43. Зазеркалье

      Новый письменный стол был завален бумагами. Конверты с казенными печатями лежали в одной стороне, записи, сделанные в Германии, — в другой. Ня-чан устроилась посередине стола и внимательно смотрела на Айто. Каждый конверт был аккуратно вскрыт, каждое письмо заканчивалось одинаково: «Вопрос будет рассмотрен позднее. Ожидайте». Так продолжалось уже полтора месяца после его возвращения.       Айто не переставал удивляться неповоротливости бюрократического аппарата. Какой смысл было его учить заграницей, если теперь все сводилось к ожиданию? Все, с кем он был в Германии, уже получили назначения: Хиро, как и покойный Морита когда-то, изучал офтальмологию и работал в военном госпитале; Кобаяси, занимавшийся внутренними болезнями, был направлен в Киото; Танака и Нагано собирались стать терапевтами и уже заведовали отделениями в университетской больнице.       В Германии все казалось простым и ясным — кафедра хирургии или практика при государственной больнице. Теперь же никаких предложений не поступало. Министерство медлило, а единственная свежая бумага на столе — лицензионный документ, подтверждающий его право лечить, — была не столько наградой, сколько молчаливым намеком: действуй сам.       Теперь он лучше понимал Кусоноэ — Эмика писала, что тот получил направление лишь через полтора года. Но для Айто столько ждать было непозволительно долго.       Ня-чан навострила уши и посмотрела в сторону двери — значит, на пороге гость, — но встречать его не побежала. Следовательно, это не Эмика и не Хисао.       Гостем оказался Фумия. Его появление ненадолго отвлекло от тягостных мыслей. Он пришел вернуть одолженную брошюрку с гимнастикой — Айто дал ее ему в надежде, что тот будет выполнять упражнения и, возможно, почувствует облегчение. Однако Фумия не утруждал себя даже переводом с немецкого и, конечно, не читал ее. Разувшись, он вальяжно прошел в центр комнаты, отложил трость и сел на пол.       — Скучаешь, не зная, куда себя деть? — протянул он, оглядывая разложенные бумаги.       Айто не стал садиться рядом, а взял в руки записи, сделанные в Вюрцбурге, где подробно описывалось устройство ортопедического кабинета профессора Гоффа. Он мечтал о таком же, но отдельное помещение, инструменты, инвентарь — все это было непозволительной роскошью. Если удастся обзавестись хотя бы десятой частью того великолепия — уже будет чудом. Главное — не позволить себе деградировать в бесплодном ожидании.       — Некогда скучать, — спокойно ответил он. — Работаю над проектом ортопедического кабинета. Нужно найти подходящее помещение и начинать. Мой дом слишком мал, чтобы вести прием здесь.       — Я ведь говорил тебе, — усмехнулся Фумия, — если бы ты не заигрывал с Утой в человечность, сейчас правил бы кости где-нибудь в военно-морском госпитале или читал свои лекции в alma mater.       — Так вот из-за чего эта задержка? — иронично приподнял уголок губ Айто. — Ну, спасибо, буду знать. Я поступил по убеждению и не считаю нужным пресмыкаться перед Арисой.       Возможно, слова Фумии имели смысл — его отцу действительно было по силам положить под сукно личное дело. Но верить в это Айто не хотел. Вряд ли Фумия допустил бы подобное. Когда-то Айто не побоялся рискнуть репутацией, чтобы занять место в «Персике» вместо него, и теперь ожидал от друга не меньшего.       — Ей было опасно перечить.       — Кому? Иокогамской проститутке? — процедил он. — Тоже мне, нашел, кого бояться…       — Тем не менее возможность шептать на ухо сильным есть у нее, а не у нас с тобой. После того скандала, что разгорелся после твоего отъезда, меня с беременной женой и ребенком выгнали из имения Мизутани. Неделю пришлось жить в гостинице, пока не нашли дом. С тех пор прошло несколько лет, но воспоминания остались, мягко говоря, не самые приятные.       — Ты пришел, чтобы рассказать мне об этом? — холодно спросил Айто.       Что-то не сходилось в рассказе Фумии: не он сам угодил в немилость, а выселили из дома именно его. Казалось, он о чем-то умалчивает, но расспрашивать не было ни интереса, ни желания.       — Нет, есть еще одна новость на миллион.       — Ариса станет новой императрицей, потому что пошептала кому надо?       — Что ты такое говоришь о Ее Величестве! — смущенно хохотнул Фумия, а потом, отсмеявшись, добавил уже тише и без прежнего веселья в голосе: — Забыл тебе сказать одну вещь. Недавно узнал: пару лет назад умерла Канна.       Вся легкость, с которой воспринималось присутствие Фумии, мгновенно улетучилась. Канна была единственным человеком в его окружении, кто по-настоящему заслуживал счастья…       — Говорят, у нее был туберкулез.       — Она ведь не выглядела больной… — выдавил он сдавленным голосом, словно пытался поспорить с самим фактом ее смерти. — Какой ужас… даже пожить не успела. Где она похоронена?       — Понятия не имею. Она и раньше покашливала, просто ты не замечал.       — У тебя все новости? — холодно спросил он, желая поскорее закончить разговор.       — Вот теперь — все, — ответил Фумия, поднимаясь с пола и направляясь к выходу.       — Гонцов с плохими новостями раньше убивали, — заметил Айто и демонстративно распахнул перед ним дверь, ожидая, когда тот выйдет.       Пока Фумия зашнуровывал ботинки, он небрежно обмолвился: если Айто хочет получить назначение в приличное место, пусть заглянет к Арисе, извинится за свое поведение — тогда, возможно, она замолвит за него словечко перед виконтом.       Ничего из этого он делать не собирался, даже если бы ему пообещали место придворного врача.       — Давай! — Фумия махнул рукой на прощание. — Не грусти и не скучай.       Эти слова можно было принять за шутку, но уж слишком прицельно они били под дых. Когда коляска с Фумией скрылась за поворотом, Айто подумал: «Стоит ли вообще поддерживать с ним отношения?» Раньше Фумия не был таким… А может, и был, просто он сам видел в нем только хорошее и не позволял себе думать иначе. Верил: раз уж рискнул ради него, значит, и тот ответит тем же. На деле все оказалось иначе.       На следующий день Айто обошел несколько кварталов вокруг университетской больницы: низкие здания с деревянными вывесками, лавки, чайные, пустые склады с заколоченными окнами — все не то. Помещения либо тесные и темные, либо уже заняты под аптеки и мастерские.       Он вспомнил об Эмике. Если теперь она владелица доходного дома, может, найдется помещение под кабинет?       — Прости, но там уже все занято, — мягко сказала она, когда Такеши привел ее вечером после работы. — Насколько помню, все расписано на несколько лет вперед. Да и этими делами больше ведает сенсей, а он сейчас в Корее.       Ее голос звучал спокойно, но Айто уловил легкую ноту сожаления — или это просто его собственная надежда глухо звякнула где-то в груди. Он кивнул, стараясь скрыть разочарование.       — Понимаю. Не тревожься.       Оставалось лишь найти место, где можно будет начать, и занять голову и руки делом, пока сердце не начнет диктовать собственную волю.       На душе царила полная неразбериха. С тех пор как он увидел их с Такеши сквозь изгородь, никаких явных проявлений чувств между ними не замечал. Эмика опускала взгляд в его присутствии и вела себя подчеркнуто отстраненно. Айто не спешил открывать ей свои чувства. Он решил понаблюдать и, как было условлено до его приезда, не отпускал Такеши. Пусть и дальше провожает ее.       Когда он рассказал ей о Морите, она заметно занервничала. Впрочем, это была обычная реакция — тем более для девушки, — но что-то в ее поведении смутило. Взгляд не обманешь: на лице Эмики читалось больше, чем она могла сказать словами. Она прекрасно поняла, на что он намекнул, но о своих чувствах к Такеши говорить не стала. На что же она рассчитывала?       Пожалуй, если бы он не стал свидетелем той сцены, то, может быть, и не заподозрил бы ничего. Целовал, ласкал ее, обещал счастливую жизнь… Как же мерзко.       Казалось, он должен был злиться на нее, но ничего подобного в себе так и не нашел.       А ведь мог поддаться на уговоры Бейма — и теперь был бы женат на красивой девушке, иметь бы практику и занимался научной работой. Айто закрыл глаза. Сердце болезненно дернулось: если бы тогда согласился, не знал бы никаких невзгод…       Но он бы так никогда не поступил. Остаться в Германии значило предать Эмику. Как бы он сообщил ей о своем решении? Прислал бы телеграмму с текстом: «Остаюсь в Германии навсегда. Распоряжайся имуществом по своему усмотрению». А потом, быть может, выслал бы приглашение на свадьбу с Марией — пусть порадуется за него — или семейную фотокарточку с молодой женой и младенцем. Возможно, изредка обменивались бы открытками к Новому году.       Сытое, довольное существование в Германии не стоило ее слез. Жизнь без Эмики была бы невозможна.       И все же она смогла увлечься другим мужчиной и продолжала делать вид, будто ничего особенного не происходит. Иногда его посещала тревожная мысль: «Точно ли я вернулся в ту Японию и к той Эмике?»       Все вокруг казалось искаженным, словно в кривом зеркале. Не только Эмика, но и сама страна уже была не той, из которой он уехал осенью 1889 года. Газеты писали, что скоро будет война. На улицах, в парках и лапшичных обсуждали Корею и корейцев, в министерствах строили планы. Айто же не находил в себе отклика на эти лозунги. Он не верил в слова об угрозе великих держав.       Россия строит железную дорогу на Дальний Восток? Такое время — цивилизация добирается даже до самых отдаленных уголков. Англия хозяйничает в Китае? Так почти весь мир и так принадлежит английской короне. Если Японию до сих пор никто не тронул — значит, она никому не нужна. Гораздо выгоднее, когда японцы сами покупают у чужих держав их умы, идеи и мировоззрение. Да и кому, в сущности, нужен этот клочок малоплодородной земли на краю карты?       «Сколько таких, как Эмика, появится после войны? — подумал он. — Может, нынешнее поколение так рвется в бой потому, что никогда не знало настоящей войны? Но ведь ее идейные вдохновители успели повоевать — если не против сёгуната, то хотя бы в Юго-Западной войне».       Другой начинающий врач радовался бы, предвкушая прибыль: мог озолотиться на одних протезах, не говоря уже о прочих травмах. Но Айто от этой мысли стало не по себе.       «Война убьет все, чего мы добились, — подумал он, сцепив пальцы. — Мы едва начали вставать на ноги…»       Вокруг же царили противоположные настроения. Люди были возбуждены, озлоблены, смотрели на великие державы с ненавистью и жаждой боя. Всего пару десятилетий назад они меняли мечи на ружья, хакама — на брюки. А теперь стремились доказать всему миру свою зрелость.       Он горько усмехнулся: иностранцы купили Японию блестящими бусами. Только бусами оказались ружья и пушки. Их блеск ослепил, заставив поверить, что сила — это все.       Не стоило надеяться на министерские назначения. Нужно было спешить с работой, пока война не вырвала из рук будущее. Кабинет ортопедической помощи, пациенты, возможно, ученики — вот единственное, что могло удержать его на плаву, пока все вокруг увлекались опасной игрой. Непринятие и злость на происходящее давали живительную энергию — работать, не медля.       Каменные ступени и высокие окна в готическом стиле были до боли знакомы. Родной факультет встретил его разговорами студентов и редкими лицами преподавателей. Айто провел пальцами по стене коридора, чувствуя шероховатость, словно подтверждение того, что время прошло, но стены все помнят.       В груди потеплело. Студенческие годы, бессонные ночи за учебниками, запах лекарств в больнице, жаркие споры с однокурсниками до хрипоты — все это всплыло так ясно, что не сдержал улыбки.       Он прошел в кафедральное крыло. В кабинете пахло бумагой и табаком. Несколько преподавателей, обсуждавших новый номер медицинского журнала, повернули головы и радостно заговорили:       — Сато-кун, вы наконец вернулись! Германия вас не изменила.       Айто коротко поклонился.       — Рад снова быть здесь. На самом деле я хотел попросить совета. Мне нужны один-два толковых студента старших курсов — для помощи в ортопедическом кабинете.       Профессора переглянулись.       — Есть мысль, — сказал один из них. — В женском медицинском училище много прилежных девушек. Можете выбрать себе красивую помощницу.       Айто невольно усмехнулся и слегка покачал головой.       — Благодарю, но ортопедия требует силы и сноровки. Мне нужен человек, который сможет работать. Красота тут не поможет.       Он не стал говорить вслух, но в памяти всплыл образ Эмики — сосредоточенной, внимательной, с сильными руками. Она бы справилась. Но теперь, помимо работы с Кусоноэ, она вступила в Общество Красного Креста. Для чего ей это было нужно — он не знал, но пусть занимается.       — Кроме того, — добавил Айто, вспомнив рассказы Эмики, — большинство девушек в училище больше интересует наряд на выпускной, чем анатомия.       По комнате прокатился доброжелательный смех.       — Хорошо, — сказал один из преподавателей. — Я поговорю с кураторами. Думаю, найдем тебе толкового помощника среди наших ребят.       Через неделю ему представили невысокого, худощавого парня со скуластым лицом и чуть выдающимися вперед зубами. Одет он был просто, но аккуратно — в чистый западный костюм. Глаза светились собранным интересом, граничащим с благоговением. Из университетской характеристики Айто уже знал, что соискатель — его ровесник, родом из горной деревни в Гифу, один из лучших студентов факультета. Легко было догадываться, сколько труда стоило ему поступить в университет.       — Нисидзима Рёскэ, — представился он, низко поклонившись. — Студент медицинского факультета, последний курс.       Айто показал ему помещение, где уже устроил кабинет. Светлая, просторная комната, со стеллажами для медикаментов, кушеткой и новеньким столом, который он привез из дома.       После короткого разговора, когда выяснилось, что студент принят на работу, тот попросил несколько выходных весной — собирался жениться после выпуска. Айто с усмешкой заметил:       — Еще не устроился, а уже выходной просишь?       Нисидзима широко улыбнулся — зубы выдвинулись вперед, но улыбка была искренней. Глядя на него, Айто неожиданно увидел себя — того, каким был несколько лет назад: жадного до знаний и еще не ведающего, какая ответственность скрыта за каждым движением руки будущего врача.       Накануне первого рабочего дня ему показалось, будто все, чему он учился в университете и в Германии, начисто вылетело из головы. Но стоило появиться первым пациентам, ощущение исчезло. Люди заходили осторожно, держась за больные колени и плечи, надеясь, что новые немецкие методы помогут. И они действительно помогали: тугие повязки, мази, механотерапия — все это медленно, но верно вело к исцелению. Каждый случай был для Айто маленькой победой. Возвращая людям движение, он словно возвращал и себя из небытия.       Нисидзима проводил здесь все свободное время, хотя иногда все же отлучался на занятия. В один из таких моментов Айто навестил Такеши. Первая мысль — болезнь. Неужели пришел за помощью? Или Эмика посоветовала?       — Господин Сато, я к вам по личному вопросу, — сказал он после короткого, но вежливого приветствия.       Айто кивнул, позволяя продолжить, но строить догадки не стал. Пусть сам скажет, зачем пришел.       — Возможно, я ошибаюсь, — начал Такеши осторожно, но решительно, — но мне показалось, между вами и Эмикой что-то происходит?       Внутри словно перемкнуло: невидимая пружина сжалась, готовая расправиться в любую секунду. Он ждал продолжения, не двигаясь.       — Давным-давно, — продолжал Такеши, — я расспрашивал у Хисао о ней. Он сказал, что ее сердце свободно и никому не принадлежало. — Он вздохнул и добавил, нахмурившись: — Но сейчас, после вашего возвращения, я вижу совсем другое.       — А чего хотите вы, господин Амано? — голос Айто оставался спокоен, будто внутри не клокотало все. — Раз спрашиваете о ее сердечных делах, значит, ваши намерения серьезны?       Такеши колебался, подбирая слова.       — Пока я служу господину Найто, — наконец произнес он. — А вы ведь знаете, что это за человек. Если он узнает, что я имею виды на его воспитанницу, у меня будут неприятности.       — Мне не известно, что это за человек, — резко парировал Айто, но быстро взял себя в руки. — К тому же долг самурая перед господином отменили вместе с самураями. Если вы уже сейчас боитесь проблем, не стоило начинать этот разговор.       Он поймал его взгляд и пристально смотрел, ожидая ответа. На мгновение показалось, что, сидя за столом, он возвышается над Такеши. Внутри поднималась горячая, едкая ревность, но вместе с ней — ясное понимание: Эмика вправе выбирать свой путь.       Такеши опустил взгляд, потом снова поднял его:       — Я не боюсь проблем! Потому и пришел, чтобы прояснить все.       — А если бы узнали, что сердце Эмики не свободно? — спросил Айто спокойно. — Отошли бы в сторону и не стали мешать ее счастью?       — Именно поэтому я и здесь.       — Эмика — честная девушка. Если вы не видите с ней будущего, уходите сейчас же. И помните: господин Найто ее в обиду не даст.       Такеши так и не дождался прямого ответа. Да и что мог сказать Айто? Что Эмика влюбилась в него еще тогда, когда он был в Германии? Это лишь бросило бы тень на ее честь, показав ветренной и непостоянной. А признать свое поражение — да еще перед соперником — было выше его сил. Другие на его месте, возможно, сводили бы счеты с жизнью, а он, по странной случайности, все еще держался на поверхности.       Долго стоял у окна. Сердце билось глухо и тяжело. Он ясно понимал: теперь нужно действовать решительно — и в отношении Такеши, и в отношении Эмики. Медлить нельзя.