали появляться комья снега. С каждым шагом выше, с каждым поворотом его становилось все больше. Значит, они добрались до снежника. Фудзи круглый год покрывала снежная шапка. Видеть снег среди лета было непривычно, но вполне объяснимо. Может, для кого-то летний снег был проклятием богов, но для образованного человека — всего лишь закономерным явлением на такой высоте.       Айто попытался зачерпнуть его ладонью, но безуспешно: это был не тот снег, что падает мягкими, рассыпчатыми хлопьями. Он был плотным, слежавшимся, подтаивающим днем и замерзающим ночью.       — Скоро уже, — усмехнулся Фумия, сверкнув белозубой улыбкой, и посмотрел куда-то наверх.       Его «скоро» растянулось на час пешего подъема к храму на вершине кратера. Оглядываясь назад, больше не было видно очертаний городов и полоски залива. Теперь и впереди, и позади простирался однообразный пейзаж: серый камень тропы, ослепительно-белый снег. Слишком резкий переход из лета в зиму.       Когда добрались до храма, Фумия привалился спиной к стене и прикрыл глаза. Пришлось оставить его ненадолго и разузнать про ночлег. Странно, что сам Айто не ощущал усталости — скорее тяготил долгий подъем и молчание товарища. Однако цель их поездки отнюдь не была развлекательной!       Спальное место стоило дорого, но выбирать не приходилось. Уладив формальности и получив два амулета — себе и ему — в знак прохождения через вершину Фудзи, Айто потормошил друга.       Фумия осоловело обвел его взглядом и наконец проснулся. Айто всегда пытался понять, на кого тот больше похож: острый, темно-карий взгляд — словно у отца, узкое лицо и худощавость — от матери. Интересно, а сам Айто больше походил на кого? Частенько разглядывал себя в зеркале, прикрывая половину лица, словно пытаясь увидеть двух разных людей. Это было непросто, учитывая, что он никогда не знал своих родителей.       Гостиница оказалась переполненной, и им пришлось спать вповалку на циновке, укрывшись собственной одеждой. О комфорте не приходилось и мечтать. Согреться ночью было почти невозможно: Фумия все норовил прижаться в поисках тепла — эту дрожащую ледышку согреть было задачей не из легких. Кое-как забылся сном, но вскоре пришлось просыпаться: рассвет на вершине Фудзи был тем зрелищем, ради которого преодолевали долгий путь, и его следовало увидеть.       Первые лучи солнца Айто встретил под пение сутр. Пока Фумия шагал вслед за монахом, вторя ему, он остался на смотровой площадке вместе с остальными путешественниками. Хотел запомнить Хитоми живой — и еще сильнее то, о чем она говорила в их последнюю встречу. Красно-оранжевый диск медленно выкатывался из-за горизонта. Прикрыл глаза и глубоко вдохнул ледяной воздух. Холод выжигал изнутри всякое желание поступать нечестно. Когда снова взглянул на солнце, оно уже полностью поднялось над землей, а толпа путешественников начала расходиться. До его слуха донеслись строки:       Солнце встало из-за гор,       И мир проснулся ото сна.       Новая жизнь началась…       Обернулся на голос — Фумия, щурясь на солнце, распевал неизвестные хокку.       — Давно ты стихами увлекаешься?       — Нет, — встрепенулся тот. — Довелось бывать на чтениях, вот и пытаюсь подражать.       — Как интересно! Расскажешь?       — Даже показать могу, только давай сначала спустимся вниз?