Часть 2

      В тот раз от солдата еле удалось отмахнуться. Он смотрел на Бориса, как баран на новые ворота, и никак не мог взять в толк, почему идущий с охоты человек не может взять из воздуха ключи от библиотеки. Казалось бы.       Стоило Лэйн скрыться в вечерних сумерках, Борис перешёл на английский язык.       Не помогло.       Борис пообещал утром занести ключи самостоятельно, потому что не хотел терпеть компанию солдата, не умудрившегося представиться, по дороге к дому. Дела городского собрания требовали его присутствия уже в девять.       В районе восьми, когда застенчивое солнце спало за свинцовыми облаками, Дмитрий уже благодарил Бориса за связку в своей мозолистой ладони.       Ленивый город, казалось, тоже не торопился просыпаться. Полупустые нечищенные улицы с потрескавшимися торцами и пыльными прилавками первых этажей уродливым калейдоскопом отражали полумерность решений властей. Когда всё шло неплохо — а так действительно было каких-то лет десять назад — находились и силы, и время на подновление вверенной территории. Теперь они отсутствовали как и сама идея.       — …я считаю верным выделение средств на обустройство пунктов временного размещения, — закончив тираду о сирых и убогих, молодой краснобай, случайно задержавшийся на посту из-за конца света, наконец, перестал мучить присутствующих своими речами.       — Коллеги, мнения, — глава города Инюшин — бездельник в пиджаке, чью фамилию Борис хотя бы помнил, посмотрел на собравшихся.       Помимо него в комнате находилось ещё восемь человек, включая Бориса. Трое заинтересованными не выглядели, чуть поодаль один практически храпел. Полный усатый дядька из третьей когорты — говорливых — поднял голову, борясь с одышкой.       — Эта мера являет собой…       — Популизм, — Борис положил ладонь на видавший виды стол. — Режиму ЧС три года. Тут не временное размещение пора вводить, а постоянное. Ни беженцев, ни пострадавших не было с последнего паводка.       — Скоро весна…       — Скоро весна, даже если Ротка разольётся, мы ничем не поможем, если у нас не могут ливнёвую систему почистить, — сидевшая рядом с Борисом директор школы подняла голос и тонкие брови.       — Не у нас, а мы, Мария Григорьевна, — Инюшин промокнул лоб платком. Вряд ли в скудно отапливаемом помещении ему было жарко.       — Мы-то можем.       Мария Григорьевна сдвинулась ещё ближе к краю стула. Она была почти болезненно худой женщиной, и её редко видели долго сидевшей на одном месте, особенно если оно было жестким.        — Я, пока шла сюда, едва сапоги в сугробе не оставила, а они одни у меня. Вы хотите сказать, что трудно улицы почистить? Вывезти? Весна будет — не Ротка затопит, а вот это вот, — она махнула рукой в сторону окна. — Почему мы с Борисом Ивановичем можем пару лопат найти, а город нет? Он сам со старшими классами территорию чистит, ни одной лужи до первых дождей у нас нет. А размещать?       Мария Григорьевна сильнее подалась вперёд, отчего стул под ней шаркнул по полу.       — Опять к нам? Они же пьют поголовно. В детский сад? Так там ни одного мужчины нет, если те дебош устраивать начнут! Я-то прежний паводок!..       — Мария Григорьевна…       — Не перебивайте!       — Давайте успокоимся, — Инюшин примирительно поднял руки. — Получит Валера немного денег, сарай на взгорье поставит на всякий случай. Проконтролирует.       — Никаких сараев! Они не животные, чтоб в хлеву жить, а школа тёплая, — молодому краснобаю — Валере, как выяснилось — понравилось чувствовать поддержку.       — Я уважаю ваше решение, — Борис медленно выпрямился. — Но все при домах. Все с руками. Кто без — тем помочь можно не монетой, а работой. Как Мария Григорьевна сказала, пьяным в школе делать нечего. А они будут.       Он красноречиво посмотрел на оппонента, решившего почему-то не вмешиваться больше в разговор.       — Ротка разлилась не из-за весны, а из-за крушения базы. Можно в штат дворников и строителей набрать мужиков. Пьют они не из-за положения в мире, а от безделья. Расчистят, починят, подлатают. Только показать надо.       — Знаете, Борис Иванович, — усатый дядька снова подключился к дискуссии, не скрывая уязвлённого тона. — Я в толк не возьму, что ж вы, такой умный, на нас, дураков, время тратите? Я вашего отца застал — и не учителем он был, далеко не учителем, а тут штаны не просиживал.       — Если ваша работа состоит в просиживании штанов, то вы с ней справляетесь прекрасно, — Борис поднялся вслед за раскрасневшейся в гневе Марией Григорьевной и одной рукой галантно отодвинул её стул. — До вашего мастерства нужно дорасти.       — Торгаш!       — Валера! — Инюшин повысил голос, остужая валерин пыл.       Слившийся с интерьером приёмной Фёдор подал Борису дублёнку Марии Григорьевны. Её трясущиеся от сдерживаемой ярости руки едва попали в рукава. Эта благовоспитанная женщина уже перебрала все литературные ругательства и, кажется, пошла на второй круг, пока не поскользнулась на крыльце.       — Спасибо, Фёдор, — она отряхнула низ дублёнки, поспешив выпрямиться и перестать виснуть на верном помощнике Бориса, так кстати подхватившим её под локти. — Борь, ну вот почему они так? Уже и землю распахали, и даже часть электростанции в эксплуатацию ввели, — её голос подрагивал. — Что же они так в наших не верят, а?       — Как говорил мой дед, деньгами печку не натопишь. Сами не работали, вот и не знают, для чего дрова нужны.       — Тебя в прошлый раз не было, — Борис улыбнулся. Никто давно не звал его ни Борей, ни «на ты», но Марии Григорьевне он позволил бы и не такое. Тридцать лет стажа, кандидатский аттестат по педагогике. Помимо всего — неуемный ум. Ни разу на его памяти она не совершала необдуманных шагов. Даже если это был скоропостижный уход с заседания. — Они аж мурлыкали.       — Весна придёт — устроят мне мартовские иды.       — Не дам! — Мария Григорьевна посмотрела на него сердито. — Я твоего отца тоже знала, жалко, ты к нам учиться не пошёл. На его деньги и крышу, и крыльцо делали, насмотрелся, наверное, на муниципальную собственность.       — Там не он решал уже, — Борис пропустил её вперёд. Пара сугробов напирала с обеих сторон, оставляя тропку шириной сантиметров десять. Через месяц тут будет внушительный бочаг.       — Раньше получше было… Спасибо, что со мной ходишь. Они хоть слушать начинают. Цеткин нет на них.       — Спасибо, что зовёте.       — С твоей фамилией? — Мария Григорьевна обернулась, оправив меховую шапку. — Всю жизнь Романовы звали, не наоборот.       Он сохранил на лице улыбку. Даже такие люди, как она, временами начинали ему докучать. Благо, идти оставалось недолго.

***

      Шестой класс прервал на середине перебрасывание чьим-то портфелем, когда дверь кабинета истории открылась, и на пороге появился Борис Иванович. Он с теплотой оглядел небольшое собрание одетых кто во что горазд подростков и прочистил горло, привлекая внимание тех, кто ещё его не заметил. Ребята шустро заняли свои места за партами; те, кто сидел, встали в приветствии. Воцарилась тишина.       — Доброе утро. Садитесь.       Он пересчитал их по головам: шестнадцать человек. Все в сборе.       Ротков никогда не был крупным городом: ни заводов, ни комбинатов, ни даже тюрем, которые, как известно, в свое время тоже могли стать градообразующими предприятиями. Школ было немного: всего две. И ни одна из них больше не приставляла к порядковому номеру учебного года буквы «а» или «б». Всякая параллель состояла лишь из одного маленького класса — от десяти до двадцати человек.       Заражение, болезни и общая вялость разнеженного населения отразились за три года и на детях, выкосив многих ещё до того, как они достигли школьного возраста. Переживших тот период было достаточно, чтобы одна школа ещё могла функционировать, не считая приходской. Учителей же не хватало, потому Борис и начал заниматься преподаванием, даже не имея соответствующего диплома. Впрочем, если бы аттестат давали за прохождение уроков жизни, каждый бы в этом классе уже держал в руках заветную грамоту.       На Бориса, как в зеркало, смотрели закалённые молодые старики и старухи, по-детски кривившие смешные рожицы, когда он просил достать тетради. Тетрадями они звались номинально: четверть заканчивалась тем, что старые газеты, журналы и записные книжки рвались в клочки и заливались водой в больших чанах. После нескольких часов эта масса измельчалась механизмом с хлебного завода, а потом наливалась на решётки из сетки и сохла, пока не получались тонкие, прочные, но уродливые листы переработанной бумаги.       С соответствующим звуком открылись чернильницы.       — Сегодня у нас новая тема, — Борис Иванович отнял руку от стола, на который неосознанно опёрся. Мел заскользил по доске: крупные округлые буквы сложились в три слова. — Эпоха крестовых походов. Давайте начнём с того, что…       Было трудно удержаться от того, чтобы не уйти в дебри особенностей католицизма. Увы, школьная программа несовершенна, и вместо того, чтобы учиться жизни у истории, дети были вынуждены довольствоваться чьей-то историей жизни.       Сейчас контроля за школьным образованием практически не было, и Борис с чистой совестью рассказывал и про крестовый поход детей, и про то, кого называли в средние века юродивыми. Он в целом не горел тем, чтобы заставлять учить даты — они нужны только для составления логических цепей. Именно данный навык требовалось демонстрировать на самостоятельных работах.       Подробный конспект в мужских руках, который уже изрядно истрепался, подошёл к своей финальной точке в момент, когда техничка Полина Евгеньевна на весь коридор прозвонила в колокольчик.       Время.       — Домашнее задание, — Борис Иванович строго осмотрел вскочивших на ноги шестиклассников. — Параграф прочитать, с тетрадью сверить. Найти то, что кажется вам пропущенным и написать, почему вы так считаете. Понятно?       На всякий случай он продублировал задание на доску.       Когда последний коротко остриженный — всё-таки вши являлись атрибутом любой войны — затылок скрылся, Борис впервые за последний час присел. Открыл отпечатанный в СССР журнал оценок, отметил по памяти тех, кто сегодня отвечал. Условность: вряд ли кто-то из детей получит потом хотя бы справку об окончании школы, потому что нести её было некуда. Однако оценки хорошо выполняли роль сдерживающего механизма.       Кнут и пряник. Пряник и кнут.       — Можно? — девятиклассник Аверин просунул голову в щель между косяком и дверью.       — Можно, — Борис мягко улыбнулся.       Уроки подошли к концу вместе со световым днём: электричества на школу у подстанции уже не хватало. Чугунные батареи же были тёплыми, потому что дровяная котельная стабильно дымила на заднем дворе. Часть детей оставалась в здании на ночь.       Один из них старательно выметал в коридоре пыль. Борис запер дверь углового кабинета. Туда точно ночью никто не ходил: промозглый ветер из оконных рам уснуть не давал. Другого мальчика он увидел по дороге: в кабинете математики, поставленная на подоконник, чадила керосинка.       Фёдор уже курил на крыльце вместе с парой старшеклассников. Окурки терпеливо собирались в баночку с выцветшей этикеткой; что было в самокрутках, Борис даже не представлял.       — До свида-а-анья! — пацаны закивали головой на прощанье.       — До среды, — Борис запахнулся плотнее.       Какое-то время шли молча. Розовеющее невдалеке небо предвещало начало прощального мороза перед длинной весной и коротким летом.       — Дров хватает? — Борис повернул голову к отстающему на пару шагов Фёдору. Тот слишком быстро выдохнул облачко дыма, смешанного с паром.       — Хв-ватает.       — Надо будет пространство за Ленина расчищать весной, — он остановился, будто чуть мечтательно глядя на белую улыбку луны. Его взгляд спустился ниже, спотыкаясь о две фигуры — патруль. Сколько ж их уходит обычно из усадьбы? Сколько остаётся?       — Под огород? — Фёдор нагнал его.       — Под огород.       Калитка открылась под собачий лай. Люба всегда выпускала лаек, если дома не оставалось мужчин: пускай никто из здешних не посягнул бы на романовское добро, одними местными теперь дело не ограничивалось. Теперь их требовалось на ночёвку сопроводить на двор.       — Люба, я дома, — Борис дважды подпрыгнул, заставляя дублёнку сползти с плеч.       Тёплые сени встретили неразборчивым окликом с другой стороны двери. Борис буднично открыл средний ящик дубового комодца: связку вернули, пока его не было дома. Хорошо. Широкое кольцо из нержавейки с дюжиной ключиков, звеня, расположилось на большом пальце левой руки. Так её будет сложнее где-нибудь забыть.       В комнате пахло выпечкой. Он прошёл до камина, без спешки зажигая от него толстую настольную свечу. Светлая прядь, потяжелевшая от растаявшего снега, упала на лицо, когда он склонился ближе к пламени.       Огонёк качнулся на фитиле от лёгкого сквозняка и застыл почти параллельно полу. Машинально Борис поднял левую руку, заслоняя свечу, и только в этот момент понял.       Чего-то не хватало.       Нет, количество ключей совпадало.       Однако вес связки был явно меньше, чем до того, как она побывала у Дмитрия.       Крупная капля сорвалась с волос и разбилась о мраморный пол возле носка домашних туфель. Вряд ли в такой крохе можно было увидеть быстро погасшую ухмылку.