40. Земля на крови

      Осенний воздух был теплым и прозрачным, как стекло. Небо на западе окрасилось в красный, сливаясь с алыми листьями кленов. Солнце вот-вот должно было сесть, на улице один за другим загорались фонари, неуверенно вспыхивая в вечерней заре.       Хисао ждал Эмику во дворе университетской больницы. За это время он успел не спеша выкурить три папиросы. Она снова задерживалась — уже в который раз. С тех пор как Айто уехал в Германию, сопровождение Эмики стало неотъемлемой частью его жизни. Когда тот, уезжая, попросил об одолжении, Хисао согласился, будто это было само собой разумеющимся. Разве сложно жить с ней под одной крышей, провожать и встречать с работы? Он всегда считал Эмику младшей сестрой, за которой нужно присматривать, пока она не выйдет замуж. Тогда все заботы о ней лягут на плечи мужа.       В последнее время эти обязанности все чаще становились в тягость. Появилась новая женщина — Кику. Она была его ровесницей, работала в типографии, имела ребенка от первого брака и собственный дом. В отличие от Ясуко-сан, Кику с первых встреч звала его жить вместе, но приходилось мяться и откладывать решение на потом.       Что же до Ясуко, ее пришлось вычеркнуть из жизни. Оказалось, что к ней захаживают и другие молодые люди — такие же искатели доброго слова, как и Хисао.       Дверь больницы открылась. В темном проеме появилась Эмика. Рядом с ней шел Кусоноэ Сейдзиро. Он что-то говорил ей, она кивала и улыбалась. Издалека их можно было принять за мужа и жену.       Хисао не стал нарушать идиллию и просто наблюдал, пока Эмика сама не заметила его и не поспешила навстречу. Кусоноэ кивнул ему, пришлось поклониться в ответ.       — Ты стала часто задерживаться, — произнес он, едва удержавшись, чтобы не процедить слова и не выдать раздражения.       — Прости, день был тяжелый. Столько новых пациентов, и никто не знает, что с ними делать.       Хисао вопросительно поднял бровь. Обычно, если кто-то попадал в университетскую больницу, там точно знали, что делать. Неужели снова эпидемия?       — Одни поступают со слабостью в ногах — до такой степени, что идут, как пьяные. Другие — с отеками, одышкой и учащенным сердцебиением. И знаешь, сколько бы не лечили — все без толку. Разве что удается временно снять отеки, а потом развивается сердечная недостаточность, и за несколько дней наступает смерть.       — Нам опять придется все мыть с карболкой? — недоверчиво спросил Хисао. Одно упоминание об эпидемии вызывало у него отвращение.       — Не знаю… Они считают, что это из-за микробов. Другие — из-за питания. Мол, белый рис вреден для здоровья.       — Да как белый рис может быть вреден для здоровья?! — вспыхнул он. — Опять выдумки иностранцев? Чтобы есть белый рис, нужно неплохо зарабатывать! Им невозможно отравиться!       — А вот как раз болеют те, кто может хорошо питаться. Среди больных нет ни одного бедняка — удивительно, правда? Ах, и еще армейские страдают тем же.       — Поди, завезли нам новую лихорадку, о которой сами ничего не знают. Заметь, все инфекции в Японию приходили извне!       — Неважно, Хисао, откуда, — тихо сказала Эмика. — Важно, что происходит сейчас. Все намного сложнее…       И действительно, это было заметно по ее уставшему голосу, даже несмотря на попытку говорить бодро. Пора было поскорее вести ее в лапшичную, поужинать и идти домой.       Они шли вдоль улицы, среди размеренного вечернего потока людей. Газовые фонари разгорелись ярче, подсвечивая красные листья кленов, отчего те казались желто-оранжевыми. При таком освещении их можно было легко спутать с листвой гинкго. Хисао привычно держал шаг вровень с ней, а сам думал о той, кто ждала его, и о том, как Эмика восприняла бы его слова, попроси он ее жить самостоятельно. Наверняка справилась бы — но он не справился бы сам, ведь дал слово Айто.       Когда еще удастся выкроить пару часов, чтобы увидеться с Кику? Разве что в единственный выходной — и тот будет нескоро. А тут еще эта странная болезнь…       — Красиво сегодня, — она нарушила молчание. — Листва наконец набрала яркий цвет, можно идти любоваться. Как насчет выходных? Возьмем горячее саке и сладости.       — Не знаю, Эмика… — неуверенно ответил он, надеясь, что к выходным она передумает или появятся дела поважнее.       — Интересно, в Берлине клены тоже краснеют?       — Спроси Айто в следующем письме. Не думаю, что где-то еще в мире природа так прекрасна, как у нас.       — Наверное, и там красиво.       — Но у них нет горы Фудзи, цветения сакуры, красных кленов момидзи, да и вообще нет традиции любоваться природой. А если народ не любуется своей страной, может, и смотреть там не на что? Понимаешь, от природных условий зависит история народа. Как может страна с неприметной природой иметь достойную историю?       — Хисао, ты преувеличиваешь. Айто писал, что там тоже ходят в горы, есть множество альпинистских обществ и природа там прекрасная. Просто ты так говоришь, потому что не был там.       — Ты тоже не была, хотя могла бы. Он приглашал тебя.       — Зачем спрашиваешь, если знаешь, почему я отказалась?       Вместо ответа Хисао глубоко вздохнул и потянулся за папиросами. Эмика жила в своем выдуманном мире, где считала себя недостойной счастья и вообще какого-либо удовольствия. В ее возрасте нужно было думать о замужестве и хвататься за любую возможность найти достойную пару. Но, когда Айто прислал ей приглашение и деньги на билет, она отказалась, сославшись на нелепую причину: вдруг пароход попадет в бурю и потонет? Он предложил ей добираться сухопутным путем — куда дольше, дороже и опаснее, чем плыть в уютной каюте, — но она и тогда отказалась.       И правда, проще уж дождаться Айто и поскорее покинуть этот дом. Он задержался здесь на целых пять лет, но уйти не мог. Теперь и ему, как Эмике, оставалось лишь считать дни до возвращения друга. Пока товарищ пользовался своими возможностями, Хисао вынужден был упускать свои.       Когда-то, еще в детстве, он мечтал побывать в Китае. Искал книги, пытался выучить язык, но дальше нескольких слов дело не пошло. В Токио он хотел поступить в Императорский университет на факультет китайской филологии, но мечта так и осталась мечтой. Став журналистом, он наконец получил шанс увидеть мир.       Редакция предлагала командировки вроде той, что он совершил с Горо на Хоккайдо. Только теперь ставки были выше, чем мелкие дрязги между виконтом и бароном. Его сослуживец, работавший над похожим проектом, написал серию статей о жизни простого студента военно-морского училища — от горной деревни до учений и подготовки.       А Хисао не мог покинуть Токио дольше, чем на день, и работал с материалом попроще, стараясь находить удовлетворение в малом. Недавно напечатали его статью о природе Японии — и теперь он часто слышал восторженные отзывы. Сам он тоже восторгался своими строками:       История Великой Японской Империи — это история мирного сосуществования и гармонии с природой. Мы не покоряли ее силой, но учились у нее терпению, дисциплине и уважению. Поэтому, открывая XX век, мы можем с уверенностью сказать: природные условия не сдерживали наш прогресс — они его формировали. В суровости — закалка самурайского духа. В изоляции — богатство культуры. В бедствиях — единство народа.       Пусть же горы и моря остаются нашими наставниками, а не врагами, — и тогда Империя воссияет на мировой арене, не теряя своей души.       

***

      Эмика задумчиво разломила палочки и уставилась на поданную еду. Глубокая пиала гречневой лапши в грибном бульоне с обжаренными в сливочном масле шиитаке, посыпанными зеленым луком, выглядела аппетитно. Рядом стояла порция белого риса с сырым яйцом. Немолодая повариха, она же и продавщица, в кипенно-белых нарукавниках и косынке поставила перед ними чайничек с горячим чаем и положила возле каждой чашки небольшой бумажный пакетик с жареными каштанами.       — Мы разве заказывали каштаны? — удивилась Эмика.       — За счет заведения! — с улыбкой ответила женщина.       Поход в лапшичную и без того обошелся в несколько десятков сен — так и до следующего жалования не прожить! Те деньги, что платили ей в больнице, были ненамного больше, чем в клинике госпожи Китагава, но все же меньше, чем получал Айто. Интересно, как ему удавалось еще и откладывать на покупку дома? Наверняка, подрабатывал… Но в больнице подработок почти не было: все выполняли одинаковую работу. Даже если он был старшим и получал немного больше, купить дом все равно было невозможно. Он многое скрывал от нее и от Хисао, но нельзя было сказать, что ради выгоды — значит, пусть его тайны останутся при нем.       — Почему не ешь? — пробубнил Хисао с набитым ртом.       — Да ем я, не видишь? — отозвалась она, подвигая к себе рис. Уже собиралась размешать яйцо, но снова замерла.       Белый рис. Разве можно от него заболеть? Может быть… Может, в нем, как в испорченной пшенице, содержится яд? Но вряд ли бы испорченный рис попал в продажу…       Айто всегда заставлял ее мешать белый рис с ячменем и темным рисом, пока не получалась смесь, неотличимая от риса для бедняков. Его можно было понять — он экономил на всем, даже когда мог позволить себе покупать белый. Только ли поэтому? Или, может, он знал об этой болезни больше, чем говорил?       «Надо будет написать ему. Что, если в Германии тоже встречается нечто подобное?» — подумала она, все еще размешивая яйцо с рисом.       — Если не хочешь, я съем, — предложил Хисао. Со времен приюта он всегда так делал: предлагал доесть, если кто-то не мог. Кому-то — услуга, а сам наедался впрок. Может, благодаря этому был плотнее Айто?       — Обойдешься!       Она жадно принялась за еду, прикидывая, что от одной порции белого риса ничего не случится. Не так уж часто она его ела — чаще мешала с ячменем или покупает темный, более дешевый сорт. Да и, в конце концов, никто толком не знает, что это за болезнь такая…       Когда Айто жил в Токио, Эмика подавала ему сытный ужин вроде того, что они съели в лапшичной, и грела воду для ванны. Он съедал все до последнего зернышка, потом шел купаться и неизменно благодарил ее за заботу. Говорил, что только после ужина и теплой ванны чувствует себя по-настоящему согревшимся.       Пожалуй, от ванны она бы сейчас тоже не отказалась. Но нужно было возвращаться домой.       

***

      — А это еще что такое? — возмутился Хисао, указывая на темный силуэт экипажа напротив ворот их дома. На улице не горели газовые фонари. В ясную осеннюю ночь их освещал лишь растущий месяц.       Эмика на мгновение застыла, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Молча потянула Хисао за рукав хаори и сделала неуверенный шаг назад, надеясь скрыться с ним в зарослях у ограды. Но вопреки ожиданиям, Хисао не спешил бежать — защищать ее он тоже не собирался. Резко выдернул рукав из ее рук. Айто бы так не поступил…       Послышалось фырканье лошади, затем экипаж покачнулся, хлопнула дверца, и кто-то вышел. Если это один из тех сацумских подонков, что расправились с ее семьей, — так просто она не дастся!       — Хисао… если что, ты беги, я сама разберусь, — прошептала она онемевшими от страха губами и нащупала нож во внутреннем кармане.       Хисао промолчал и сделал шаг в сторону от нее.       — Мне бы стоило извиниться за столь поздний визит! — раздался бодрый голос сенсея. — Но ждать до утра я не могу.       — Сенсей? Но как… вы же?.. — растерянно выдохнул Хисао, подошел ближе и поздоровался с ним за руку.       — С нашей последней встречи многое произошло, — сказал тот. — Не было никакой возможности отправить весточку. А где Эми-чан?       — Эмика! Хватит прятаться, выходи! — нервно окликнул ее Хисао, хотя она стояла рядом.       Пришлось поклониться сенсею и пригласить его в дом, хотя меньше всего на свете ей хотелось это делать. Зачем он явился в такой поздний час? Сенсей принес дорогой кофе и заграничные конфеты. Нужно было развести огонь и вскипятить воду.       — А где Айто? Я так хотел повидаться с ним… — проговорил он, усаживаясь на пол у низкого стола.       — Айто? — Эмика переспросила с нервным смешком и со звоном поставила перед ним чашку. — Что-то вы опоздали, Хогёку-сенсей. Он уже больше двух лет как в Германии.       — Эмика, не говори так, это грубо, — одернул ее Хисао.       — Она права, — поддержал сенсей. — Я не должен был пропадать на несколько лет — ни в первый, ни во второй раз. Но долг перед правительством не позволял поступить иначе. Пришлось снова отправиться в Корею.       — Что же заставило вас вернуться? — спросила Эмика и поставила перед ним вазочку с подаренными сладостями.       — Новости о тебе, Эмика.       Под его пристальным взглядом ей стало не по себе. В полумраке комнаты он казался почти пугающим. Что он мог узнать о ней даже в Корее? Чтобы скрыть волнение, она отхлебнула горький кофе и поморщилась.       — Омура Уджи проявляет к тебе нездоровый интерес.       — Уджи? — переспросила она. — Но… зачем я ему? Может, Сацуки хочет связаться? Слышала, она теперь живет в Киото с мужем.       — Сенсей, не удивляйтесь: они раньше тесно общались, поэтому хорошо знают друг друга, — вставил Хисао. — Я рассказывал вам в Отару.       — Помню. Получается, ты довольно долго поддерживала с ними связь?       — Да, я познакомилась с Сацуки давно. Сначала преподавала французский ее младшим кузинам, потом видела ее на лекциях в университете. Конечно, я поддерживала общение, — пояснила Эмика.       — Ты еще в Рокумейкане с Айто побывала с их подачи, не забывай, — напомнил Хисао.       — Ах да, Рокумейкан… как давно это было…       Вместо того чтобы сосредоточиться на сенсее, она вспомнила, как танцевала с Айто. Уголки губ дрогнули. Единственное, что осталось от него, — воспоминания. Его взгляд, руки, движения, слова — все говорило о его чувствах. Каким бы он был мужем? Наверняка, любящим и заботливым… Но ради того, чтобы спасти его жизнь, пришлось пожертвовать и своим, и его счастьем. Счастье можно отыскать вновь, а жизнь одна.       — Не буду ходить вокруг да около, — сказал сенсей. — Уджи ищет тебя. Его отец перед смертью изменил завещание.       — Подождите, сенсей, а причем здесь Эмика? — вмешался Хисао.       — Он изменил завещание в ее пользу, выделив участок земли в центре Токио. Возможно, все бы осталось втайне, но срок аренды истек, и теперь новый договор нужно заключать именно с Эмикой.       — Зачем мне его земля? — скривилась она. — Земля, пропитанная кровью невинных людей! Пусть она им поперек горла станет!       — Какой кровью, Эмика? — сухо спросил сенсей.       — О, вы, наверное, не знали, что Омура-старший участвовал в расправе над моей семьей? Теперь знаете.       — Эмика, держи себя в руках, — предупредил Хисао.       — Да чтоб они подавились этой землей! — выкрикнула она хрипло и выбежала из комнаты.       Темнота ее комнаты стала спасением от навязчивых мыслей. Казалось, прошло столько лет, а тени войны все еще преследуют ее. Что им от нее нужно? Разве мало того, что она осталась одна из некогда большой семьи? Теперь хотят растоптать и остатки достоинства? Зачем ей эта земля… Омура перед смертью решил откупиться подачкой? Нет, она не настолько глупа, чтобы клюнуть на это!       Как же не хватало Айто… Кажется, одно его присутствие вселяло надежду. Взгляд, улыбка, мимолетное прикосновение — все это было слишком ценно, чтобы отпустить. Что, если… когда он вернется, попытаться сделать все, чтобы он стал ее мужем?       Но взглянет ли он на нее после Германии? Там девушки высокого роста, с голубыми глазами и светлыми, словно спелое зерно, волосами. Их культуру, моду и нравы не сравнить с японскими… Айто слушает лекции лучших ученых Европы и, вернувшись, станет одним из самых образованных людей страны.       До его возвращения остался примерно год. В Берлине сейчас наступало утро. Эмика достала из-за отворота кимоно амулет, которым когда-то обменялась с Айто, и прижала к губам. Пусть предстоящий день будет для него благополучным…       Створка фусума медленно отъехала в сторону, впуская узкую полоску света: Ня-чан пришла и уже топталась мягкими лапками у нее на коленях. Сенсей хотел пойти за ней, но Хисао остановил — мол, в таком состоянии с ней сейчас бесполезно говорить. Затем они встали и вышли на улицу.       

***

      — И часто она так реагирует? — обеспокоенно поинтересовался сенсей, разминая папиросу в пальцах.       — При мне такого никогда не было, — замялся Хисао, все еще пораженный поведением Эмики. Извиниться за нее или пусть сама разбирается? — Разве что в Отару, помните, она сбежала на пароход, никого не предупредив. Может, Айто знает, почему она так себя ведет?       — Кстати, как он? С тех пор ведь не довелось встретиться… — проговорил с некоторой долей сожаления в голосе.       — Закончил университет с отличием, сейчас на стажировке в Германии, получает государственную стипендию и пишет нам письма. Даже не верится, что уже больше двух лет живем без него…       Хисао хотел было сказать, что несколько лет назад Айто пытался его разыскать, но передумал. Вместо этого скупо пересказал основные достижения друга, едва сдержавшись, чтобы не съерничать: жизнь у Айто складывалась слишком уж удачно — в отличие от его собственной. Сенсей, кажется, уловил его настроение и поинтересовался:       — А ты сам как собираешься двигаться дальше? Училище закончил, работаешь в газете, но что потом? Помню, ты ведь раньше интересовался Китаем…       При упоминании Китая Хисао презрительно фыркнул, но быстро взял себя в руки. Он — не Эмика.       — Пока он не вернется, я не могу отойти от нее. Даже в командировку надолго не уехать — максимум на день…       — Ты ведь ехал в Токио, чтобы поступить в Императорский университет на факультет китайской филологии. Почему до сих пор этого не сделал? Опять Айто виноват или Эмика?       — Нет, сенсей… это моя вина, — неловко признался он.       — Тогда начинай делать то, что задумал. И смотри, не отлынивай — у меня, знаешь ли, везде есть глаза и уши.       — Да, сенсей, — едва слышно ответил он, склонив голову.       Таким подавленным он не чувствовал себя уже давно. Глаза и уши везде… Он это серьезно? Хотя… если уж примчался, едва услышав об Уджи, кто знает. Неужели сенсей все еще помнил о его детских мечтах? Мысль была приятной и одновременно обязывающей. Поступить в Императорский университет… почти невыполнимая задача. Но он попробует. Не одному же Айто звезды с неба срывать.       Сенсей докурил и вернулся в комнату — все еще надеялся поговорить с Эмикой. Хисао последовал за ним.