Глава 1. Цыплёнок

      Бедный мальчик родился, когда мир сходил с ума. Бедный мальчик жил, когда мир переворачивался с ног на голову. Бедный мальчик любил, когда мир рушился. Бедный мальчик ненавидел, когда мир зализывал раны. Бедный мальчик умирал, когда мир вновь оживал.       Бедный мальчик лёг в могилу, а на его губах обсыхал ядовитый мёд. И смерть его была сладка.

***

      Внутри — озеро. Гладкое, чистое, прозрачное. Оно отражало светло-голубое небо. Нет ни грязи, ни мусора, ни людей, ни цветов, ни облаков. И звуков тоже не было. Рябь чувств и волны тревог, капель мыслей и болотный запах страхов — не было ничего. Тишина, пустота, невесомость, безлюдье, бездумье. Покой… Его не было. Нет чувства — есть ничто. У озёр нет течения. И от этого неспокойно. И поэтому хочется заполнить эту пустоту. Разум — это воспоминания.       В первый день он проснулся от ледяной воды, воняющей тухлятиной. Облили грубо и бесцеремонно — просто чтобы очухался. Грязные волосы были коротко подстрижены. С соломенных прядей вода стекала по лицу, щипала глаза, отравляла пересохшее горло. Щетина чесалась — не то от грязи, не то от тухлой воды. Голова сильно болела. Руки затекли под тугостью верёвок. Ноги хотелось вытянуть, но и они были скованы. Задница, признаться, тоже ныла от твёрдости стула. Мыслей никаких не было. Мыслить — это помнить.       Сейчас он был телом — большим, сильным, крепким. Он чувствовал, ощущал себя. Было больно, но терпимо. Он боялся боли или получал от неё удовольствие? Был ли изнежен лаской или же привык быть раненым? Как он переживал боль? Он не помнил о своих пределах. Поэтому и страха совсем не было. Бояться — это помнить.       В образовавшейся луже под ногами он увидел первого человека. С молодым лицом и пятнистой от синяков кожей. С незнакомыми глазами. Стеклянными, будто кукольными. Он не помнил, считал сам себя красивым или нет. Любил ли смотреть в зеркало или разбивал его вдребезги, стоило лишь зацепиться взглядом за грубые черты лица? Интересно, что он вообще о себе думал? Считал ли себя хорошим человеком или слыл грешником? Каков был его путь? Выбирать — это помнить.       В первый день в незнакомые глаза смотрел второй человек. Усатый, с вьющимися волосами, с бледными щеками, усыпанными веснушками. Тучный и кривой. Маленького роста. Несуразный, словно младенец, напяливший накладные усы. Но он стал вторым, кого увидели незнакомые глаза. Толстяк, пахнущий скисшим молоком, выдохнул прямо в неизвестное лицо. Больно схватил, но реакции не последовало. Реагировать — это помнить.       — Теперь говорить будешь, элдийская крыса? — прошипел второй человек, а его усы смешно дёргались, закрывая верхнюю губу. Смеяться — это помнить.       Он ел масляные лепёшки, отсюда и молочный запах. Неизвестный их когда-то пробовал, смог распознать. Почему разум отказывался открывать завесу важных воспоминаний, но блинчики с удовольствием совал ему в прямо в лицо? Дразнил да и только. Приятно узнавать хоть что-то, даже запах знакомой еды. И ведь злобы внутри не было. Озеро гладкое, никакой ряби. Злиться — это помнить.              Второму человеку не понравилось, что незнакомые глаза смотрели куда-то вдаль. Сухие губы дрогнули в улыбке. На секунду, еле заметно. Второй человек не знал, что где-то в пустоте запахло скисшим молоком. Вероятно, подумал, что над ним потешаются. Глаза налились кровью, лопнула пара капилляров, стали заметны фиолетово-красные ветви вен. И это было красиво. Потому что смотрели незнакомые глаза. Зрачки бегали из стороны в сторону, а ладонь сжимала лицо за костлявые щетинистые щёки. Хотелось попросить научить. Но как разговаривать, тело не помнило. Вести диалог — это помнить.              — Тебе снова ебало разукрасить, чтобы заговорил? Какого хера молчишь как партизан, крысёныш? — всё плевал второй человек. Молочный запах становился громче, рябь — больше, звонче. Отголосок чувства затаился в пустоте, но вот-вот вырвется наружу. Снова еле заметная улыбка, промелькнувшая на уголках опухших от ударов губ. Улыбаться — это помнить.              Очередная улыбка и очередное молчание подействовали на второго человека как спусковой крючок. Он грубо оттолкнул неизвестное лицо, отряхнул руки, будто испачкался в грязи. Незнакомые глаза ничего не выражали, лишь отражали каменные стены. Молочный запах исчез. Ряби не было. Расстраиваться — это помнить.              Второй человек раздражённо потёр свои усы. Вдохнул и выдохнул. Бить не станет — слишком уж изнеженный офицер, жадно глотающий ром в кабинете. Спуститься по лестнице для него то ещё испытание, а тут пытать и избивать мужика раза в два выше. Наверняка катился как пузатый шарик по каменным ступенькам. К сожалению, грязным. Незнакомые глаза пробежались от пыльного пола к тёмному потолку. На озере подул ветер — водная гладь тронулась. Зарябила. Глаза вспомнили точку обзора. Первый человек высокий. Сидел привязанный к низкому стулу — поэтому всё казалось чужим и неубедительным. Хотелось встать — убедиться. Доказывать — это помнить.              Пока рябь украшала стоячую воду, вдали промелькнули две тени. Первый человек обратил свои стеклянные глаза на дальний угол. Хотел увидеть что-нибудь интересное, что заставит его чувствовать, ощущать, испытывать. Ему нужно помнить и вспоминать. Нужно, чтобы рябь не останавливалась, увеличивалась, образовывала волны. Рано или поздно озеро должно стать рекой с бесконечным течением. Интересоваться — это помнить.              Подошли третий человек и четвёртый. Захотелось улыбнуться — лиц становилось всё больше, действия разнообразнее. Вода наконец сдвинется с места, пройдётся волной по опустевшей памяти. Тело затекало от давящих оков, но боль не была частью пустоты. Значит, она полезна. Значит, нужно заполучить как можно больше. Двигаться — это помнить.              Третий человек был молод. Высокого роста, блондин с голубыми глазами. На секунду показалось, что вода зашевелилась, но его внешность была слишком типична для громкого голоса в голове. Четвёртый же чуть старше — рыжие волосы и слишком мягкие черты лица, чтобы показаться устрашающим. Эти двое пришли сюда уж точно не в шахматы играть, да и не помнил первый правил, чего уж. Грядёт буря — громкая, дождливая, ветренная. На лужах всегда видна рябь — она поможет. Никому не нравится молчание, поэтому он готов молчать до конца жизни. Лишь бы в голове однажды зашумела река, а не бесконечно молчало озеро. Звучать — это помнить.              — Что прикажете с ним делать, полковник? — подал голос рыжий. Даже его голос был нежным, почти женским. Неужели он настолько хорош в выполнении обязанностей, что такого как он решили держать поблизости? Или он спит с кем-то из командования? Слишком много вопросов, хотя какое незнакомым глазам дело до его миловидной внешности? Быть предвзятым — это помнить.              — Разговорите парнишку. Очень уж помолчать любит. И следите за его левой рукой, она должна оставаться в целости и сохранности. Чтобы ни одна муха на ней не посрала, — наставлял второй, всё ещё потирая свои колючие усы. — Помните, что это не человек, а сраное чудовище. Приступайте, шкеты.              Незнакомые глаза впервые сверкнули. В них перестала отражаться пустая действительность. Крупная рябь и мелкая волна нахлынули странным чувством, непохожим на предыдущие. Чудовище? Неизвестное лицо — это лицо чудовища? Незнакомые глаза вновь уставились на подсохшую лужу — нет, совершенно обычное. Даже симпатичное. Нет ни шерсти, ни клыков, ни заострённых ушей. Так почему второй человек назвал его таким режущим слух словом? Оно не рябило — воспоминание слишком далеко или его вовсе не существует. Рассуждать — это помнить.              Повернув голову вбок, он заметил, что вся левая рука обмотана какой-то тряпкой и привязана на несколько узлов крепче. И что с ней не так? Почему именно она? Рука как рука. Ряби не было, лишь дрянной штиль. Отвлёкшись на свои бесполезные мысли, незнакомые глаза упустили из виду отсутствие второго человека. Он ушёл, оставив после себя отголосок того самого запаха — первого воспоминания. В коридоре со скрипящими дверями. Раздражали. Смазал бы их кто. Негодовать — это помнить.              Прилетел удар. В пустой голове что-то зашевелилось, заныло, закричало. Но также быстро и померкло. Видимо, ударов по лицу в жизни этого тяжёлого мокрого тела было немного. Незнакомые глаза закрылись, сосредоточились. Но в закромах памяти так ничего и не нашли. Он сплюнул кровь, так некстати прелившую к мозгу. Удалось почувствовать, как он там шевелится внутри — любое движение отдавало резкой болью. Это хорошо. Боль — яркое ощущение, способное пробудить даже самые глубокие чувства, ушедшие в дебри подсознания. Нужно было ещё больше, чтобы хоть как-то расшевелить застывшее мёртвое озеро. Искать — это помнить.              — Говори! Иначе ударю не кулаком, а чем посильнее!              Почему они называют его всегда по-всякому, но никогда — по имени? Имя — неотъемлемая часть личности, оно многое пробуждает в человеке. Попросить он не мог. Незнакомые глаза уставились на своих благодетелей, рыскающих по больным воспоминаниям. Стекло, отражающее неприукрашенную действительность. Ожидание… чего? Тонкие кольца ряби пробудили доселе неизвестное ему чувство. Первый человек чего-то нестерпимо ожидал. До боли в сердце и дрожащих коленей. Ладони рефлекторно затряслись даже будучи связанными. Ожидать — это помнить.              Только неизвестные губы расплылись в улыбке, как снизу прилетел новый удар, поднимая звон в ушах. Тишина исчезла, это хорошо. На разум давил противный писк, помогал не затеряться в пустоте. Челюсть ныла так, как никогда прежде. «Прежде»… А как было «прежде»? Ряби не было, но в голове будто завыл ветер, пропитанный металлическим запахом крови и вкусом… винограда? Почему именно винограда? Первое ощущение нового опыта. Раньше первого человека не били по челюсти снизу. Не помнить — это тоже отчасти помнить.              Вода в озере стала теплее. Где-то начала даже закипать — вдалеке, чтобы не ранить, а дарить тепло. Так людьми ощущается надежда? Но после горячей ванны всегда становится холодно. Приходится укутываться в тёплый плед и пить мелиссовый чай, чтобы согреться. И снова рябь. Ванна, плед, чай… Чьи-то руки. Греться — это помнить.              Первый человек не умел разговаривать. Внутри не было реки с течением мыслей, а стоячее озеро молчало, изредка одаривая свежим ветерком. Он не помнил или не знал, как звучит его голос. Такой же хриплый ли он, как у второго человека, или же звонкий и высокий, как у рыжего парня? Интересно было бы послушать. Только из-за отсутствия страха никак не получалось закричать. Боль приносила ему радость, а счастье, как известно, любит тишину. Молчать — это помнить.              — Ты глухой, дерьма кусок? — пытался бить ниже и грубее ласковый мальчишеский голос. Незнакомые глаза встретились с такими же незнакомыми. Зелёными, словно подсохшая трава в саду. Трава… Рябь и на этот раз мелкая. Он часто бывал в каком-то саду, за которым хорошо следили. Он из обеспеченной семьи? Если так, то его ищут или… Или. И всё на этом. Не знать — это тоже отчасти помнить.              Грубые руки, ещё не запятнанные работой и сражениями, вцепились в волосы на макушке. Из носа крупными струйками сочилась кровь. На вкус она была обычной, хотя немного солоноватой, будто смешанной со слезами. Скорее всего, пот. Только вот жарко не было, да и холодно тоже. Он ничего не чувствовал, лишь боль от ударов. И чёрт, нихрена помимо. Нет, плакать он не умел — не со стеклянными глазами. Горевать — это помнить.       Первый человек отчаянно ждал, что его начнут избивать. Боль — это рябь воспоминаний. Страшнее быть никем, чем чудовищем с человеческой головой. Только третий и четвёртый обманули его — не стали бить ничем другим, кроме кулака. Жалко. Этого мало до хотя бы одного глубинного воспоминания. В озере хоть и мелькали тонкие кольца воды, но волн не было. Волны — начало течения. А течение делает из стоячего озера бурливую реку. Сомневаться — это помнить.       Первым делом они свалили скрипучий стул — голова столкнулась с грязным ледяным полом. Удар был сильным, всё вокруг завертелось — и снова улыбка, сияющая надеждой. Рот был весь в крови, но такова цена радости. Тяжёлые солдатские сапоги били по животу, ломая рёбра и разрывая внутренние органы. Больно было, но больше было радостно. Захлёбываясь кровью, он постоянно улыбался, кашлял, плевался, а потом снова продолжал растягивать уголки губ. В какой-то момент показались зубы — он никогда прежде так широко не улыбался. Быть счастливым — это помнить.       — Ты чего лыбишься, ебанутый? — наконец подал голос третий, до этого момента молчаливо стоящий поодаль. Какой-то слишком обычный голос, ничего внутри не вызвал. Третий ему не помощник — нужно стереть его из памяти, чтобы не засорять. Отсеивать — это помнить.       Первый человек пытался даже засмеяться от горячей радости внутри. Голоса только не было, лишь тихие вздохи и мёртвенный шёпот. В какой-то момент незнакомым глазам показалось, что жертва пугала своих мучителей. Третий отстал от своего напарника и отошёл, а четвёртый периодически замирал и смотрел на первого непонимающе, с азартным страхом. Надо же… Мучитель боялся, а его жертва жаждала вкусить хоть толику этого животного страха. Завидовать — это помнить.       Удары продолжались от силы полчаса. Молчаливый третий и громогласный четвёртый быстро выдохлись. Незнакомые глаза впервые отразили грусть, смешанную с каменными стенами. Такова его реальность, а дело стеклянных зеркал — её отражать. Из тех незначительных отрывков, которые он всё же смог выцепить из бездны забвения, невозможно было собрать полную картину его личности. Всё ещё ни прошлого, ни настоящего, ни будущего — озеро так и не стало рекой. Жить — это помнить. Первого человека посадили обратно, небрежно привязали. Ушли и вместе с собой унесли такие нужные воспоминания. Стало пусто. Удушающе пусто. В голове снова штиль, ни дуновения ветерка, ни звука приближающихся шагов. Совсем ничего. Будто он не человек и не чудовище, а чья-то иллюзия. Бедный мальчик из сказки, ищущий свою могилу.

***

      Прошло несколько дней. Вероятно. Время суток незнакомые глаза не различали, ведь в камере, где он всё это время неподвижно сидел, не было окон. Для него день начинался тогда, когда он просыпался после очередного избиения. Боль была исключительно физической и всё также приносила первому человеку странное удовлетворение. Удовольствие тоже мелькало в стеклянных глазах, опухшие губы с засохшей кровью тянулись всё шире в улыбке. Лица мучителей с каждым разом становились мрачнее. Если раньше они любили выбивать нужную информацию из пленников, то с первым человеком всё превращалось в сплошное недоумение.       Почему он улыбался и шёпотом смеялся? Почему не пищал и не кряхтел от боли? Ни слова не сказал ведь за эти дни, даже звука не подал. Может, они считали его несговорчивым, верным кому-то, что до смерти будет горой стоять, но они не учли того, что рассказывать было нечего. В голове по-прежнему пусто. Вода в озере рябила только в моменты ударов, а в остальном стояла, пугая своей неприступностью. Наверное, в прошлом он часто был ранен или избит. Рябь хоть и была, но слабая. И всё ещё ни одной волны.       Воду приносили пару раз, один глоток. Она противно смешивалась с кровью, так что лучше было вообще не пить. А вот едой совсем не кормили. В животе было пусто также, как и в голове. А ещё одна пустота тяжёлым бременем ложилась на усохшие плечи.       Сидеть в одной позе, скованным по рукам и ногам, избитым и поломанным, было невыносимо. Лишь левая рука по-прежнему оставалась целой и невредимой. Что в ней было такого особенного, незнакомые глаза не помнили — в пустоте не было мелькающей ряби с картинкой. Вполне возможно, что это одно из глубинных воспоминаний. Ему важно знать и помнить, почему он оказался втянут во всё это. Мучители не удосуживались объяснить и называть его по имени. А спросить не выходило — голос к нему так и не вернулся.       В туалет его очевидно не водили. Приходилось ссать и срать под себя. Моча стекала по штанине вниз, высыхала и превращалась в смердящий запах. Задевала порезы и открытые раны. Щипало. Ничего. Боль важна для волн воспоминаний. Дерьмо застывало, оставалось на заднице. Не испарялось и не исчезало, но воняло много хуже мочи. Вкупе с грязью и потом пыточная камера превращалась в настоящий сортир, куда уже через пару дней нельзя было зайти. Неизвестное лицо корчилось в гримасе раздражения — не из-за вони, нет, — из-за отсутствия боли и порции воспоминаний. В голове было пусто, а тишину приходилось заполнять громким запахом. Под ухом жужжали мухи, приняв первого человека за мешок с дерьмом.              Что было по-настоящему странно, так это быстрое исчезновение ран. Появлялся горячий пар, а на его месте целая и невредимая кожа — ни одного шрама. Люди же не способны так быстро регенерировать и уж точно не в таких условиях — значит, и человеком он никаким не был. Чудовище. Без шерсти и клыков, слишком похожий на человека, но чудовище.              Незнакомые глаза ничего не выражали, сталкиваясь с этой мыслью в пустой голове. Ни волн, ни ряби — может, прежний он не хотел осознавать себя чудовищем, а может, он им правда не являлся. Подумаешь, регенерация… Призрачная надежда, мелькающая горячим дуновением внутри, заставляла его держаться на плаву. Дождаться, когда течение реки само понесёт его в нужное направление.              В отсутствие солдат компанию ему составляли мухи и крысы. Мухи садились на его лицо, чуть ли не лезли в стеклянные глаза. Он их никогда не гнал. Чем он лучше них сейчас? Сидит по уши в дерьме. Ни воспоминаний, ни личности, ни характера, ни имени. Он даже не знал, бояться ему сейчас или стойко выдерживать испытания. Каким человеком он был? Слабым ли, сильным? Совершал ли он подвиги или подвигом было запереть его здесь? Кто он, блять, такой?              Иногда его поглощало отчаяние. Оно не было воспоминанием, скорее настоящим чувством, естественным следствием его положения. Теряясь в собственной голове, пытаясь раз за разом искать выход и шлёпать ногами по стоячей воде, незнакомые глаза намокали. Озёрная вода над ним потешалась, да и только. Не видать ему сраной реки.              Внезапно под ногами раздался новый писк — уникальный, не похожий ни на жужжание, ни на топот крысиных лапок. Словно птица. Птица… Рябь. Улыбка. Он что-то помнил о птицах. Что-то очень важное, но что?              Жёлтенький комочек шевелил крылышками и жалобно пищал, пугаясь этого страшного места. Первый человек впервые почувствовал грусть. Может, со стороны он выглядел точно также? Жалко, беспомощно, мелко? Вдруг он всего лишь выпавший из гнезда птенец, а злобные стервятники хотят выклевать все его внутренности, наслаждаясь кровью и потом? Только зачем им это? Он же всё равно залечит раны тем странным паром.              В пустой голове промчалась первая за долгое время мысль. Убивал ли первый человек? Был ли похож на тех, кто его запер? Может, всё это его наказание за совершённые грехи? Незнакомые глаза зацепились за жалобно вопящего цыплёнка. Ничего не стоит поднять одну ногу и раздавить его. Пустяк.              Человек поднял дрожащую от обезвоживания и одеревенелости ногу, занёс прямо над птенцом. Интересно, почему он не убегает? Хочет ли он умереть из-за страха умирать? Грустно. Но придётся помочь ему. Первый человек умереть не мог, хотя был бы не против. Тогда бы и бесконечно скитаться не пришлось.              Ступня в твёрдом ботинке резко упала на существо размером с маленький кулак. Жёлтые пёрышки утонули под широкой подошвой. Под ней текла в разные стороны алая кровь, впитываясь в мелкие щёли. Убрав ногу, незнакомые глаза принялись изучать своё первое убийство. Вместо пушистого цыплёнка сейчас лежала туша мяса, испачканного в жёлтой шерсти. Из некогда глаз и клюва повылазили кишки и другие внутренние органы. Лапки ещё секунд семь отчаянно пытались сбежать.              Затошнило, но не вырвало — в желудке-то пусто. По озеру прошлась крупная рябь — больше всех предыдущих. Вдалеке прозвучали голоса. Впервые живые людские голоса. Крики и плач — он уже видел смерть, но… Убивал ли он сам? Сердце его черно как ночь или бело как день? Или его у него вырвали, поэтому внутри зияла дыра размером с эту камеру целиком? Ответов не было, слишком сложен и долог оказался к ним путь.              Убить. Нужно ещё кого-нибудь убить, чтобы вспомнить. На этот раз у него точно получится отыскать желанную реку.       

      ***

      Прошло ещё три дня. Пронеслись, как рябь на воде. С первого убийства первого человека больше ничего не происходило. Даже мучители перестали к нему ходить. Пустота и тишина всё больше заполняли собой пространство. Цыплёнок гнил, его доедали крысы. Что ж, хоть они полакомятся. Ему еда, вероятно, больше никогда не светит.              В коридоре зажёгся свет, как промелькнул он и в незнакомых глазах. Вернулись его дальше избивать? Наконец-то. Пока он не умер от голода и жажды, необходимо отыскать как можно больше воспоминаний. Чтобы помнить на смертном одре, каким человеком он был однажды.              Вошли знакомые третий и четвёртый. Его ценные товарищи в отчаянных поисках себя. Только на этот раз их было на один больше. И это «больше» только что дёрнулось и что-то выкрикнуло. Голос высокий, непохожий ни на один слышанный им ранее. Женский. Они вели за собой девушку.              Двое солдат окружили её с обеих сторон, на голове был мешок. Девушка вырывалась, что-то кричала, но из-за мешка не могла выговаривать чётко слова. Её просто закинули в соседнюю камеру и заперли на ключ. Старые знакомые ничего не сказали, одарили неизвестное лицо пренебрежительным взглядом и вышли.              Девушка продолжала брыкаться, стараясь хотя бы снять с себя мешок. Первый человек смотрел на первую девушку так заинтересованно, что забыл про свою пустоту. В тот момент ему не нужны были ни ряби, ни волны, ни уж тем более река. Лишь эта незнакомка, Идан.              Идан… Это имя? Он знал её имя? Но он точно никогда не видел её, тогда почему…              Размышления прервал ещё один громкий вопль — девушка сняла с себя мешок. Под ним скрывались длинные чёрные волосы и решительные васильковые глаза. Он не помнил её. Совсем. Ряби тоже не было. Тогда почему Идан? Откуда взялось это имя в бесконечном штиле памяти? Стало неуютно. Новое чувство. Нужно его обязательно запомнить.              Девушка в грязном платье, некогда светло-голубом, огляделась и остановила свой горящий взор на первом человеке. Стеклянные глаза показали её отражение, но больше ничего. Послышалось, она выдохнула. Дыхание выровнялось и успокоилось. Она ещё раз посмотрела на неизвестное лицо, ища в них ответы. Обнаружила лишь нескончаемые вопросы.       — Кто ты? — прозвучали первые членораздельные слова.              Человек не знал. Да и говорить не мог. Что она от него хотела? Стеклянные глаза смотрели на девушку и больше ничего не могли для неё сделать.              — Ясно… Как твоё имя?              Человек отрицательно покачал головой. Нужно быть честным. Ложь человек почему-то не любил.              — У тебя нет имени?              Человек пожал плечами. Может, есть, может, нет.              — Ты немой?              Человек повертел головой. Не немой, но его внутренний голос почему-то отказывался выныривать из озера забвения.              — Почему тогда не говоришь?              Человек снова повертел головой. Не мог он, вот и всё.              — Тебе вырвали язык?              Вновь отрицательный ответ. Какая же она недогадливая.              — Просто не умеешь?              Да! Улыбка и кивок. Девушка метнула в него странный взгляд.              — Ты помнишь, как здесь оказался?              Человек повертел головой.              — Помнишь хоть что-нибудь о себе?              Снова повертел головой. Это был последний её вопрос и его — ответ.              — Ясно… Хорошенько они тебя… А мой придурок-отец решил революционером заделаться, а мне расплачиваться за этого осла!              «Отец». Был ли у первого человека отец? А мать? Вероятно, были, ведь он как-то появился на свет. Хотя, может, у чудовищ другие правила? Они падают с потолка или восстают из-под земли. Как в старой сказке про мальчика в могиле. Ряби вновь не было — воспоминание глубинное.              «Расплачиваться». Эти люди вымогали долги? И только? Нет, это вряд ли. Стали бы они держать его лишь из-за денег… Тут было что-то другое. Либо он сам по себе особенный пленник для них, либо девчонка откровенно лгала. И зачем ей это, непонятно. Он даже своего имени не помнит, как он может быть ей опасен?              — Я Идан, если что.              Волна. Громкая, опоясывающая, ледяная. Пустота начала растворяться. Вода в озере захлестнула человека с головой. Он будто начал тонуть. Дыхание перехватило, вырвался первый жалобный вздох. Осипший от долгого молчания голос прорезался где-то в горле. Там было сухо, шершаво, пусто. Голос будто не мог пролезть дальше.              Это имя — его первая волна? То, что он не хотел забывать. Такое важное, что оно априори не могло стать глубинным. Всегда должно быть на поверхности реки как живительная сила. Но почему только имя? Внешне она ничего в нём не вызывала. Даже слабой ряби. Наверное, её просто зовут также как когда-то его знакомую. Совпадение странное, однако.              Неужели девушка по имени Идан была так важна для него? Жена, сестра, возлюбленная? Может, мать или бабушка. Подруга. Да кто угодно, блять! Как теперь с этой сраной волной внутри быть? Она ведь давит, стремиться к воспоминанию, но стеклянные глаза не узнают. Не помнят. Почему в одном теле всегда столько конфликтов?              Больше Идан ничего не говорила. Молчала. Иногда плакала. Наверное, как и все девушки.              В одну из ночей (время человек всё ещё не распознавал, а лишь догадывался) пришёл тот самый второй. Усатый младенец в форме. Только на этот раз не выбивать бесполезную информацию у своего особенного пленника. Он остановился у соседней камеры. Постучал по решётке. Идан ничего не говорила, хотя дрожала как осиновый лист. Второй открыл камеру ключом и вошёл, прикрыл за собой дверь. Просто стоял, смотря на бедную девушку, покрытую синяками. Волшебного пара-то у неё не было.              Так продолжалось ещё несколько раз за следующий день. Из-за голода и сжавшегося желудка пустота в голове постепенно заполняла собой и остальное тело. Он будто тонул, но всё ещё дышал, открыв второе дыхание. Никак не мог умереть и раствориться в блаженном «ничто». Где нет ряби, волн и ветра. Штиль без возможности расправить парус.              Перед незнакомыми глазами уже не было ничего, какие-то обрывочные картинки. Время ещё больше запуталось. Иногда казалось, что прошли годы, иногда — минуты. Время тянулось и смыкалось как пружина. Сознание то ускользало, то слишком отчётливо воспроизводило реальность. Только… Была ли она реальностью?              Идан часто избивали, а первого человека больше не трогали. Они поняли, что он им ничего не скажет и что убить его простыми способами не выйдет? Оставили умирать от голода и жажды. Только почему он никак не умирал? Сил не было даже моргать, кожа припечаталась к костям, обтягивала их словно сапоги. Сознание издевалось над ним, смеялось грудным басовым смехом.              Иногда маячили старые знакомые — третий и четвёртый. Молчаливый и горластый, как и прежде. Пленницу не трогали, только смотрели, как усатый мужик пачкает об неё руки. А ведь об него не захотел, как мило. Идан оказалась довольно сильной, только против здорового мужчины хрупкая девушка не выстоит и дня. В порванном платье, со спутанными волосами она выглядела куда беспомощнее той, что вырывалась из цепких лап надзирателей.              Озеро начинало высыхать. А с ним и шанс вернуть себе бурлящую реку.              Четвёртый стал ходить к Идан один. Бывало, задерживался на пару часов. Ничего с ней не делал, лишь молча наблюдал, изучал. Незнакомые глаза, полностью и бесповоротно остекленевшие, каждую ночь наблюдали одну и ту же картину. Они вдвоём. Наедине — первый человек уже давно лишь призрак. Рыжие волосы уложены, причёсаны, парнем он был миловидным, да и девушка хороша собой.              Перед смертью призрак прошлого смог лицезреть любовь.              Четвёртый укладывал Идан на землю, ложился рядом. Сначала первому человеку казалось, что девушке это не нравилось, но потом рыжие волосы закрывали испуганное лицо — и призрак видел её улыбку там, где не падал его взор. Ноги дёргались от предвкушения, руки обнимали и сжимали плечи. Рубашка натягивалась, а платье задиралось всё выше и выше. Четвёртый закрывал рукой её рот, чтобы та не мешала призраку умирать. Он действительно добр. Ей так повезло.              Сознание призрака мигало как свеча. То становилось ярче, то гасло совсем.              В моменты, когда сознание ещё правило его телом, внизу он ощущал болезненное томление. Штаны натягивались, будто что-то становилось больше. Кровь теплела, грела иссушенное тело. Было хорошо. Наверное, призрак когда-то любил. Чтобы помнить это чувство на смертном одре.              Когда же сознание его покидало, он будто убегал. Подальше из этой камеры, из этого города, из этого мира. Вдыхал запах моря и цветов, задевал голыми коленками скошенную траву, терялся в лесу и набивал рот ягодами. Как же, оказывается, ему хотелось есть. Больше, чем помнить. Лишь завидев свет из дальней двери, незнакомые глаза разбивали надоевшее стекло, голос звучал так громко, что резало уши.              Женский крик вновь распахнул эту дверь. Призрак открыл глаза. Перед собой он видел белый свет — пустоту. Но копна тёмных волос спасла его уставшее неизвестное лицо. Рядом с ним сидела Идан — с чистыми волосами и в белой сорочке, так похожей на её некогда голубое платье. Как она попала в его камеру и где её возлюбленный? Первый человек вдруг заметил, что сам он был полностью чистым — от него больше не воняло, а грязная одежда не прилипала к костлявому телу. Пахло так… свежо. Виноградом и сеном.              Идан стянула с себя сорочку. Предстала перед ним, всего лишь призраком и чьей-то иллюзией, полностью обнажённая. Чёрные волосы отбросила назад, чтобы незнакомые глаза наконец раз и навсегда избавились от стекла. Торчащие соски так и манили попробовать их на вкус. Молочно-белая кожа без какого-либо изъяна казалась сладким пломбиром. Идан взяла его левую руку, уже полностью свободную от оков, и положила себе на живот. Кожа такая… бархатная. Как мягкий ковёр, на котором он когда-то лежал. Ещё тогда, в прошлой жизни.              Оттолкнув массивное мужское тело от себя, Идан забралась на него сверху. Сквозь тонкие брюки человек ощущал её манящую влагу. Ладони она притянула к лицу, поцеловала и облизала каждый палец. Опустила их и сжала свои груди. Человек не делал ничего, лишь смотрел — готов был делать всё, что она захочет. Она прекрасный ангел, пришедший забрать его туда, где журчит река.              Призрак растворялся в знакомых ощущениях, которых так жаждал. Он хотел помнить от и до свою прежнюю жизнь. Но сейчас он понимал, что ему достаточно лишь её одной. Его света, воссиявшего для бедного мальчика в могиле.       

      ***

      — … ан… айн… Ра… Рай… йнер… Райнер…                     — … что… они с ним делали?                     — Командир…                     — Свяжитесь с Магатом.                     — Браун… жив.                     — Девчонка…                     — Мертва.                     — Эй, п… арень, — прерывающийся звоном голос звал кого-то. Впавшие щеки ощутили холодную ладошку, противно стучащую по лицу. — Это я, Зик, слышишь меня? Райнер, мы тебя вытащим, ты главное продержись ещё немного.                     Бедный мальчик слышал знакомый низкий голос, зовущий его по имени. Он произносил странные вещи. Как и всегда. Типичный командир Йегер. В теле не было ни капли жизненных сил. Хотелось размять левую руку, так раздражающе чесавшуюся и изголодавшуюся по силе титана.                     Его имя Райнер Браун. Он — Бронированный титан. И он жив.                     Бедный мальчик смог выплюнуть сладкий мёд и восстать из мягкой могилы.