41. Сны о Японии

      Тихая гавань Хакодатского залива серебрилась под луной; в порту лениво покачивались рыбацкие лодки. Воздух был теплый, солоноватый, с ароматом хвои и рыбьего жира. Айто нес перед собой фонарь, рядом шла Эмика. Под ногами шуршала мелкая галька. Они присели на берегу, Эмика вытянула ноги, касаясь пальцами кромки воды. Мысли не тревожили его: казалось, время можно растянуть, как летний вечер, и ничего не изменится. Эмика рядом, и весь мир будто ждал их бесконечной прогулки.       Он рассказывал, как вчера ассистировал на операции; она внимательно слушала и задавала вопросы. Ее голос переливался с тихим плеском волн, она касалась его руки. Рядом с ней он чувствовал себя живым.       Эмика.       Именно она стала той самой отправной точкой. Вспышка осознания: у него завтра снова операция, но не в Хакодатэ и не в Токио, а в немецкой клинике. Как он туда доберется? Былое спокойствие сменилось липким страхом, граничащим с паникой: если он пропустит операцию, случится непоправимое!       Он рванулся вперед, пытаясь найти порт или вокзал, но город будто растворялся: улицы закручивались в незнакомые переулки, фонари гасли, мостовая уводила в темноту. Он бежал, пока земля не начала крошиться под ногами, оступился — и полетел в черную, зияющую пропасть.       Айто резко проснулся, хватая воздух пересохшим ртом. На столе тикали часы, в окно заглядывала яркая луна. Он сжал простыню и постепенно успокоился. Он здесь, в Германии. Не в Японии. Не где-то еще. Как хорошо… Значит, не опоздает на операцию. И как же плохо, что Эмика так далеко!       В комнате было душно. Хозяйка квартиры, узнав, что он приехал из далекой Японии, решила: если там теплее, чем в Германии, нужно не жалеть угля и дров, чтобы квартирант не замерз. Все его возражения, что в Японии дома совсем не отапливают и зимой в комнатах замерзает вода, не принимались. Айто поднялся с постели и распахнул окно. Прохладный весенний воздух окончательно пробудил его, оставив легкий холодок на коже и странное ощущение, будто вместе с образом Эмики часть Японии по-прежнему была рядом.       За окном стояла тишина. По сравнению с Берлином, где жизнь не прекращалась ни на минуту, Вюрцбург казался маленьким, мирным городком. Здесь находился один из старейших университетов — с сильной медицинской школой и современным госпиталем, сопоставимым с «Шарите».       После успешной защиты исследования Айто получил направление на практику в небольшой клинике ортопедической хирургии, лечебной гимнастики и массажа в Вюрцбурге под руководством профессора Гоффа. В Берлине профессор Бейм настаивал, чтобы Айто сосредоточился на внутренних патологиях, по которым уже было немало переводов на японский, и всеми силами пытался удержать его от переезда, но пришлось настоять на своем. Даже здесь, в Германии, ортопедию считали второстепенной, недостойной того, чтобы посвятить ей жизнь. Но разве можно считать второстепенными травмы, с которыми сталкивается простой народ?       Профессор Вирхов часто повторял на лекциях в Берлине: «Медицина, как наука о человеке, обязана указывать на проблемы… Врачи — естественные адвокаты бедных, и именно им в значительной мере предстоит решать социальные вопросы».       Единственное, о чем жалел Айто, — о невозможности присутствовать на лекциях Вирхова. В Вюрцбурге он посещал занятия нерегулярно, сосредоточившись на работе над новым исследованием — реабилитацией после рахита.       Завтра (или уже сегодня?) ему предстояло ассистировать на операции по остеотомии бедренной кости для коррекции деформации у мальчика одиннадцати лет, переболевшего рахитом в раннем детстве. Быть ассистентом у доктора Гоффа — почетно.       Профессор Гоффа прибегал к хирургическому вмешательству лишь в крайних случаях — когда все консервативные методы лечения оказывались неэффективными. В его клинике чаще всего применяли лечебную физкультуру, массаж, ортопедические устройства и различные физиотерапевтические процедуры: ванны, тепловое воздействие, электротерапию.       Все чаще Айто ловил себя на мысли, что следовало изначально брать направление в Вюрцбургский университет и не тратить время на столицу. Кто бы мог подумать, что у Бейма на его счет окажутся серьезные планы?       Приглашение, полученное в канун Рождества, пришлось использовать по назначению и явиться на бал.       В тот вечер зал сиял электрическим светом. Музыка оркестра звучала приятно и ненавязчиво; блеск люстр и запахи духов смешивались с терпким ароматом шампанского. Айто держался немного в стороне, предпочитая наблюдать за происходящим.       Взгляд то и дело возвращался к Марии. Девушка была красива, но не интересовала его как женщина. Из-под ее пышного платья, похожего на воздушный торт, мелькали туфельки на высоких каблуках. В танце она легко поворачивала ногу — шаг ровный, уверенный, будто и не было месяцев в гипсе и долгого восстановления. Ни малейшего намека на хромоту.       Это был самый странный осмотр в его жизни…       Мария заметила его взгляд и, улыбнувшись, подошла.       — Господин Сато, — она слегка поклонилась, — позвольте пригласить вас на танец.       Айто отвел глаза от сверкающих ламп и поклонился в ответ.       — Для меня честь.       Мазурка началась плавно. Он ощущал ее легкие движения, и профессиональная привычка брала верх.       — Ничего не беспокоит? — тихо спросил он, когда музыка чуть стихла.       — Совсем нет, — ответила она с озорным блеском в глазах. — Видите, доктор, вы сотворили настоящее чудо.       — Рад, что все в порядке.       Они кружились среди других пар, и Айто позволил себе редкую улыбку.       Когда музыка смолкла и они вернулись к компании, рядом возник высокий офицер в парадном мундире — жених Марии, с бокалом шампанского и тяжелым, мутным взглядом.       — Вот вы, японец, — начал он слишком громко, — пытаетесь стать цивилизованным, но говорят, что у вас на улицах самураи все еще рубят головы!       Несколько гостей обернулись. Айто выдержал паузу и с легкой улыбкой произнес:       — Каждое утро в Токио начинается с рубки голов прямо во дворе университета. Потом чайная церемония, а затем лекция по немецкой философии. Студенты особенно любят совмещать практику с теорией.       Несколько дам ахнули, не зная, удивляться или улыбаться; в глазах ближайших мужчин мелькнула искра веселья.       — Шутка, конечно, — добавил он. — Наша полиция уже больше двадцати лет работает по берлинскому образцу. Теперь все очень… по-прусски скучно.       Жених хмыкнул, сделал шаг ближе, обдавая запахом крепкого алкоголя:       — Тогда давайте проверим ваши навыки катаной, раз вы так ловко научились танцевать с чужой невестой!       Но прежде чем он успел сделать еще один шаг, двое родственников Марии мягко взяли его под локти.       — Генрих, прекрати, он врач, — шепнул один из них. — Ты снова пьян.       Офицер недовольно вырвался, но позволил увести себя в сторону. Мария покраснела до кончиков ушей и смущенно извинилась за поведение жениха.       Айто только поклонился:       — Благодарю за танец. Ваш легкий шаг — лучшая похвала для меня.       Можно было бы не зацикливаться ни на приглашении, ни на этом казусе, но после праздников Бейм почти открыто заявил, что хотел бы видеть его, Айто, на месте жениха Марии. Он уже согласился с его выбором в пользу ортопедии, обещал богатую практику, работу в лучших клиниках и даже взялся уладить вопрос с гражданством.       Однако следовало положить конец обещаниям профессора. В Германии он был лишь временно — чтобы перенять все лучшее для своей страны. Здесь он оставался чужим и не должен был забывать, что находится за счет своего народа. Остаться в Германии значило бы предать Японию.       Кроме учебы и научной работы была еще Эмика. Как можно остаться, если она там, на другом конце света? Айто предлагал ей приехать в Германию гостьей — посмотреть другую страну, а если ее все устроит, заключить брак и остаться. Вряд ли руки ее врагов дотянутся до Европы…       Да, практики здесь было много, и еще больше возможностей. По сравнению с тем, как трудно пробиваться через двуличие японских чиновников, остаться здесь казалось куда проще. Он чувствовал, что в Германии стоит на передовой науки, и перед ним открыто еще многое неизведанное.       Но Эмика отказалась ехать через полмира, объясняя, что столь далекое путешествие в одиночку слишком опасно. Айто предложил добраться до Германской империи сухопутным путем — пусть и рискованным, — однако она снова отказалась. Поехать за ней лично было невозможно: это заняло бы три, а то и четыре месяца, которые он должен был посвятить обучению и работе над исследованием.       В Вюрцбурге пришлось провести весь 1892 год. На удивление, в посольстве без проблем продлили срок пребывания и выплату стипендии.       

***

      Весной 1893 года, во время Пасхальной недели, Берлин дышал праздником. Праздник был и у Айто: он успешно защитил свое исследование и мог наконец возвращаться домой. На прощание Бейм сказал, что он либо глупец, либо очень большой патриот своей страны.       По аллеям столицы тянулись нарядные пары: девушки в светлых шляпках, юноши с цветами в бутоньерках. Музыка духовых оркестров доносилась отовсюду, и сам воздух казался настоянным на сирени и молодой листве.       Айто шел вместе с Моритой, Нагано и Кобаяси. Они громко переговаривались по-японски, восторженно обсуждая каждую яркую деталь.       — Посмотри, они умеют веселиться куда лучше нас, — усмехнулся Нагано, подбрасывая в ладони купленный леденец. — У нас так шумно было разве что в день обнародования Конституции.       После долгих уговоров Нагано и Кобаяси Айто согласился взглянуть на «самое удивительное зрелище» — антропологическую выставку, проходившую в огромном парке. Он не раз слышал о подобных мероприятиях: одни были в восторге, рассказывая, как видели живого негра, другие — осуждали. Вторых, впрочем, было куда меньше.       — Такого в Японии точно не увидишь, — заметил Морита, указывая на вход в парк.       Парк напоминал огромный ярмарочный городок: флаги, палатки с горячими вафлями, карусели, лотки с цветами. Но за праздничным шумом постепенно проступало нечто иное.       В глубине раскинулись «этнографические деревни» под открытым небом — загончики с соломенными хижинами, где жили настоящие люди: африканцы из Камеруна, индейцы из Америки, малайцы с островов. Напротив их жилищ стояли клетки с обезьянами, словно организаторы пытались наглядно показать происхождение человека. На лекциях Вирхова Айто часто слышал, что никаких «промежуточных видов» между человеком и обезьяной не существует.       Толпа гудела от сдержанного возбуждения — всех ждало «занимательное зрелище». Женщины прикладывали к глазам бинокли, дети смеялись и показывали пальцами на ограду. Мужчины оживленно обсуждали «природные привычки» экспонатов, как редких зверей.       — Вот, настоящий негр, — раздалось рядом от немецкого бюргера. — Посмотрите, какая черная кожа! Разве может быть у нормального человека такая кожа?       — Говорят, они танцуют и поют для публики, — с нетерпением поддакнула дама в шляпе с перьями. — Когда начнется их выступление?       Айто остановился у ограды, глядя на темнокожего мужчину, сидевшего на корточках у деревянного частокола. Тот поднял глаза — усталые, тяжелые, с печальным блеском, в котором было больше человеческого достоинства, чем во всей пестрой толпе зрителей.       Взгляд Айто скользнул дальше: женщина в набедренной повязке и объемных разноцветных бусах, едва скрывающих грудь, за ее спиной — перевязь с ребенком, рядом подросток, скучающий под солнцем. Все они — такие же люди, с сердцем и памятью, но запертые за решеткой ради чужой забавы.       В груди неприятно кольнуло. Германия дала ему знания и уверенность; здесь он учился у великих, видел самую передовую медицину. Но то, что стояло перед ним, было словно знаком: здесь, где он познал многое, искать больше нечего.       В памяти вспыхнули образы Эмики и Хисао, ночные улицы Токио. Япония — страна, что собирала последние деньги, чтобы оплатить его обучение. Его место там, а не среди зрителей чужой жестокости.       — Ты чего притих? — заметил Кобаяси. — Не нравится?       — Это все что угодно, но… не праздник, — тихо ответил Айто.       — Ну что ты, — рассмеялся Нагано, — посмотри, как все устроено! Европа делится знаниями. Мы должны учиться.       Айто снова посмотрел на загон. Все достижения немецкой медицины, блеск университетских аудиторий, возможности, о которых мечтали на родине, — вдруг показались пустыми. Он уже знал: пора домой. В Японию. К Эмике. Туда, где жизнь ценят просто за то, что она человеческая.       

***

      Вечернее солнце окрасило волны в кроваво-красный цвет. Гул машинного отделения отдавался под ногами, соленый ветер приносил обрывки чужих языков. Через несколько дней судно подойдет к берегам Цейлона. За последние недели Айто успел увидеть больше лиц и народов, чем за все годы учебы в Берлине.       В Адене, где они делали предыдущую остановку, его поразила смесь культур: католические церкви, британские офицеры, арабские лавочники. Все спешили по своим делам, торговались, смеялись, нянчили детей. Ни один не казался «экзотикой» — просто люди, живущие своей жизнью.       До этого в Порт-Саиде Айто сидел на набережной и наблюдал, как темнокожий мужчина с сыном ловят рыбу. Их легкая перепалка и тихий смех были удивительно знакомы: точно так же когда-то сенсей учил его забрасывать крючок в Хакодатском заливе.       «Как можно измерить это различием в расах? — подумал он. — Здесь те же заботы, та же радость от простого улова».       Когда окончательно стемнело, он долго смотрел на звезды над Индийским океаном. Звезды светили одинаково всем: и немцам, и японцам, и тем людям, которых он видел за решетками берлинского парка. В памяти всплыл голос Вирхова, уверенно разрушавшего дарвиновские догмы в переполненном зале: «Человечество — единый вид. Различие культур — богатство, а не иерархия».       Айто вез домой знания и новые разработки. Он собирался открыть ортопедический кабинет в Токио и, если повезет, начать курс ортопедической хирургии в Императорском университете. Он был не вполне доволен собой — планировал начать работу над курсом еще в Берлине, но вынужден был отложить из-за исследований в Вюрцбурге. Впрочем, у него было достаточно книг, дневников и записей, которые предстояло упорядочить и извлечь из них самое главное.       Рядом послышались шаги. Он обернулся и увидел Мориту: тот, несмотря на жару, был закутан в кимоно, его взгляд казался рассеянным, словно ничего не видел перед собой.       — Ты в порядке? Не подцепил лихорадку?       Морита молчал, потом вдруг заговорил:       — Сато-кун, мне приснился странный сон… будто моя невеста… — он запнулся, — с другим. Я видел все так ясно, будто стоял рядом. Проснулся — и сердце до сих пор сжимается.       Айто повернулся к нему, замечая легкую дрожь в его плечах.       — Это всего лишь сон, — мягко сказал он. — Долгое плавание, жара… чего только воображение не дорисует.       — Но он был таким настоящим, — Морита опустил взгляд на доски палубы. — Я даже почувствовал запах ее волос. Может, это знак? Может, что-то случилось дома?       Айто слегка усмехнулся, без насмешки:       — Наши сны повторяют то, что мы боимся потерять. Ты скучаешь по ней, вот и все.       — Думаешь, я просто накручиваю себя?       — Уверен, — твердо ответил Айто. — Твоя невеста любит и ждет тебя. Не позволяй ночным образам управлять собой.       — Спасибо, — тихо сказал Морита. — Наверное, ты прав.       — Пойдём, выпьем немного — и тебе будет легче заснуть.       Когда они пришвартовались у берегов Цейлона, солнце клонилось к закату, и море светилось золотыми бликами. На палубе пахло горячим железом и табаком. Морита стоял у поручня, сжимая письмо так крепко, что побелели пальцы. Бумага дрожала — то ли от ветра, то ли от его рук.       Айто подошел медленно, уловив знакомую тень тревоги на лице друга.       — Новости из дома? — спросил он, кивнув на конверт.       Морита выдохнул резко, словно после долгой паузы:       — Она… — голос сорвался. — Вышла замуж. Пишет, что устала ждать. — Он откинул голову, глядя в безоблачное небо. — «Желаю счастья», — вот и все, что она добавила.       Айто молча взял письмо, взглядом скользнул по аккуратным иероглифам. Бумага пахла легким ароматом духов, но слова резали глаза.       — Кенджиро, — тихо произнёс он, — значит, она не была твоей судьбой. Ты заслуживаешь ту, что останется рядом, даже если океан между вами.       — Легко тебе говорить… — Морита отвернулся к волнам. — Я столько мечтал о ней.       Айто положил ладонь ему на плечо:       — Знаю. Сейчас тебе горько и обидно, но если она смогла уйти, значит, освободилось место для другой. Мир огромен — в нем обязательно найдется та единственная.       Несчастный обреченно усмехнулся, но плечи чуть расслабились.       — Ты умеешь говорить так, что хочется верить. Настоящий врач.       Айто лишь кивнул. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: «Эмика бы так никогда не поступила. Она ждала все эти годы».       Море шумело ровно, будто подтверждая его уверенность.       Один из дней на полпути к Сингапуру начался тревожно. По палубе разнесся гул голосов — рваный, сдавленный, словно сам воздух наполнился бедой. Айто, едва проснувшись, услышал спешные шаги за дверью, а затем чей-то крик:       — Доктора! Зовите доктора!       Он почему-то решил, что произошла драка или кто-то заразился лихорадкой в порту. Шум нарастал, как волна, готовая смести с ног. Айто выскочил из каюты и быстрым шагом направился к толпе, сгрудившейся у двери Мориты. Сердце неприятно ухнуло вниз.       Протолкнувшись внутрь, он застыл: на полу, в неестественной позе на коленях, лежал Морита. Под ним растеклась темная лужа. Рядом валялся бритвенный нож. Айто шагнул ближе, вглядываясь в восковую желтизну кожи, — все было ясно. Позади раздался женский всхлип, кто-то из матросов перекрестился.       Гул голосов отдалился, остался лишь ритмичный стук сердца в висках. Айто уже видел смерть — в больницах, в холерных бараках, на операционном столе, где тело не выдерживало нагрузки и сдавалось болезни. Но там смерть была частью службы, частью долга. Здесь же, рядом с другом, которого он недавно утешал, она обрела совсем иной вес.       Внутри поднялась тошнотворная пустота. Айто опустился на пол и долго смотрел на неподвижное лицо Мориты — странно спокойное, почти с облегченным выражением.       — Глупец… — выдохнул он одними губами. — Почему ты ничего не сказал?       Морита Кенджиро окончил Императорский университет в один год с Айто, хоть и поступил сразу на второй курс. С самого начала его увлекала офтальмология, и в Германии он оттачивал свои знания и мастерство. Из него вышел бы отличный врач… Слишком расточительно лишать себя жизни из-за женщины. Айто не мог этого понять.       Кто-то тронул его за плечо. Корабельный врач уже отдавал распоряжения вынести тело. Солнце поднималось, заливая море светом, но для Айто этот рассвет стал символом конца. Каждый день, каждый час теперь будет напоминанием о случившемся. Будто своей смертью Морита запустил неведомый механизм.       После объяснений капитану Айто принял решение сойти с парохода, как только тот достигнет берегов Японии. Его багаж был невелик — только самое нужное: записи, инструменты, книги и небольшие подарки для близких. Он специально воздержался от объемных сувениров вроде китайских ваз и африканских статуэток.       Первая остановка была в Нагасаки. За время сухопутного пути он надеялся прийти в себя после долгого плавания — смена обстановки должна была помочь забыть Мориту. Но забыть оказалось невозможно. За болью и непониманием пришло раздражение: как он мог поставить личные чувства выше надежд страны? Их посылали учиться, чтобы они привезли новые знания, а не чтобы бездарно губили себя!       Айто провел ладонью по нагретому на солнце стеклу вагона. Сердце затрепетало от мысли, которую он бережно нес всю дорогу: «Никто не знает, что я уже в Японии. Ни Хисао, ни Эмика». Он представил, как войдет в дом: теплый свет лампы, запах чая, удивленный взгляд Эмики — и в тот же миг исчезнет тяжесть долгих лет разлуки. Стук колес убаюкивал, но в груди разгоралась тихая радость. За окном зеленые холмы сменялись рисовыми полями, реками и незнакомыми деревнями.       Каждый шаг приближал его к дому, к ее глазам, в которых он надеялся увидеть первую искру настоящего возвращения. Он отпустил рикшу у перекрестка и направился в знакомому дому, отсчитывая секунды до встречи. Сегодня был выходной — значит, Эмика должна быть дома.       Сквозь густую зелень изгороди он заметил движение на энгаве. Мужчина примерно его возраста, в кимоно, протирал катану, медленно проводя клинком по ткани — уверенно, без излишней осторожности, будто это было частью привычного ритуала.       Айто замер, не в силах сделать ни шага. Сначала не понял, что чувствует: тревогу или что-то иное. Но затем увидел, как Эмика вышла из дома, мягко ступая по доскам. Она подошла к мужчине спокойно, словно это было для нее обычное утро. Легко положила руки ему на плечи и встала за спиной, будто весь мир вокруг исчез, оставив только их двоих.       Мужчина поднял голову и улыбнулся. Их взгляды встретились — спокойные, уверенные. Эмика улыбнулась в ответ, сказала что-то тихо, потом ласково провела рукой по его волосам и опустила ладони на шею. Мужчина прикрыл глаза, чувствуя ее прикосновение.       Айто почувствовал, как ноги налились свинцом. Он стоял за изгородью, невидимый для них. В голове все смешалось: чувства, воспоминания, годы вдали от дома. Он не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд от этих двоих. Кажется, теперь он понял, что на самом деле чувствовал Морита…       Эти несколько секунд длились вечность. Он знал, что должен что-то сделать, что нельзя просто стоять и смотреть.       — О, господин Сато, вы вернулись! — раздался за спиной голос соседки, прервав оцепенение.       — Как видите! — Айто быстро нацепил дежурную улыбку, вытащил из кармана открытку с видом Неаполя и протянул ей. — Это вам!       Пока соседка раскланивалась в благодарностях, он решительно шагнул во двор. Он — не Морита. И не позволит обстоятельствам взять над собой верх.