Часть 1

      Тягучая онегинская скука последних месяцев сменилась беспробудно короткими зимними днями. Даже собак не слышно — седой Филимон в любви к суете замечен не был и молодняку расшуметься не давал. В охотничьем доме всех звуков — скрип половиц да треск поленьев, которые Борис сейчас ворошил вековой кочергой.       Люба споро поставила на скатерть супницу, обмотанную толстым кухонным полотенцем на манер драгоценного младенца. Стоило крышке подняться, как по столовой разнёсся аромат настоящих русских щей. Не тех, из-за которых возле столовой бедняцки пахнет варёной капустой, а мясных, на мозговых косточках. Густых, приварок для которых из смеси свежей и квашеной капусты Люба поставила ни свет ни заря. Вкусных, но привычных.       Трапеза кончилась не быстро и не медленно.       — Спасибо, — Борис вытер рот салфеткой и положил ту рядом с пустой тарелкой. Бездумно провернул на безымянном пальце золотую печатку. — Фёдор не возвращался?       — Нет, — Люба повела плечом, вставая с места и уже потянувшись за грязной посудой. — Хотя должен был, восьмой час.       И правда. Борис перевёл взгляд на громоздящиеся под потолком настенные часы, тонкая стрелка которых тянулась книзу, почти догнав толстую подругу.       — Тогда сам им поесть отнесу, — он поднялся, одарив Любу тёплой улыбкой. В широкой ладони уместились недоеденные хлебные корки.       Борис прошёл на кухню, где уже стояло заготовленное ведро каши с мослами, с которых от долгой варки сползло всё мясо. Подкрутил вентиль газового баллона. Спичка чиркнула, поднесённая, подожгла конфорку плиты под большим пузатым чайником. Дождавшись пара, кипяток полился поверх пшена с перловкой. Стоило Борису наклониться, чтоб перемешать собачий ужин мутовкой, как уличная дверь в кухню распахнулась.       Фёдор отдувался, как кузнечный мех, когда ввалился внутрь, едва не споткнувшись о какой-то мешок. Немолодой, по правде говоря, пьющий, он не стал бы просто так бежать сломя голову потемну. Тем более в полурастёгнутой фуфайке.       — Б-Борис Иваныч, — он схватился за бок.       — Не торопись, отдышись, — после беглого взгляда на него Борис вернулся к своему нехитрому занятию. Невозмутимо подцепил большой мосол со дна, чтобы тот не мешал, и начал крутить мутовку меж ладоней. — Что-то серьёзное?       — Солдаты, Б-Борис Иваныч, — Фёдор, наконец, смог выговорить беспокоившие его сведения. От частого дыхания намёрзшие на его усы сосульки начали оттаивать и поблескивать в тени, когда Борис посмотрел на него снова. — Говорят, солдаты возле разлома бабу нашли, живую. У-учёную.       — Учёную?       — Да, там где, б-база была.       — Это интересно, — Борис стукнул несколько раз мутовкой о край ведра и выпрямился. — Иди домой, я сам закончу.       — Б-Борис Иваныч, а м-можно сегодня… ну…       Борис растянул губы в улыбке, удовлетворённо, как большой кот, сощурив глаза. Дважды хлопнул по полупустому рукаву чужой фуфайки.       — Сегодня — можно.       Наброшенный на плечи тулуп принял на себя закружившиеся над землёй снежинки. Звякнул запор на псарне. Седой Филимон первым подбежал к хозяину, не обращая внимание на еду, потянулся к широкой ладони за лаской. Две другие лайки, виляя хвостами, нетерпеливо ждали своей очереди.       Борис потрепал собаку за ухом, а затем не глядя начал чесать мохнатый бок. Что-то витало в воздухе: ни то запах висевшего на стене дубового веника, ни то приближающиеся внезапные перемены. База-то три года как рухнула.       Видимо, не вся.

***

      Помазок бодро заплясал в чашке, взбивая крепкую белоснежную пену. Борис щедро намазывал её на двухдневную щетину, чтоб снять затем серебрящейся опасной бритвой, проходясь в одно движение по широкому подбородку. Раньше он позволял себе с Покрова до Масленицы отпускать бороду, но перестал это делать в прошлом году, когда среди прочих волосков отметил седые. В этот раз позднее, чем в предыдущий, но столь же безрадостно.       Отряд, занимавший его поместье, последнюю неделю безостановочно гудел так, что задевал и стоявший в отдалении охотничий дом. Сибирские снега Роткова не останавливали солдат от ежедневного пути из городской усадьбы к границам угодий. Приходили они с просьбами одолжить что-то (обычно в таком случае любому из них командующий писал записку для Любы — на русском), а потом пришла Анна с вопросами о потерянном парне. Что интересно, о найденной у разлома женщине-учёной — никак не бабе, как выразился Фёдор — разговора не заводили. Либо пока проверяли её, либо всё же убили, как потенциально опасную. А может и не было её совсем, но тогда непонятно, для чего они стали так часто ходить к разлому.       Борис не особо любил служилых, пусть и признавал их полезность. Его отвращала загнанность в уставы и муштра, ещё сильнее ограничивающая общую несвободу. Без того мало кому было дозволено в этом мире многое, ещё меньше тех, кто это многое сам себе позволял.       Это достойно, то грешно. Рамки, правила, заборы, удила. Истина же всегда состояла в том, что нет на Земле добра и зла. Только сила и воля железная, чтоб горы двигать и обратную сторону Енисей пускать. Или их отсутствие — с генеральскими записками.       Он плеснул на щёки холодной водой и вытер лицо. Несколько капель упрямо закатились за воротник рубашки, а одеколон ущипнул мелкий порез над кадыком. Ружье устроилось за спиной на широком ремне.       — Ну, ни пуха, ни пера, — Люба перекрестила Бориса в дверях, заставляя того добродушно ухмыльнуться.       — К чёрту.       Бодрые шаги тонули по колено в снегу, пока длинная дублёнка лисьим хвостом заметала оставленные следы. Борис остановился, прислушиваясь. За спиной нарастал едва слышимый свист. Ближе. Ещё ближе…       Раскатистый хлопок разрезал морозный воздух, и невдалеке над кронами, срывая с них белые шапки, промчался краснокрылый бессмертный. Расстояние и скорость не позволили определить, принадлежал он к мужчинам или женщинам своей породы, но Борис всё равно невольно проводил его полёт взглядом. Три года назад видения таких существ вызывали в людях трепет и страх, сейчас же оно принесло понимание, что вся живность в радиусе километра наверняка попряталась от резкого звука. Вся охота насмарку. С другой стороны, было достаточно зрелищно, чтобы о том не жалеть.       Он сломал несколько еловых веток, готовя себе небольшой настил, и сел сверху, ослабив уж больно жаркое кашне. Зима в этот раз была не больно суровой: даже пришлые солдаты позволяли себе временами ходить без шапок. Впрочем, зверь всё равно сидел по норам, отказываясь выходить. Термос согрел горьковатым Иван-чаем.       По правде говоря, рассчитывай кто сегодня взаправду на пресловутые пух и перья, то он взял бы с собой собак.       Незамерзающее после катаклизмов озеро привлекало ленивых поздних уток, отказавшихся улетать далеко; до них легко долетали дробины и добегали псы, но простой путь никогда не был Борису интересен. Другое дело по осени идти на толстого кабана и заготавливать после дикое копчёное сало. Здесь был и риск, и награда. Или хотя бы на зайца, искусно таившегося среди припорошенных кочек.       Отдохнув, Борис поднялся и поплёлся в сторону озера. Как-никак, утка — это лучше, чем ничего. Идя с того края, приходилось огибать монастырские стены, но крысы в подрясниках засветло высунуться не должны были. Тем более, если не пересекать загородь.       Грянул выстрел.       Дробь, выпущенная вверх прямо над берегом, осыпала собой крупного красивого селезня, неловко шмякнувшегося о льдистую кромку воды. Борис свернул ему шею, останавливая попытки подняться на перебитое крыло, и закинул в прорезиненный мешок за спиной. Солнце, весь день просидевшее за тяжелыми облаками, окончательно растеряло терпение и едва торчало над горизонтом.       Не по плану. Нехорошо.       Борис ускорился, проходя мимо кованых железных пролётов монастырского забора, к неудовольствию отмечая горящий внутри свет. Десять-пятнадцать минут до заката…       Скрип петель застал его врасплох; он подавил брезгливое желание нырнуть обратно в лес и предпочёл отвернуться от рассыпанных по земле построек во избежание натолкнуться взглядом на…       Вновь очень знакомый хлопок. Нехотя поворачивая голову на звук, Борис сразу заметил белое пятно на фоне грязных стен. Ангел, которого он видел не раз, стоял на крыльце в компании одетой в бесформенную одежду девушки. Она безучастно глядела по сторонам, устало ожидая следующих действий от своего спутника и прижимая к груди темнеющий в пальцах переплёт. Ни выправки, ни трепета перед бессмертными. Усмешка спряталась в меховом воротнике.       Вот уж действительно, возвращался он не с пустыми руками.       Свинцовая туча закрыла остатки солнца, когда Борис поравнялся с калиткой. Белокрылый ангел отворил её и пропустил вперёд девушку, уже успевшую спрятать драгоценную ношу в сумку. Её взгляд не замирал над чем-то одним, когда она двинулась вслед за ангелом вперёд по единственной дороге.       Шедший им навстречу солдат остался бы белой мышью, не замеченной в снегу, если бы вдруг не поменял направление, вознамерившись заговорить. Борис на мгновение сжал зубы, не теряя благожелательного вида, когда услышал:       — Борис! — очередной иностранец, потому что только они почему-то ставили ударение в его имени на о. — Хай. Генерал просить о… просить… — он защёлкал пальцами, вспоминая нужное слово.       Щелчки разбились о женский голос.       — Просит.       Девушка остановилась. По ощущениям, вместе с ней застыло и время. Даже ветер не стал вклиниваться в паузу между её словами, пока она не смерила взглядом солдата и хладнокровно не продолжила:       — Ключ от библиотеки.       Её тёмные глаза под опущенными бровями смотрели колко, хоть и беззлобно. Правильная русская речь переливалась колокольчиком западноевропейского — он не понял, немецкого или всё же английского — акцента, лёгкого и полустёртого. Борис приметил, что она не пыталась разглядывать его, предпочитая держать прямой зрительный контакт. Зрачок в зрачок. Весьма… необычно.       — Да! Поджалуйста! — вновь запущенное с того момента время, к сожалению, вернуло к жизни и солдата.       — Борис. Романов, — он проигнорировал белый шум сбоку, всем телом повернувшись к девушке. Его улыбка получилась на удивление искренней.       Она чуть склонила голову и ответила:       — Лэйн.       — Иди, а не стой.       Ангелу, очевидно, надоело образовавшееся на пятиметровом пятачке столпотворение, потому он кивнул пришедшим и подтолкнул Лэйн в спину, обойдя со стороны. Его глаза полыхнули красным, пока она ещё секунду продолжала смотреть на Бориса в упор и только после сдвинулась с места, мгновенно утратив интерес.       Борис чуть повысил голос им вслед:       — Приятно познакомиться.