Часть 4

      — Ты мне вот что скажи, — Борис наколол на вилку кусок пластовой капусты. — Как у вас терпения хватает?       — Борис Иванович, он же не чужой… — Инюшин последовал его примеру. Графинчик с сорокаградусным — запотевший и оставивший уже несколько мокрых кругов на столе — опустел почти на треть. Закуской Люба никогда не обижала. — Валера, он… пылкий юноша, только и всего.       Борис неопределенно покачал головой. Называть юношей кого бы то ни было старше тридцати лет он отказывался наотрез. Взаимен он налил по стопкам ещё немного, не зря же на этот раз расщедрился на свой «фирменный» самогон. Холодный снаружи, согревающий внутри даже учитывая, что они с Инюшиным только недавно вышли в предбанник из парной. Тяжёлый халат ласково обнимал, а разговор клеился как нельзя лучше.       — Эту бы энергию да на пользу Родине, — продолжил Инюшин словами какого-то умершего сатирика. — Он и пытается. По мере сил.       — По силам только не перестарайтесь.       Капуста отдавала сладостью и брусничной горчинкой, окрасившей пласты розовыми пятнами после закваски. Борису больше нравилась тяпаная квашонка, но закусывать ей было неудобно.       — Как обычно, — закивал как индюк Инюшин и нетвёрдой рукой хотел чокнуться, но остановил руку на полпути. — Давайте за тех, кого нет. На посошок.       Он отсалютовал стопкой в воздух и зачем-то перекрестился. Его щёки уже покраснели, хотя выпито было всего-ничего. Возраст. Он всегда брал своё. Добавляя временами излишнюю сентиментальность.       Борис поднял свою руку повыше. Мир обошёлся без его крестного знамения.

***

      На Ротков налетел один из прощальных морозов, грозивший задержаться на несколько недель. Борис невольно втянул голову в плечи, пробираясь по слежавшемуся каменному снегу. Ряды забрызганных светом зданий монастыря отталкивали его настолько, что к горлу подкрадывалась тошнота. Серые стены, в отличие от многих других городских построек, не венчала даже надпись из баллончика. Малолетние вандалы, с двадцать лет назад расплодившиеся, будто клопы, избегали этого места. Были для него слишком живыми.       Борис усилием воли расправил плечи. К лицу прилипла пелена любезности, выученной и вымученной.       Хорошая библиотека. Лэйн сказала о ней вскользь, и Борису стоило немалых усилий, чтобы в полутьме музея она не заметила его гримасы.       Он повернул к по-чуждому гостеприимно раскрытой калитке. Ротков никогда не был приветлив к пришлым, потому что город на своей шкуре прочувствовал, что значит пустить в себя врага.       Борису хотелось, чтобы город это чувствовал.       В конце концов, это был его город.       Варежка толкнула створку шире, и Борис впервые в жизни шагнул за уродливо искривлённый забор.       Монастырь безмолвствовал. В охотничьем доме было слышно эхо поющих утреню колоколов церкви Покрова в центре, здешние же стены хранили угрюмую тишину.       Плечом его тянуло к земле. К разбросанным за оградой могилам. Привычнее было бы ощущать давление от висевшего ружья, по правде, его бы и хотелось с собой захватить, но ношей Борис сегодня избрал добротную сумку-планшет с подписанным Инюшиным предписанием.       “В связи с чрезвычайной ситуацией Администрация города Роткова, далее именуемая Администрация просит настоятеля…» и всё в таком духе. Явно не святом.       Наконец-то от колонны отделилась закутанная в серую рясу тень. Она шагнула навстречу Борису, недобро сощурив белёсые глаза на сухом осунувшимся лице.       — Благослови Господь пришедшего, — в голосе тени не было и намёка на благословение.       — Здравствуйте. Меня зовут Борис, я по поручению Юрия Алексеевича Инюшина, — он небрежно откинул кожаный язычок с сумки и извлёк оттуда отпечатанный на пишущей машинке документ. Хоть где-то в Роткове ещё оставалась «старая» бумага.       Тень повела кончиком пальца по буквам, слишком мелким, чтобы взаправду что-то можно было разобрать.       — Ждите здесь. Вас проводят.       Тень скользнула в дверной проём.       Борис ждал. По его спине побежали мурашки, не от страха, а от отвращения. В ночь перед этим он, чьи нервы по всем параметрам напоминали стальной канат, не мог уснуть и долго ворочался на большой кровати, слишком большой для одного.       Сближаться с монастырём сейчас было чревато, но уязвлённая гордость била больнее здравого смысла. Что ещё они у него украли? Какие книги? Чьи труды?       Раздался скрип. Нет, не дверных петель: снега, совсем близко.       Борис обернулся. Медленно.       Походка Лэйн напоминала, как ходят по столу деревянные человечки в руках шестилетки. Закованная в броню из многослойной одежды, она шествовала впереди белокрылого ангела, на котором помимо лёгкой куртки Борис не заметил ничего подходящего погоде.       Он невольно расслабился, хотя взгляд ангела настоятельно просил этого не делать.       — Доброе утро, — Борис приподнял уголки губ. Лэйн, к удивлению, ответила тем же.       — Доброе, — ангел ответил за них обоих. — Романов?       — Просто Борис.       Ангел кивнул со скучающим выражением на лице.       — Вы в библиотеку? — понимая, что обращаться к этому члену экипажа нет никакого смысла, Борис переключился обратно к Лэйн.       — Да.       Дверь наконец открылась. Застывший на пороге юнец с широко распахнутыми глазами воззрился на троицу. Не выше послушника — по возрасту не положено.       — Настоятель вас примет, — без приветствия сказал он. — Следуйте за мной.       Низкий потолок давил на голову. Внутри из углов обители тянула руки темнота. Гулкие шаги Бориса перекрывали тихий шорох подрясника. Он не успел понять, когда Лэйн с ангелом отделились от них и нырнули в один из коридоров. Впрочем, разлука не обещала быть долгой.       Келья настоятеля освещалась из узкого окна под потолком. Атмосфера внутри сквозила аскетизмом: ни подушек, ни покрывал. Узкая кровать, напоминающая скорее скамью; стол, из-за которого вышел седой старец, мало отличавшийся от первого встреченного здесь человека. Монахи здесь сплошь были одинаковыми.       — Отец Иаков, — слова вышли из глотки со скрипом.       — Борис, — отец Иаков механически склонил голову. Он неспешно поднёс бумагу к огоньку свечи, вчитываясь. — Юрий Алексеевич просит предоставить ему помещения?..       — Боятся разлива Ротки, — присесть никто не предложил. И некуда было. — Собираются разместить в случае паводка в помещении школы тех, кто в том нуждается.       Отец Иаков помедлил.       — Только мальчики?       — Девочек предполагается укрыть в женской обители. Было бы проще направить пострадавших к вам, но это значило бы… стеснить. Побоялись их небогоугодных дел.       — На всё воля Божья. Не детям сопротивляться Отцу, если он уготовил нам такие испытания, — лицо Иакова просветлело. — В прекрасный день вы прибыли, сын мой.       Иногда обстоятельства складываются на руку игрокам, и даже из поганых карт собирается хорошая комбинация. Глядишь, и Валере останется.«На погоны».       — Это необязательная мера, — Борис поднял руки. Жалко, что он и взаправду был сейчас безоружен. — Никто не потревожит вас, если не случится дурного. Но попрошу вас, — здесь голос, на удивление, не подвёл, — немного показать мне то, что вы готовы выделить. Я за мальчиков в ответе, и не хочу, чтобы они по случаю вам мешали.       — Иосиф! — поставленный голос грянул раскатом грома. Послушник тут же появился в келье. Стало ещё теснее. — Покажи залу и библиотеку. И не торопи.       Борис добавил к своему облику щепотку добродушности. Уже в проходе за его спиной раздалось тихое:       — С днём ангела. В миру я тоже был… Борис.       По спине скатился неприятный озноб.       В зале оказалось обманчиво тепло. Зияющая пустота предполагаемой трапезной — иных помещений таких размеров в любых иных монастырях отродясь не водилось — вызвала притворный интерес. Интересно, где же эта свора обедала, если не здесь. Покивав, Борис похвалил не отсвечивавшего Иосифа за то, к чему тот не приложил и пальца.       Дверь библиотеки, до которой, как оказалось, идти было всего-ничего, открылась почти бесшумно.       — Я могу тут осмотреться? — Борис повертел головой. Тут и там книжные стеллажи. Сколоченные без лишнего усердия и полнившиеся книгами. Местами. Кое-где проплешинами бросались в глаза пустые полки. За одной виднелась знакомая макушка.       — Конечно, — Иосиф даже не потребовал заготовленной речи о том, дескать, что мальчики могут быть излишне любопытны, а потому ценные издания следовало бы превентивно убрать.       Борис подошёл ближе к полкам. Корешки глядели на него полустёртыми буквами. Послания святых, «О природе и сущности нечистого» — чистый разнобой. Что только она собиралась тут найти? Что искал он сам?       На один из вопросов ответ нашёлся почти сразу. Красный переплёт. Коричневая кайма. Целый ряд того, что должно было стоять в фамильной усадьбе, но ютилось между Библий всех размеров, заставило воздух на мгновение застрять где-то между рёбер. Оригинальный латинский текст, который Борис зачитал вдоль и поперёк. И здесь.       От эха изданного Иосифом зевка Бориса передёрнуло. Этот, с позволения, человек, зевал. Наверняка прошёл посвящение и всё равно мучился скукой. Если всё правильно рассчитать, то уже весной ему будет весело. Борис не подал вида и прошёл дальше. Глубже.       Лэйн стояла, склонившись над какими-то разрозненными листами из выпотрошенной папки. Сделав пометку в записной книжке, она с нечитаемым выражением лица посмотрела на Бориса. Где-то на краю стола лежала нетронутая «История русской церкви» Голубинского.       Борис оглянулся. Иосиф пригрелся возле дверного косяка, и уголок его торчавшего уха был виден из-за шкафа.       На удивление, никто ни за кем в самом деле не следил.       Борис не рискнул спросить вслух, но поднял бровь, указывая на кипу бумаг. Лэйн подвинула к нему один из листов, с десяток лет назад выползший из принтера с функцией копирования:       «Искусен диавол и многолик. Являлся он под видом духа не святаго к племенам меж камней и долин и рёк: «Сея плоть есть жертва мне, кровь сея есть жертва мне», и под страхом творили люди бесчинства, пока не обратились к Богу истинному. И познали гнев Божий, и кару его, но и любовь и милосердие».       Нетвёрдой рукой переписчика надо всем этим красовалось изображение менгира с заколотым человеком перед ним.       Борис поднял большой палец вверх.       — Здесь есть ещё, — она заговорила шёпотом. — Возможно, музею пригодится.       Лэйн толкнула к Борису ещё один лист.       Несколько фотографий менгиров с выведенной поверх снимков датой — 1989 год — скользнули ближе.       — Алтарь, — он не без удовольствия рассмотрел чёрно-белое изображение. — Я там бывал, но техники с собой не взял. Надо спросить, можно ли сделать копию. Спасибо.       Раздался резкий хлопок. Белое перо спланировало под ноги откуда-то со стороны другой секции, и ручка поскакала по столешнице.       Пол завибрировал. Мгновение Борис и Лэйн смотрели друг другу в глаза с непониманием, пока земля не толкнулась вверх, практически заставив подскочить.       Книги посыпались. По носку валенка глухо ударило чем-то тяжёлым, вернее, кем-то. Голубинским.       Лэйн широко расставила ноги, занимая более устойчивое положение, выбросила ладонь вперёд, хватая записную книжку. У Бориса ушло на секунду больше времени, чтобы сориентироваться, и он накрыл голову сумкой. Вовремя. Костяшки пальцев прострелила боль. Вторую ладонь Борис занёс над Лэйн, подскочившую чуть ближе.       Отдел рядом сложился, как карточный домик. Открывшийся обзор не застал Иосифа на месте: он испарился, как святая вода с чела грешника. Новый толчок ждать не пришлось.       Лабиринт книжных шкафов частично держался там, где был прикручен к доскам пола, но треск не обещал благого. Сердце заколотилось набатом. Гвалт голосов трудников послышался из-за оконной рамы, они шеметом метнулись наружу.       Борис оценил стол. Рассохшийся.       Он притянул к себе Лэйн, некольно горбясь, и толкнул её своим телом в сторону ближайшей стены. Зычное «Туда!» потонуло в шуме. До безопасного места добраться тоже было той ещё задачкой, но отсутствие сопротивления позволяло считать её хотя бы выполнимой. Борис пнул грозивший завалиться на них шкаф, и он рухнул в противоположную сторону, когда очередная тряска почти лишила равновесия. Пыль встала столбом. Лэйн быстро присела на корточки у самого пола. В её руках помимо записной книжки оказался и толстый пуховик. Он быстро перекочевал им на головы, когда Борис очутился подле неё, частично загораживая. Земля задрожала опять.       Никогда Ротков такого не видел. Если удача на стороне Бориса, то школа останется стоять, хотя возникало ощущение, будто источник толчков располагался прямо под монастырём. Школа была на противоположном конце заселённых территорий.       Из-за пыли Лэйн закашлялась, отворачиваясь к Борису. Он стянул пуховик пониже, накрыв ладонью её голову; они уже практически пригнулись к полу. Спихнув Лэйн в угол, Борис отгородился от происходящего спиной.       Трясло нещадно. Несколько обломков потолочной штукатурки бодро зацокали по повалившимся книгам. Спихнув Лэйн в угол, Борис отгородился от происходящего спиной.       И всё. Тишина.       Борис помедлил, приподнимаясь на локте.       Он повернулся к Лэйн, несколько нервно сбросившей пуховик. Длинные тёмные волосы, наэлетризовавшись, торчали над головой. Из-за беспорядка вся одежда приобрела благородный серый цвет.       Она покосилась на его руку, которой Борис до того зачем-то держал её за предплечье.       По тыльной стороне ладони несколько ранок проложили красное русло. В его прежней библиотеке много книг красовались металлическими уголками.       Лэйн открыла записную книжку, вырывая из середины чистый лист. Прижала поверх, быстро прекратив телесный контакт.       — Спасибо, — выдохнул Борис.       В несколько прыжков из-за груды книг появился ангел. Он упал на колени перед ними, уверенным жестом обхватив Лэйн за плечи и оглядел на предмет повреждений.       — Ты как?       — В порядке.       — Пошли отсюда, — он прошипел это, помогая ей подняться. Борис встал самостоятельно.       Никто ни с кем не прощался.       Проходя мимо куч, неловко прихрамывая, Борис случайно пнул один из знакомых листов. Наклонился, вглядываясь.       «Пути диавола коварны и извилисты, да дарует Господь вам путь верный и прямой».       Он хмыкнул.