Часть 3

Таня стояла на почти пустой автобусной остановке, устало переминаясь с ноги на ногу. Она углубилась в расписание автобусов наклеенное на столбе, стараясь не замечать, как на другой стороне остановки появился мужчина который несколько секунд назад свистел ей,в темной ветровке и слишком внимательно начал её разглядывать. Сначала он просто стоял. Потом медленно приблизился, будто изучая расписание. — Девочка, а час-то который? — спросил он хриплым голосом, хотя на его запястье отчётливо виднелись часы. — С-Семь сорок, — пробормотала Таня, не отрываясь от экрана, стараясь казаться занятой. — О, рано ещё. Куда путь держишь? — Он сделал ещё шаг. От него пахло потом и дешевым табаком. Дистанция стала неприличной, нарушающей личное пространство. — В школу. Меня встречают, — соврала Таня, сердце начало стучать где-то в горле. Она отошла к самому краю тротуара, посмотрев вдаль — ни огоньков, ни признаков автобуса. — Не похоже, что встречают. Скучно одной, наверное? — Его рука легла на стенку остановки рядом с её плечом, не касаясь, но создавая ощущение клетки. — Могу составить компанию. Пока ждёшь. Паника, холодная и липкая, поползла по спине. Таня попыталась сделать шаг в сторону, но он плавно переместился, блокируя путь. Мысли метались: кричать? Бежать? Но вокруг ни души, только гул машин на трассе вдалеке. — Отстаньте, пожалуйста, — сказала она, но голос предательски дрогнул, выдавая страх, который, казалось, только раззадорил незнакомца. — Я что, плохой? Поговорить нельзя? — Его лицо расплылось в улыбке, недоброй, оценивающей. И в этот момент, когда казалось, что тупик близок, на горизонте, в серой пелене наступающих сумерек, появились два жёлтых огонька. Автобус. Спасение. Таня напрягла всё тело, пружинясь. Мужчина тоже увидел транспорт и его взгляд на мгновение отвлекся, скользнув по дороге. Это был её шанс. Она резко рванулась не к месту остановки, где он стоял, а дальше по тротуару, туда, где автобус, замедляясь, должен был подъехать к знаку. Незнакомец, застигнутый врасплох, попытался схватить её за рукав, но пальцы лишь скользнули по ткани куртки. Двери автобуса с шипеньем раскрылись, изливая наружу поток тёплого воздуха и тихую музыку из колонок. Таня впрыгнула внутрь, едва не споткнувшись о порог. — На весь, пожалуйста, — выдохнула она водителю, протягивая купюру, и бросила взгляд в окно. Мужчина в ветровке стоял на тротуаре, его фигура медленно уплывала назад вместе с остановкой. Он что-то кричал, но слова тонули в рёве двигателя. Его лицо, искажённое злобой, на секунду стало чётким в стекле, а затем растворилось в сгущающихся сумерках. Автобус набрал скорость, мягко покачиваясь. Таня опустилась на свободное сиденье, прислонила горящий лоб к холодному стеклу и закрыла глаза, слушая, как бешеный стук сердца в висках постепенно начинает сливаться с равномерным гулом колёс по асфальту. Она была в безопасности. Пока что.

***

Тьма была не просто отсутствием света. Она была физической, густой, как мазут. Фонари на остановке «Школа №12» горели тускло, оранжевые пятна их света тонули в колючем морозном мареве. Из шипящих дверей автобуса, пахнущего бензином, мокрым сапогом и усталостью, выпорхнула Таня. Она глубже натянула на лоб серую шапку-«пидорку», закуталась в шерстяной шарф до самых глаз и, опустив голову, пошла по скользкой, утоптанной до льда тропинке. Воздух обжигал лёгкие. Зима в этом году стояла злая, беспросветная. Тишину утра рвал только далёкий гул заводских гудков, начинающих первую смену, и хруст её собственных шагов по снегу. Школа была в двух кварталах, но эти два квартала через пустырь и мимо гаражей казались вечностью. Вдруг из-за угла гаража, груды заиндевевшего металлолома, появилась другая фигура. Таня вздрогнула, инстинктивно сжала в кармане дублёнки ключ, выставленный между пальцев. Но через секунду расслабилась — по стремительной, чуть подпрыгивающей походке узнала Иру. — Тань! — голос Иры, хрипловатый от мороза, прозвучал громко в немой белизне. Ира подошла близко. На её лице, обрамлённом коричневым капюшоном пуховика «Комитекс», было необычное выражение — не утренняя сонливость, а лихорадочное, пристальное внимание. — Ты слышала? — прошептала она, хотя вокруг никого не было. — Что? — Таня замедлила шаг. — Вчера. На «Красном». Было... — Ира обернулась, будто проверяя, не наступают ли им на пятки. — Пацаны «Хади Такташ» и наши «Универсам». Махач. Слово «махач» повисло в воздухе, стало видимым, как пар от дыхания. Оно пахло железом и опасностью. «Наши» — это были пацаны с их улицы, брат Танин, Андрей, был среди них. «Хади Такташ» — район на отшибе, с плохой репутацией. Вражда была старой, как сам город. — И что? — спросила Таня, но в желудке уже зашевелился холодный червяк тревоги. — Слух идёт, что кто-то одного... ну... заколол. Отверткой. Или заточкой. Таня остановилась как вкопанная. В ушах зазвенело. «Андрей...» — Кто? — выдавила она. — Не знаю. Темно было, всё быстро. Но... Молчание между девушками стало густым, ледяным. Они смотрели в снег, а оно, казалось, смотрело на них, безглазое и знающее. Оно рассказывало без слов о дикой боли, о хриплых криках, затерянных в ночи, о тяжёлом дыхании и топоте ног по снегу. О том, что страшные истории из передач про «перестройку и ускорение» и тревожный шёпот взрослых о «разборках» — это не где-то там. Это здесь. На их пути в школу. Таня представила Андрея. Его смеющуюся физиономию. Его тренировочные штаны, брошенные в прихожей. Где он был вчера вечером? Он сказал — переночую в качалке. — Утром бабки у остановки шептались, — тихо сказала Ира. — Говорят, «скорая» приезжала... но не посигналила. Тихая такая была. Это было самое страшное. «Тихая скорая». Значит, не просто драка. Значит, всё серьёзно. Где-то далеко, со стороны школы, прозвенел первый, предварительный звонок. Звонок был тонкий, ледяной, он врезался в тишину и разбил её. Девушки вздрогнули, словно очнувшись. Больше не глядя друг на друга, они, теперь плечом к плечу, почти бегом, пошли к школе — к светлым окнам, к запаху мела и буфетных булочек, к скучным урокам, которые вдруг показались таким надёжным, таким важным убежищем от той тёмной, немой правды, что осталась позади, у забора.

***

На первом же уроке литературы учительница, говоря о гражданской лирике, нервно поправляла очки и умолкала, прислушиваясь к каждому шуму из-за окна. По коридорам прокатывались обрывочные слухи, передаваемые шёпотом: вчера опять что-то было у парка, «наши» отстояли площадку. Этот фон был постоянным, как шум дождя за стеклом. Таня старалась не думать об этом, зарывшись в конспекты. Но она видела пустые места за партами — у некоторых парней. И знала, что они заняты другим, более жёстким. Когда прозвенел долгожданный большой перерыв, она со вздохом облегчения взяла под руку Иру. В столовой пахло сладким компотом и жареной картошкой — запах детства, резко контрастирующий с взрослой, колючей реальностью за стенами школы. — Взяла тебе вишнёвый, — Ира поставила перед ней стакан с тёмно-красной жидкостью, запотевший от тепла. — Ты вся в облаках. Опять про этот махач думаешь? Таня покрутила стакан в руках, оставляя влажные круги на столе. — Не специально. Просто…после того как ты рассказала про это, всё время думаю об Андрее. Я же его со вчерашнего дня не видела. Вдруг он в больнице или чего хуже? Ира хмыкнула, отламывая кусок булки. — Все они там. У Вахита, моего-то, тоже взгляд стеклянный стал. Говорит только про «разборки», «низы» и что надо держать район. Я уже не понимаю, кто с кем и за что. Говорят, Хади Такташ на Московской опять отдать хотят что то, то ли площадку детскую то ли что. Как дети малые, а ведь из-за этого люди погибают. - качая головой произнесла Ира. Слово «Хади Такташ» повисло в воздухе между ними тяжёлым, зловещим знаком. Это был символ, рубёж, место, о котором в последнее время говорили даже больше, чем о предстоящих экзаменах. Территория, статус, лицо. Кровь за него уже проливали, и все знали — это не конец. — Пацаны говорят, это главная точка сейчас, — тихо, почти шёпотом, продолжила Ира, бессознательно копируя манеру говорить своих одноклассников из той, другой жизни. — И что же будет?— в голосе Тани звучала не просто любопытство, а страх. Страх за Андрея, за этот хрупкий мирок, который вот-вот мог разлететься на осколки. Ира посмотрела в окно. На школьном дворе беззаботно кричали девятиклассники, гоняли мяч. Совсем другая планета. — Будет то, что всегда, —ответила она с горькой, не по-школьничьи взрослой усталостью. — Сначала переговоры. Потом угрозы. Потом… Потом на асфальте у Хади Такташа опять будет мыть дорогу. И наши парни понесут туда цветы и пачки сигарет вместо уроков. Таня отпила компот. Он был приторно-сладким и холодным. — А мы будем ждать. Смотреть на эти пустые парты. И гадать, чьё имя следующим появится в сводке или в больничном листке.-дополнила Таня тоже посмотрев в окно на девятиклассников. Девушки помолчали, каждая в своих мыслях. Шум столовой — звон посуды, смех, крики — обтекал их немое согласие, их обречённое понимание. Они были заложницами этой войны, которую не начинали. Их выпускной год, их мечты о будущем были оттеснены на задний план суровой правдой улиц, где слова «Универсам» и «Хади Такташ» значили куда больше, чем формулы и даты. Вдали, за окном, над крышами панельных домов, клубились тяжёлые зимние тучи. Казалось, даже воздух города пропитан ожиданием новой схватки. А они, две девушки в школьной столовой, просто пили компот, цепляясь за эту маленькую, хрупкую нормальность, которая могла рухнуть в любой момент.

***

День короткий, сумерки сгущаются уже к четырём, окрашивая снег в синюшный, промозглый цвет. Школа выплюнула на улицу поток уставших, закутанных в шарфы и куртки подростков. Гомон голосов, смех, хруст снега под десятками ботинок — на несколько минут пространство у остановки оживает, чтобы скоро снова замёрзнуть в ожидании автобуса. Таня и Ира, прижавшись друг к другу для тепла, стоят чуть в стороне от основной толпы. На Тане — старая, но тёплая дублёнка мамы, на Ире — модная пуховая куртка, подарок от брата, который «зарабатывает уже сам». Их дыхание превращается в густые облачка пара. Девушки только что отчаянно, взахлёб, полчаса обсуждали контрольную по химии и новую причёску одноклассницы. Это были их дела, школьные, женские, от которых на время отступала та другая, мужская и жестокая реальность, что висела над районом тяжёлой шинелью. — Слушай, а помаду тебе подарили ту, о которой ты говорила? — спросила Ира, пряча нос в высокий воротник. — Нет ещё, — вздохнула Таня. — Ильдар сказал, «не до красот сейчас». У него своя забота — чтоб брат мой по вечерам дома был, а не шатался где попало. В её голосе прозвучала знакомая нота усталости и понимания. Ира кивнула, и её взгляд на мгновение стал отсутствующим. Она посмотрела не на подругу, а куда-то в сторону промёрзших гаражей, где, она знала, сейчас могли решаться совсем другие вопросы. Потом резко встряхнулась, словно сбрасывая тяжёлые мысли, и повернулась к Тане с внезапно вспыхнувшим энтузиазмом. — А знаешь что? Давай куда-нибудь сходим! Вырвемся! Не в кино, надоело. Давай… на дискотеку! В субботу, в ДК! Слово «ДК» прозвучало как магическое заклинание, вырванное из другого, более беззаботного времени. Дворец культуры. Огромное, немного облупленное здание с колоннами, где когда-то танцевали их родители. Сейчас там изредка устраивали вечера для молодёжи. Островок света и музыки посреди зимней тьмы и уличной напряжённости. Таня широко раскрыла глаза. — На дискотеку? Ты с ума сошла? Там же…Она понизила голос, хотя вокруг и так стоял гул. …там же все пацаны будут. И наши, и с других районов. Там же сейчас… Она не договорила. Не нужно было. «Сейчас» — это значит время, когда любое скопление молодёжи, любая тусовка могла превратиться из вечеринки в поле боя. ДК был нейтральной, но спорной территорией. Местом, куда ходили за девчонками, за статусом, за возможностью посмотреть в глаза сопернику. Музыка там часто заглушала не только слова, но и сдерживающую осторожность. — Ну и что? — Ира сделала вид, что надулась, но в её глазах читался вызов. Вызов этой всей ситуации, этому вечному страху. — Мы же не лезть будем в их разборки. Мы — потанцевать! У Вахита там ребята будут, он сказал, что если что, они прикроют. Там охрана своя. А то мы что, как монашки, из школы — домой? Скоро с ума сойдём от этой темноты и... и всего. Она махнула рукой, включая в это «всё» и пустые парты в классе, и замкнутых братьев, и разговоры шёпотом. Таня молча смотрела на далёкие огни ДК, виднеющиеся в конце проспекта. Туда вела хорошо известная, но сейчас кажущаяся опасной дорога. Представить себя там, среди мигающих гирлянд, под заводной ритм «Ласкового мая» или Modern Talking, в толпе, где за каждым плечом может таиться вражда... Было страшно. Но было и дико, до боли желанно. Чувствовать себя просто девчонкой на дискотеке, а не сестрой, не подругой, не заложницей обстоятельств. Услышать громкую музыку, а не приглушённые споры. Увидеть в глазах парней не холодную расчётливость бойца, а заинтересованность. Автобус, фыркая, подкатил к остановке. Толпа зашевелилась. — Подумаю, —наконец сказала Таня, пробираясь к дверям. — Подумай! — уже с надеждой крикнула ей вслед Ира. — А то так и помрём, не живши! Двери закрылись. Автобус, гружённый усталыми школьниками, пополз в синеву зимнего вечера. Таня, глядя в запотевшее стекло на мелькающие фонари, уже представляла не дорогу домой, а тот самый, пугающий и манящий, свет из окон ДК. Это был шанс ненадолго украсть у войны кусочек самой обычной, мирной жизни. И цена за эту кражу могла оказаться слишком высокой.

***

Автобус №45, набитый до отказа, кренился на ухабах, везя домой усталое школьное племя. Стояла духота, перемешанная с запахом мокрой ваты, перегара от кого-то с задней площадки и сладковатым ароматом дешёвых духов. Таня, зажатая между огромной хозяйственной сумкой бабушки и спиной угрюмого мужчины в телогрейке, смотрела в чёрное, заиндевевшее стекло. В нём отражалось её бледное, уставшее лицо и мелькающие в темноте жёлтые квадраты окон панельных домов. Мысли крутились, как снежинки за стеклом, возвращаясь к одному: предложению Иры. Дискотека. ДК. Слово будто горело в темноте неоновыми буквами, одновременно маня и пугая. Это был побег. Шанс на несколько часов забыть про вечный страх, про пустые парты в классе, про то, как Ильдар каждый вечер пока мама куда нибудь отходила нервно слушал милицейские частоты на радио. Просто быть молодой, легкой, не оглядывающейся на каждый шорох. Но ДК был не просто залом с музыкой. Это была территория. Нейтральная только на бумаге. Туда придут все: и «наши» пацаны, и ребята с соседних микрорайонов. Туда придет и он. Валера. Турбо. Имя, будто удар током, пронзило её мысли. А Турбо. Прозвище, которое теперь гремело в разговорах шепотом. Один из Универсамомских. Не самый главный, но уже замеченный. Жесткий, быстрый, с холодным взглядом, который оттаивал только когда он смотрел на неё. И он смотрел. Замечал. И теперь он, наверняка, будет на той дискотеке. Увидит её. Подойдёт. Что она скажет? Как будет себя вести? «Ненавижу их», — пронеслось в голове с привычной, выстраданной яростью. Ненавидела за то, что они украли у неё и у всех вокруг ощущение безопасности. За то, что из-за их «понятий» и «разборок» брат приходит домой с синяками. За то, что обычная дискотека превращалась в поле минное, где неверный взгляд или отказ на танец мог обернуться бедой. Но под этой ненавистью копошился и страх. Чистый, леденящий. Не тот, что перед экзаменом, а глухой, инстинктивный страх перед силой, которая не знает правил её мира. Автобус резко затормозил на её остановке. Таня, пошатываясь, выплеснулась в холодную ночь вместе с другими пассажирами. Морозный воздух обжог лёгкие, прочистив голову. Стоя на тротуаре и глядя на огонёк в окне своей кухни на третьем этаже, она понимала, что решение о дискотеке — это не просто выбор, как провести субботу. Это выбор — встретиться со своим страхом лицом к лицу. Рискнуть оказаться в эпицентре той жизни, которую она презирала. Или отсидеться дома, в безопасности, но с чувством, что эта серая, вечная зима страха никогда не кончится.