Часть 6

Рука с грязными ногтями уже почти схватила её за рукав, когда из полумрака в конце коридора, прямо из-за спины крупного напарника, раздался голос. Негромкий, ровный, но такой, от которого мурашки побежали даже не по коже Тани, а по спине того самого парня в косухе. — Руки убрал, гнида. Это было сказано без крика, почти буднично. Но в тишине коридора прозвучало как выстрел. Парень в косухе вздрогнул всем телом, как от удара током. Его рука замерла в воздухе, а потом медленно, очень медленно опустилась. Он медленно повернул голову, и его наглое лицо исказилось — сначала яростью, а потом, когда он увидел того, кто стоит в двух шагах, — моментальным, животным страхом. Турбо. Он стоял, засунув руки в карманы кожаной куртки. Он пришёл бесшумно, как призрак. Его лицо в полутьме было непроницаемой маской. Только глаза, которые раньше сверлили Таню, теперь были прикованы к парню в косухе. В них не было ни злости, ни ярости — лишь ледяное, абсолютное презрение и готовность. — Э-это твоя, Турбо? — сипло выдавил из себя парень, отступая на полшага и натыкаясь на своего приятеля. Тот уже вытянулся в струнку и молча смотрел в пол. Турбо не ответил на вопрос. Он сделал один шаг вперёд. Всего один. Но этого хватило, чтобы оба парня инстинктивно отпрянули к стене, давая ему и Тане широкий проход. — Я... мы не знали, — забормотал парень в косухе, его голос теперь срывался на фальцет. — Мы просто познакомиться хотели... — Вижу, как, — холодно отрезал Турбо. Его взгляд скользнул по ним, как по мусору, и задержался на Тане. В его глазах на секунду мелькнуло что-то нечитаемое — может, проверка, может, вопрос. Потом он слегка кивнул в сторону зала. Молчаливый приказ: «Иди». Таня стояла, прижавшись к стене. Внутри всё бушевало. Унижение. Жгучее, горькое. Её спас тот, от кого она бежала. Тот, чьего внимания она так боялась и ненавидела. И теперь она была обязана ему. В глазах всех, кто возможно видел эту сцену, она теперь окончательно и бесповоротно стала «Универсамовской». Его имуществом, которое он только что защитил от посягательств. Слезы злости и беспомощности подступили к глазам. Она хотела крикнуть: «Я сама справлюсь!», хотела протолкнуться мимо них сама, не обращая внимания. Но её ноги были ватными, а горло сжато. Правда была в том, что одна она не справилась бы. Собрав всю волю в кулак, она оттолкнулась от стены и, глядя прямо перед собой, прошла мимо Турбо, не сказав ни слова. Не «спасибо», не взгляда. Она прошла в зал, обратно в грохот музыки и мелькание огней, чувствуя его взгляд на своей спине. Теперь это был уже не просто взгляд интереса. Это был взгляд собственника, который только что подтвердил свои права. И худшее было в том, что в законах этого дикого мира, он был прав. Она вернулась к Ире, бледная как полотно. —Что случилось? — испуганно спросила подруга. —Ничего, — сквозь зубы ответила Таня, глядя в пустоту. — Абсолютно ничего. Но в этом «ничего» был весь ужас её нового положения. Она выиграла схватку с хамами, но проиграла войну за свою независимость. Теперь у неё был «крыша». Самый тяжёлый и нежеланный из всех возможных. Музыка снова взвилась драйвовым ритмом, но для Тани она теперь звучала как бессмысленный, оглушающий грохот. — Уходим. Сейчас же, — Таня схватила Иру за руку. Её пальцы были ледяными, а голос — низким, плоским, без интонаций. В нём не было просьбы. Было требование. Ира, увидев её лицо — белое, с двумя яркими пятнами румянца на щеках и слишком блестящими глазами, — всё поняла без слов. — Что случилось? Тебя кто-то...? — Ничего. Просто уходим. Мне плохо,— отрезала Таня, уже поворачиваясь к выходу, волоча подругу за собой. Она боялась оглянуться. Боялась снова встретиться с тем ледяным взглядом. Ей нужно было вон отсюда. В тишину. В темноту. Куда угодно, только не сюда. Они, почти не разбирая дороги, протиснулись к гардеробу, получили свои пальто и вывалились на крыльцо. Колючий зимний воздух ударил по лицу, прочищая голову, но не смывая чувства грязного унижения. Они быстро зашагали по промёрзшему асфальту, прочь от светящихся окон ДК, из-за которых всё ещё доносился приглушённый бас. Молчание между ними было тяжёлым. Таня шла, втянув голову в плечи, кулаки в карманах пальто сжаты так, что ногти впивались в ладони. Ей хотелось кричать. Выть от бессилия. — Тань... — осторожно начала Ира. — Это... это Турбо что-то сделал? Таня резко,почти болезненно, покачала головой. — Нет. Не он.Она выдохнула струю пара в темноту. Двое других. У туалета. Хотели «познакомиться». Она с трудом выдавила это слово, чувствуя тошноту. Ира замерла. — Боже... А как ты...? — Турбо подошёл. Сказал им убраться. Они убрались,— Таня выпалила это быстро, будто горькую пилюлю, которую нужно проглотить, не разжевывая. В её голосе прозвучала вся горечь и яд. Вот так. Теперь я, наверное, официально «его тёлка» в глазах всех этих уродов. Ира молча обняла её за плечи. Слова были лишними. Они прошли ещё квартал, отдаляясь от шума. Таня вдруг остановилась и повернулась к подруге. В свете одинокого уличного фонаря её лицо выглядело потерянным и очень юным. — Слушай, Ир... Ты Андрея моего не видела? Брата?Голос её стал тише, в нём появилась тревога другого рода — сестринская, глубокая. Ира нахмурилась. — Андрюху? Нет... Вроде бы нет. У него дела же какие то.. — Какие дела? —почти выкрикнула Таня, и её страх обрёл новую цель. Какие у него могут быть «дела» в субботу вечером? Он там, где все эти... разборки? Она вспомнила пустые парты в классе, напряжённые лица пацанов в ДК. Мысль о том, что её младший брат, мог быть сейчас не с друзьями у кого-то дома, а там, в этой мясорубке, — была невыносимой. — Не знаю, Тань, честно, — растерянно сказала Ира. — Может, у него и правда свои планы... Таня резко отвернулась, глядя в темноту переулка, куда уводила дорога к их дому. Теперь её внутренняя буря обрела новый вектор. Ярость от произошедшего с ней смешались с леденящим, всепоглощающим страхом за брата. Она чувствовала, как эта чужая, жестокая реальность, с которой она только что столкнулась нос к носу, уже не просто маячит где-то на горизонте. Она уже здесь. Она уже забрала у неё чувство безопасности. Она метит в её брата. И она пришла к ней в облике парня с детским прозвищем, который теперь, по сути, имел над ней власть. — Пойдём, — глухо сказала она. Мне нужно домой. Они зашагали быстрее, почти бежали по тёмной, пустынной улице. Таня больше не думала о дискотеке, о взглядах, о Турбо. Она думала об одном: добраться до квартиры, увидеть, дома ли Андрей. И если его нет... то она даже не знала, что тогда делать. Война, которая раньше была где-то там, на улице, теперь стояла у неё за плечом и стучалась в дверь её собственного дома.

***

Ключ с лязгом повернулся в замке, Таня, почти не дыша, ворвалась в прихожую. Она так надеялась услышать из комнаты брата его смех под магнитофонную запись «Кукла колдуна». Вместо этого её встретила тяжёлая, густая тишина, нарушаемая только тиканьем часов и приглушённым голосом из кухни. Воздух пах не ужином, а затхлым табачным дымом и чем-то горьким. Она сбросила сапоги, не развязывая шнурков, и замерла на пороге кухни. За столом, под висящей голой лампочкой, сидели двое. Мать в стареньком халате, с красными, опухшими от слёз глазами. Она теребила в руках краешек салфетки, глядя в пустоту. А напротив, откинувшись на стуле и расстегнув ворот гимнастёрки, сидел Ильдар. Его лицо, обычно каменное и невыразительное, сейчас было искажено немой, сдерживаемой яростью. На столе перед ним стояла гранёная стопка, пустая, и лежала потёртая пачка «Беломора». Пепельница была полна. Они оба повернулись к ней, когда она вошла. Взгляд матери — мгновенно испуганный, умоляющий. Взгляд Ильдара — медленный, тяжёлый, оценивающий. Он скользнул по её нарядной юбке, по причёске, по подведённым глазам, и в его глазах что-то ёкнуло — не интерес, а раздражение, как к чужеродному, ненужному предмету, появившемуся не вовремя. — Где Андрей? — выпалила Таня, не здороваясь, глотая ком в горле. Мать бессильно опустила глаза. Ильдар медленно, с нажимом, поставил стопку на стол И увёл мать в зал, а сам зашёл на кухню где в недопонимании осталась стоять Таня.

***

Хлопок щеколды прозвучал как выстрел — короткий, сухой, окончательный. Звук, отрезающий путь к отступлению. Таня осталась стоять посреди кухни. Духота, запах перегара и старого жира теперь казались ей тюремными. Она была в камере. А её сокамерник — этот угрюмый, тяжело дышащий мужчина в растегнутой на две пуговицы рубашке,медленно развернулся к ней, оперся руками о стол. — Ну что, принцесса балета, — его голос был тише, чем раньше, но от этого в сто раз опаснее. В нём не было пьяного гнева. Была холодная, трезвая ярость. — Нагулялась? Он смотрел на неё так, будто видел сквозь одежду, сквозь кожу, прямо в душу. И видел там то, что его бесило больше всего — молодость, женственность, неподконтрольность. — Где мой брат? — повторила Таня, но голос её был уже без прежней силы. Щеколда за спиной отняла всю смелость. — А мне откуда знать?!— он махнул рукой в её сторону, словно обозначая её всю — наряд, макияж. — Ты думаешь, я не знаю, что сегодня в ДК было? Кто к кому подходил? Кто на кого смотрел? У Тани похолодело внутри. Он знал. Или догадывался. А может, его «коллеги» или осведомители уже доложили. В его милицейском мире всё было переплетено с миром уличным: кто-то крышует, кто-то задерживает, кто-то знает всё. — Ничего не было, — прошептала она, отводя глаза. — Молчи! — он ударил кулаком по столу, и пустая стопка подпрыгнула, упала набок и покатилась. — Я тебе не мальчик сопливый! Я по глазам вижу! Ты вся из себя такая... встрепенувшаяся! И он, этот твой... Туркин. Да? — фамилию он выкрикнул с таким презрением, будто сплюнул. — Мелкий гопник, бандит! И ты, дочь мента, ему глаза строить позволяешь? Тут его злость обрела чёткую форму. Это была не просто злость на непослушание. Это была профессиональная, кастовая ненависть к «гопоте», смешанная с собственническим гневом на падчерицу, которая смеет связываться с врагом. И со страхом — что эта связь может ударить по нему, по его репутации, по его карьере. — Я с ним ничего не... он просто подошёл... — попыталась сказать Таня, чувствуя, как краснеет. — Не ври мне! — он резким движением выпрямился и сделал шаг в её сторону. Таня инстинктивно отпрянула к плите, нащупывая спиной холодный кафель. — Я тебя сейчас насквозь вижу. Ты ему понравилась? И ты что, обрадовалась? Думаешь, это круто — бандитская «крыша»? Он стоял так близко, что она чувствовала его тяжёлое, спиртовое дыхание. В его глазах горели злые, ущемлённые огоньки. —Слушай сюда и запомни раз и навсегда. Ты не смеешь даже смотреть в его сторону. Поняла? Ты под моей ответственностью. Если на тебя хоть раз пожалуются, если я хоть краем уха услышу, что ты связалась с этой шпаной... — он наклонился ещё ближе, понизив голос до зловещего шёпота. — Я его прибью. Я тебя прибью. Я из тебя всю эту дурь выбью. Ты станешь позором семьи. Поняла, шалава? Слово «шалава» ударило её, как пощёчина. Слёзы навернулись на глаза, но она сжала зубы, чтобы не заплакать. Плач сейчас был бы победой для него. — Ну что, танцовщица, — сказал он, и его голос был низким, маслянистым. Он не кричал. Он говорил тихо, с каким-то мерзким интимным спокойствием. Он сделал шаг вперёд. Таня инстинктивно отпрянула, но за спиной у неё был только холодильник и мойка. —Я... мне нужно к Андрею, — выдавила она, но её голос был тонким, беззвучным. — Андрей... — Ильдар пренебрежительно махнул рукой, не отрывая от неё глаз. Его взгляд скользнул по её фигуре в обтягивающей кофточке с кружевом и короткой юбке, по голым ногам в колготках с блёстками. Этот взгляд был уже не просто оценкой. Он был раздергиванием на части. — Андрею сейчас не до тебя. У него дела поважнее. А у нас с тобой... свои дела. Он сделал ещё шаг. Теперь он был в полуметре. Таня почувствовала запах его одеколона «Саша», смешанный с табаком и чем-то кислым, сугубо мужским. Отвращение, острое и физическое, подкатило к горлу. — Дядя Ильдар... — начала она, пытаясь вложить в голос строгость, достоинство, но получился лишь испуганный писк. — Я тебе не дядя, — тихо, но очень чётко поправил он. — Я в этой квартире хозяин. И ты под моей ответственностью. И я должен за тобой... присматривать. Особенно когда ты так наряжаешься и шляешься по ночам. Он протянул руку. Не резко, а медленно, будто давая ей время осознать. Его толстые, покрытые жёсткими волосами пальцы потянулись не к лицу, а к её волосам, к пряди, выбившейся из заколки. Таня рванулась в сторону, к двери, но он был ближе и быстрее. Его ладонь грубо легла на дверь над её головой, блокируя выход. Вторая рука схватила её за запястье. Хватка была железной, больной. — Куда? — прошипел он. Его лицо было так близко, что она видела расширенные поры на его носу, жёлтые белки глаз. — Я с тобой не закончил. Ты думаешь, тебе всё можно? Краситься, юбки короткие носить, на бандитов глазки строить? Надо тебя, дуру, образумить. Научить, кто здесь главный. Его дыхание стало частым. Он прижал её к двери всем телом, и Таня почувствовала его вес, его силу, от которой не было спасения. Его свободная рука потянулась к её талии, к ремешку. — Нет! — вырвался у неё наконец крик, хриплый, полный чистого животного ужаса. — Мама! МАМА! Из-за двери в зал не последовало ни звука. Только тишина, более страшная, чем любые крики. Мать слышала. И молчала. Это молчание стало для Тани последним, самым страшным ударом. Мир, и так покосившийся за этот вечер, рухнул окончательно. Не было больше дома. Не было безопасности. Была только эта вонючая кухня, этот чужой, отвратительный мужчина, и её собственное тело, ставшее полем боя. Ильдар, услышав крик, лишь усмехнулся уголком рта. —Кричи не кричи. Мамаша ничего не сделает. Она знает, кто её кормит. И тебя кормит. Так что... будь умницей. Его пальцы впились ей в бок, пробивая тонкую ткань кофточки. Таня зажмурилась, пытаясь вырваться, но её силы были ничтожны по сравнению с его грубой мощью. В ушах стоял оглушительный звон, в котором тонули и грохот дискотеки, и голос Турбо, и всё на свете. Оставался только ужас. Голый, первобытный, леденящий душу ужас.