14. Обезьяна в зеркале

      — Вот это я зарос! — Айто взъерошил волосы, разглядывая себя в небольшом мутном зеркале на полке. — Впору косичку плести, как китайцу.       — Поздно ты спохватился. Цирюльник уже дома рис ест, — отозвался Хисао с циновки у очага, не отрываясь от свежего номера журнала, в котором теперь работал. — Пусть Эмика пострижет тебя. У нее есть ножницы и лезвия.       — Нас учили стричь больных во время противоэпидемических мероприятий. Такие стрижки далеки от тех, что делают в парикмахерских, — крикнула она с гэнкана. Надо же, только зашла в дом, а уже услышала, о чем говорят!       — Зачем тебе на ночь глядя стрижка? Или ты снова работаешь по ночам? — поинтересовался Хисао.       Он даже оторвался от чтения, чтобы посмотреть на Айто. В его взгляде, поблескивающем под отсветом керосиновой лампы, мелькнула озорная хитринка. Того и гляди, сболтнет лишнего. Но, к счастью, он быстро переключился на Эмику.       — Может, если бы ты подольше походила к монашкам, они бы научили тебя и модным стрижкам?       — Пора бы уже забыть об этом! Сам знаешь, как все вышло, — проворчала она, снимая ботинки.       — А вот и не забуду! Мы сегодня с Айто ходили к твоим монашкам, — начал Хисао, но Эмика тут же его перебила:       — И что вы там забыли? В зеркальце посмотреться захотели?       — Нет, мы им сказали, что если не отдадут твои корочки, то жители Токио узнают об их обмане из нашего журнала.       — Что значит «узнают»? — испугано пробормотала она. — Неужели вы им угрожали?       — Вовсе нет, — улыбнулся Айто, протягивая ей заветную бумагу. — Все было вежливо и до безобразия скучно. Мы с Хисао представились и намекнули на возможность «прославиться» на страницах журнала. Через десять минут монашки вынесли твои документы.       Эмика непонимающе смотрела на гербовую бумагу с иностранной печатью и крестами, подтверждающую, что Накамура Эмика прослушала курс сестринского дела при протестантской духовной миссии в Токио. Переводила взгляд с бумаги на Айто, затем на Хисао и, кажется, была готова упасть на колени от благодарности.       — Постриги меня, пожалуйста и не думай ни о каких благодарностях, — спокойно сказал Айто, забрая лампу у Хисао.       — Эй, верни на место! Мы так не договаривались! — недовольно закричал он.       

***

      Вместе с баронессой Омура Эмика посещала курсы при протестантской духовной миссии. Уж какими путями удалось баронессе добиться разрешения на присутствие в таком заведении — известно одним богам… Возможно, повлиял пример Ее Величества: императрица Харуко лично посещала сестринские курсы при медицинском училище и давала напутствие будущим женам. После ее визита девушки из благородных семей хлынули туда потоком, но поступить удавалось далеко не всем — даже при высокой оплате и хорошем уровне знаний.       Эмика, скорее всего, смогла бы пройти вступительные испытания и, возможно, даже оплатить обучение — Айто сам предлагал ей деньги. Однако время набора было строго ограничено, и она спохватилась слишком поздно. В этом году счастливый билет получили лишь двадцать будущих медсестер. Остальным оставалось ждать следующего набора.       Баронесса же не привыкла ждать. Если она что-то задумала, это должно было быть подано ей немедленно и, желательно, на блюдечке с каемочкой. Неизвестно, кто подсказал ей идею обратиться в иностранную духовную миссию, но все проблемы уладил ее старший кузен Уджи. Его люди долго обивали пороги русской духовной миссии, но там в семинарию принимали только юношей — будущих священников, а для девушек предлагали лишь курсы иконописи. В католической миссии тоже были учебные программы, но исключительно для будущих проповедников — никаких курсов для женщин.       Наконец, повезло с протестантами. На первый взгляд они напоминали католиков, а до догматических отличий никому не было дела. Важнее всего было обучение. За год они обещали дать тот же объем знаний, что и на модных (благодаря Ее Величеству) курсах. Притом — бесплатно.       Сацуки слушала лекции с тем же скучающим видом, что и в университете. А может, просто вид из окна казался ей интереснее? С помощью преподавательницы — монахини неопределенного возраста — она освоила несколько приемов бинтования и кое-как научилась переодевать тряпичную куклу. На этом весь ее запал иссяк, и вскоре она стала пропускать занятия через раз.       В отличие от скучающей баронессы, Эмика посещала каждое занятие. Иногда ради этого приходилось пропускать лекции в университете или спешить через полгорода, чтобы не опоздать. Многие темы, которые в университете подавали чисто теоретически, здесь раскрывались с практической стороны. Там никто не объяснял основ сестринского дела, нюансов ухода за больными и многого другого. Некоторые моменты она помнила еще с тех времен, когда работала в хакодатской больнице вместе с Айто, но теперь пришлось их повторить.       Для тех, кому медицинские науки давались тяжело, были курсы шитья. Там тоже был огромный конкурс, но Эмика все же попала в число учениц. Результаты сказались быстро: она сшила для ребят рубашки и кимоно, а для себя — несколько блузок для университета. Правда, дошить их вовремя не успела, поэтому заканчивала вручную. Это было дольше, чем на заграничном «Зингере», но другого выбора не оставалось — она поклялась, что ноги ее там больше не будет.       Курсисток пытались обучать и теологии, но с этим дела обстояли хуже. Монахиня, заунывным голосом и с сильным акцентом, читала лекции, которые никто не понимал. Девушки скучали. Чтобы хоть как-то себя развлечь, кто-то принес на занятия весенние картинки — книгу для молодых семей с наглядными примерами позиций для брачного ложа. Ее передавали по рядам с куда большим интересом, чем слушали рассказы о благочестии. Когда монахиня заметила «мерзкое» чтиво, ее лицо перекосилось так, будто она только что съела целый лимон.       Эмика едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться в голос, наблюдая эту сцену, но пришлось взять себя в руки. Встречая преподавательницу за пределами классной комнаты, приходилось кланяться и делать вид, будто ничего не произошло. После того случая скулы долго сводило от смеха, но учителя не оставляли попыток завлечь их в сети своей веры. И, как оказалось, они не гнушались самых дешевых трюков.       Однажды ей пришлось задержаться и опоздать на лекцию по теологии. Когда она вошла в класс, то встретила курсисток с заплаканными лицами. На вопрос: «Что случилось?» — девушки рассказали, что их по очереди подводили к большому зеркалу, в котором вместо собственного отражения они увидели... кто обезьяну, а кто и вовсе черта. Чтобы «вернуть себе человеческий облик», монахини потребовали от них принять крещение.       Пришлось достать из сумочки карманное зеркальце — новогодний подарок Айто — и показать девушкам, что никакие они не обезьяны, а их попросту одурачили. Эмика проявила чудеса красноречия, объясняя обман, но девушкам было не до споров — их впору было отпаивать успокоительными каплями.       Когда в класс вошла преподавательница в монашеском облачении, лекция началась как ни в чем не бывало. Однако ум Эмики витал далеко от темы. Вспомнила просьбу Айто: два года назад, перед началом учебы в университете, он советовал ей быть тише воды, ниже травы. Но здесь был не университет, а перед ней — хоть и иностранка, но вовсе не маститый профессор. К счастью или к несчастью, ее вызвали отвечать по теме.       Эмика не вслушивалась в вопрос и вместо ответа поинтересовалась: почему такая серьезная организация, как протестантская духовная миссия, опускается до столь низкого обмана?       Монахиня скривила губы в снисходительной усмешке, будто не поняла, о чем речь. Эмика повторила вопрос, приведя недавний пример с обезьяной в зеркале. В классе воцарилась тишина. В оконное стекло билась муха, с улицы доносился цокот лошадиных копыт.       — Дитя мое неразумное, вы все неправильно поняли. Человеческий облик преображается, стоит ему принять святое крещение! А пока ваши души омрачены грехом, они подобны обезьянам.       — Разве ваша вера не запрещает лгать?       — Дитя мое, будьте добры, успокойтесь и присядьте на место!       — Почему, когда я жила в Хакодатэ и каждый день проходила мимо церкви Воскресения, никто и никогда не пытался заманить нас в свою веру обманом? А вы с порога начинаете со лжи!       Слова Эмики попали в цель. Монахиня нахмурилась, услышав про Хакодатэ, и от ее спокойного, снисходительного тона не осталось и следа. Лицо передернулось, и она выкрикнула:       — Если тебе что-то не нравится, проваливай в свой Хакодатэ! И чтобы я тебя здесь больше не видела! Может, ты сама и есть настоящая обманщица? Засланная шпионка, вот кто ты!       Эмика не стала дожидаться второго приглашения. Она вылетела из класса и бежала без оглядки, пока не оказалась дома.       Там был Айто. Редкий момент: обычно днем его не застать — либо учится, либо работает.       — Что с тобой? — он успел поймать сброшенную плащ-накидку и сверток с тетрадями. — Эмика, кто тебя обидел?       Изо рта вырвались не слова, а всхлипы. Слишком много эмоций, чтобы рассказывать о случившемся по порядку.       Айто молча приобнял ее, взяв под руку и подвел к очагу. В его руках уже не было ни накидки, ни свертка. Вскоре он протянул ей пиалу с теплым мятным чаем.       — Пей осторожно, маленькими глотками.       Эмика выпила все залпом, но никакое успокоительное средство не смогло бы усмирить ее гнев.       — Так что случилось? — спросил он уже настойчивее. — Ты же вроде уходила с лекций на курсы?       — Да, уходила, — медленно начала. — Но улица, по которой я обычно хожу, была перекрыта патрулем. Не знаю, что там произошло, все было в дыму. Пришлось сделать крюк, и в итоге я сильно опоздала.       Она подняла взгляд.       — Но лучше бы меня там вообще не было. Я увидела такое, что ноги моей там больше не будет.       — Не томи, пожалуйста, говори!       И она рассказала. Про обман с зеркалом, в котором девушки увидели вместо себя что-то едва напоминающее человека. Про их страх, про то, как ей пришлось успокаивать их, показывая настоящее зеркало.       — И , конечно же, ты тут же разоблачила монашку? — он мягко улыбнулся и придвинулся ближе. — А потом сама разнервничалась? Милая моя, все будет хорошо. Не переживай.       Тепло его больших рук подействовало на нее, как гипноз. Эмика закрыла глаза и позволила себе ткнуться лбом в его плечо. От него пахло мятой, лекарствами, улицей. Айто шептал, что все образуется, что он костьми ляжет, но устроит ее в настоящее училище. Обязательно купит ей швейную машинку, чтобы она могла шить все, что захочет, и не зависеть ни от кого.       — У Сацуки есть «Зингер», — пробубнила ему в ворот кимоно. — Отец выписал из Европы.       — Значит, и у тебя будет.       — Не сравнивай меня с ней, — тихо возразила. — У нее не только швейная машинка, у нее и модистка своя.       — Модистку не обещаю, — усмехнулся он, — но про машинку могу узнать.       — Нет, не надо! — она резко отстранилась. — Я и так на тебя слишком многое взвалила. Не имею права выпрашивать дорогие подарки.       Эмика опустила голову.       — Прости за эту слабость, — договорив, она склонилась в низком поклоне.       Ее накрыл обжигающий стыд. Айто и так делал для нее слишком много, а она не смогла сдержаться, нагрубила, сбежала с занятий, как капризная девчонка. Какой смысл вообще было ходить на эти курсы, если она так легко от них отказалась? Да мало ли какие уловки используют, чтобы заманить в свою веру? Она ведь шла туда ради другого — ради справки, подтверждающей ее знания.       — Поднимись сейчас же! Ты что делаешь? — Айто подполз к ней и приподнял за плечи. Осторожно взял ее за щеки и приблизил к себе. Так близко, что она почувствовала кожей его дыхание. Их глаза оказались на одном уровне.       В его взгляде пробежал странный блеск, зрачки расширились, потемнели, словно ночное небо. Под этим взглядом несколько мгновений растянулись для Эмики в вечность. Он выждал, пока она успокоится, и медленно проговорил:       — Забота о тебе для меня только в радость. Запомни это.       Выпустил ее из объятий, улыбнулся и легонько щелкнул подушечкой пальца по носу. Эмике почему-то захотелось ему поверить.       

***

      — Ну так что, пострижешь меня? — Айто оглянулся на Эмику и уселся перед зеркалом.       — Не боишься, если я ненароком выбрею тебе лоб, как у самурая? — Она встала позади и пропустила меж пальцев отросшие пряди.       Ему вдруг захотелось закрыть глаза, чувствуя ее руки у себя на голове.       — А потом заплетем ему косичку и заставим носить с собой два меча, — хохотнул Хисао, явно забавляясь ситуацией.       — И тогда мне ничего не останется, как вспороть себе брюхо, — усмехнулся Айто.        — Такие толстые, как проволока! Ты знаешь, что их могут и ножницы не взять? — пробормотала, опуская пальцы от макушки к шее, скользнув за ворот его кимоно. — У тебя снова напряжены мышцы. Не болит по утрам?       — Нет… не знаю… может быть, — его голос почему-то сорвался. — Некогда обращать внимание на такие мелочи.       — Это не мелочь, — возразила Эмика и достала пузырек с маслом. Налив каплю на ладони, согрела, переливая из руки в руку. — От чрезмерного напряжения мышц шеи у тебя может быть бессонница.       — Ой, а это что? — она нащупала шнурок у него на шее.       — Амулет. Помнишь, ты подарила его в прошлом году?       — О, так он уже старый, наверное. Неплохо бы обновить или купить новый.       — Зачем? Он помогает мне.       Айто снял амулет и переложил во внутренний карман кимоно. Когда носил западную одежду, перекидывал его на тонкую веревочку и прятал под рубашку. Дома же всегда держал при себе, будто в этом амулете хранилась частица Эмики.       — С каких это пор ты поверил в высшие силы? Может, еще и четки перебираешь?       — Понимай, как хочешь, но с тех пор, как я стал его носить, дела пошли в гору, — быстро ответил он. — Ты и сама видишь.       Об истинной причине ношения амулета она пока не знала. Интересно, как бы она отреагировала на признание в чувствах? Возможно, согласилась бы выйти за него замуж. С другой стороны, почему она должна? Может, у нее есть кто-то на примете? Эмика носила самурайскую фамилию, и даже после отмены сословий многие искали себе ровню. Что он мог ей предложить?       Поймал ее взгляд через отражение в зеркале. Эмика на мгновение посмотрела на него, но тут же сосредоточилась на движении своих рук. Она внимательно следила за каждым движением, чтобы не допустить ошибки. Ее прикосновения к его шее заставили его зажмуриться от нахлынувших ощущений.       — Тебе больно? — завидев его реакцию, она прекратила массаж и убрала руки.       — Н-непривычно.       Она ослабила движения, а вскоре и вовсе остановилась. Кожа на его шее горела, но не от ее рук — от смущения. Слишком приятно было, а теперь грудь и горло покрылись горячими пятнами. Как хорошо, что сейчас вечер и никто не видит его позора!       Эмика отвлекла от мыслей: снова взъерошила волосы, нанесла на них каплю масла, пригладила и сказала:       — Знаешь, я, наверное, не смогу тебя постричь. Зайди завтра к цирюльнику, он справится намного лучше меня.       — Я и говорю: зачем ему понадобилось стричься на ночь глядя? — поддакнул Хисао.       — Мало ли, вдруг ему сегодня вечером надо хорошо выглядеть? — пожала плечами Эмика, обращаясь к Хисао. В ее голосе не было ни капли подтекста. Затем повернулась к Айто: — За тобой же Фумия зайти должен?       — Должен, — машинально повторил он, глядя в зеркало.       Неизвестно, сколько он просидел вот так, разглядывая свое отражение. Эмика занялась своими делами, Хисао зажег свечу и продолжил чтение. В соседнем дворе залаяла собака — она реагировала на любое беспокойство, будь то пролетающая птица или проезжающий экипаж.       — Кажется, к тебе пришли, — сказала Эмика.       Айто нехотя поднялся и поплелся к двери, мысленно все еще задаваясь вопросом: сильно ли он стал похож на ту самую обезьяну, которой монашки пугали девушек?       Поход на гору Фудзи он считал едва ли не обрядом очищения от лжи. Спускаясь вниз, даже не задумывался, насколько долго хватит его зарока. Хватило на полдня. А то, что случилось потом, неприятно вспоминать до сих пор. Самое мерзкое — что ему понравилось.       Фумия принес с собой вечернюю прохладу и сияющий взгляд. Вручил Эмике сверток с данго. С момента его возвращения из Хаконе в нем что-то изменилось. Да и Эмика, похоже, уже не вспоминала размолвку с ним. Или, по крайней мере, держалась мирно. Пожалуй, худой мир лучше хорошей войны. Айто не любил, когда вокруг ссорятся.