Глава 2. Вино

      Каждый день он бродил по улицам с какой-то тяжестью в ногах. Словно на него навесили кандалы. В горле комок, на сердце груз чужих грехов.       Эти люди, странные, лживо невинные и правдиво уродливые, давили на него. Давили так, что он их ненавидел. Ненавидел то, что больше не видел перед собой морщинистого лица матери. Не видел ничего, кроме рек крови, которые убийственным течением сносили ухмылки с их поганых рож.       Воины не должны были бояться ничего красного, поэтому Райнер так любил вино в городской таверне.       Сидел он всегда на одном и том же месте. В самом дальнем углу, напротив картины с апельсинами. Хотя вряд ли это были апельсины, потому что на Парадизе он их ни разу не ел. Рыжие лимоны или особенный вид яблок. Еда для истинных Дьяволов.       Вино нынче обходилось дорого. Но Райнеру некуда было тратить солдатское жалованье. Семьи у него не было, а здешние дамы его совсем не интересовали. Ну, не то что бы не интересовали, просто последние пару лет у него… как бы… ничего не работало.       Ему уже стукнуло шестнадцать, а всё ещё полноценным он не стал. Сослуживцы из кадетского тайком бегали в женские общежития или же соседние деревни, по ночам линейками замеряли свои отростки, сравнивали груди своих избранниц, отпускали сальные комментарии в сторону матерей и сестёр друг друга.       Райнер обычно сидел на своей верхней койке и молчал. Листал книги, не вчитываясь в текст, поглядывал на Бертольда, всего сжавшегося от смущения. Когда парни упоминали Энни, обсуждали её формы и издевательски хихикали, глаза такого высокого и здорового парня нервно бегали, блестели от подступающих слёз. Вероятно, он ощущал себя жалким на фоне тех смельчаков.       Бертольд был для Райнера единственным настоящим другом. Энни держалась особняком, а Марсель остался лишь болезненным воспоминанием. Им было всего по двенадцать, сопливые мальчишки, ещё ничего не знающие об этом поганом мире. И нужно было Марселю помирать… Как будто бы Райнер больше подходил для кровавого месива на земле.       Райнер часто спускался со своего верхнего яруса, ободряюще клал руку на плечо друга и несильно сжимал.       К окончанию второго года большинство парней уже стали «полноценными». Только Райнер ещё лет в двенадцать почувствовал себя старым, пожившим человеком, и какая-нибудь дворовая девка вряд ли бы стала точкой его взросления. В мире было кое-что сильнее. По крайней мере, в его мире.       За завтраком он, бывало, поглядывал на Кристу, скромно убирающую прядь непослушных золотых волос за ухо, чтобы не попадали в суп. Сердце невольно постукивало как во время тренировок, а вот внизу он не ощущал ничего. Возможно, он старик не только душой, но и телом. Либо мозг своеобразно напоминал о том, что всё это грешные мысли.       Но… кто не фантазировал о дьяволице в облике ангела?       Заправляя постель, он иногда находил конверты с нарисованными кривыми сердечками. Кадетки как-то умудрялись подложить. Каждую любовную записку хотелось разорвать или сжечь, ведь дьявольские речи ему читать было мерзко. Но почему-то он не мог этого сделать.       В таверне обычно не было людей, но Райнер не нуждался в компании. Он любил одиночество.       Часто к нему подсаживались девушки и женщины постарше. Широко улыбались, протягивали руки, выпячивали грудь, пытались прикоснуться. Райнер вежливо кивал на любую их сальную фразу. Не в его характере было провоцировать конфликт.       Лишь одна вывела его из себя. Официантка, раз за разом проливающая на него вино. И эта красная жидкость напоминала о крови, разбрызганной по детской одёжке.       Райнер не отличался эмоциональностью. Выращенному в суровых условиях, ему приходилось сдерживаться, не изображать из себя человека. Но в третий раз, как только пахучий напиток испачкал его белую рубашку, он вскочил и чуть не опрокинул стол.       Официантка вскрикнула, закрыла лицо миниатюрными ладошками. Райнер же прекрасно видел, что это часть её заигрывания, и раздражался ещё сильнее. Не любил он назойливых женщин, хоть и относился к ним снисходительно. Некогда отверженный, невольно понимал их.       Девушка схватила горсть салфеток, нагло поводила по рельефному животу, пытаясь опуститься ниже. Райнер схватил нахалку за руку и сжал так, словно перед ним стоял сам Дьявол, не достойный его пощады.       — Пожалуйста, отпустите, мне больно! — Жалобный голосок запищал где-то под ухом. Райнеру не было её жаль, поэтому он продолжал мучить хрупкую женскую ручку.       — Если хочешь меня соблазнить, то ты выбрала худший способ.       Официантка молчала, глаза заблестели от подступающих слёз. Райнеру, признаться, стало стыдно. Он порывисто отпустил её, неловко извинился и поспешил убраться подальше.       В городе было шумно. Какофония голосов давила на и так перегруженный мозг. У него снова было двоякое чувство. С одной стороны, он злился на наглую официантку за назойливость и испорченную форму, а с другой… он тоже злился, но на себя, на свою излишнюю ярость. Пролила и пролила… Что, её убить за это надо? И вновь пугающим эхом в голове одновременно смешались «убей её» и «ты не такой». Райнер был «таким», но кто-то внутри него явно был не согласен. Кто же это? Неужели проснувшаяся совесть? А почему его совесть на стороне дьяволов?       Иногда Райнеру казалось, что в нём живёт ещё одна личность. Она отчаянно пыталась вырваться наружу и убедить его в том, что он не тот, кем привык себя считать. Райнер редко давал ей победить, ведь ощущал её как что-то чужеродное, что-то навязанное. Может, это пагубное влияние дьявольского острова, а может, это наступившее безумие из-за вечного притворства.       Не хотелось думать. Хотелось забыться. Он остановился возле борделя, стал вглядываться в окна. Сквозь плотное стекло слышались стоны и пошлые шлепки. Как сопливый подросток, кем он и был на самом деле, опустил глаза. Разглядывал носы военных сапог, дрожащие руки, словно перед боем, красное пятно на некогда белоснежной рубашке, выпирающий бугорок на штанах, который никак не хотел исполнять свой долг.       Райнер зажмурился, то ли пытаясь по-мальчишески не заплакать, то ли сдерживая ранее подавляемый крик. Интересная штука — разум подростка. Вроде как ничего не случилось, а эмоции так и рвутся наружу, будто он вновь переживал унижения от отца, смерти товарищей, убийства…       Эта дьяволица напомнила ему, что Райнер Браун умеет злиться, умеет быть жестоким. Не существовало того «второго» Райнера — этакого старшего брата для младших товарищей, готового протянуть руку каждому нуждающемуся. Он вовсе не такой.       Он снова постарался увидеть что-либо в грязных окнах борделя, но резко развернулся и ушёл. Пусть он останется неполноценным, так даже лучше.       Райнер Браун, Бронированный титан, верный воин своей Родины, любил одиночество.       Каждый день шёл дождь. Моросящий, самый противный из всех. Дороги утопали в грязи, колючий холод проникал даже в самые утеплённые дома, солдатские койки намокали под протекающими крышами.       Кадеты же в основном радовались дождю. Тренер иногда позволял заниматься в зале вместо уличной площадки. Видимо, просто сам не хотел простыть. По вечерам же подростки выбегали босиком во двор, совершенно наплевав на боль после изнурительных занятий. Смеялись и брызгались как дети, кто-то даже целовался.       Райнер не разделял подобного восторга, однако мог выйти вместе со всеми, но только лишь как сторожевой пёс, пасущий шаловливых щенков. Следил за тем, чтобы его сослуживцы не задерживались, а то потом вся казарма будет в соплях.       На самом же деле Райнер не любил одиночество. Ему просто было тревожно сидеть среди пустых коек и разбросанных носков.       Бывало, кто-то из кадетов всё же простужался, кашлял и чихал. Райнер тайком таскал из офицерской столовой малиновое варенье. Пару ложек в кипяток (заварки не было даже у начальства) — дня через три больной снова бегает и прыгает. Так лечила его мама.       На удивление, Райнер совсем её не помнил. В голове хранились слабые очертания, но лицо было скрыто дымкой, словно бродил в тумане в отчаянных поисках.       Райнеру нравилось помогать, он чувствовал себя нужным и, что самое главное, не одиноким. Часто этот поганый страх забытья не мог прогнать даже самый близкий друг. Как бы Бертольд не старался, но тревога всегда одерживала победу.       В компании товарищей он чувствовал себя полноценным. Даже когда они болтали всякие пошлости про кадеток или городских девок.       Большинство парней уже имели опыт в отношениях, а вот Райнеру не хотелось спешить.       Девушки часто подкладывали ему любовные записки, что было, признаться, безумно приятно. Но только не хотелось каждой из них жизнь поганить своими страхами и одержимостями. Они этого не заслуживали. Однако он нуждался в женской ласке, как и любой возмужавший солдат.       Криста, в которую Райнер влюбился с первого взгляда, никогда ничего ему не присылала. Может, стоило бы сделать первый шаг, но страх и тут давал о себе знать. Он давно уже сдался.       Было у него так называемое хобби. Хотя какое это хобби! Так, вредная привычка. В таверне в соседнем городе подавали отличное вино. Денег кадетам платили мало, но на один стакан в месяц хватало. В свои выходные, когда детишек во имя дисциплины отправляли на патрули, он на двадцать минут забегал выпить.       Выбирал самый дальний столик. Потому что напротив висит картина с рыжими фруктами. Иногда от скуки он считал количество мазков.       Странно, но официантка как-то странно на него смотрела. Будто какого монстра увидела. Что он успел такого ей сделать? Не заигрывает же она таким странным способом.       Где-то через полгода с начала его ежемесячных походов в таверну в те же дни начала приходить девушка. С длинными чёрными волосами, в платьях одного цвета — небесно-голубого. Только с разными фасонами. Наверное, ей просто нравилось.       Сидела она тоже всегда одна. За столиком прямо напротив. Под картиной, которая была написана двумя тысячами восемью мазками. Она бы легко могла заметить молодого симпатичного парня, если бы подняла глаза. Но она лишь утыкалась в книгу, видимо, слишком интересную, чтобы замечать кого-либо вокруг.       Она была красива. Райнеру, безнадёжно влюблённому уже как два года, было крайне необычно подметить это. Раньше ему казалось, что других девушек не существует, что он верен только своему ангелу, но сейчас… Будто в него вселился кто-то другой.       Она на него ни разу не посмотрела, а он не мог отвести свой взгляд.       Наверное, прекрасная незнакомка приходила сюда часто, иначе как объяснить то, что она появлялась именно в тот день, когда он хотел выпить вина. Так или иначе, видеться они стали каждый месяц. Ну как видеться… сидеть напротив друг друга.       Райнер её без сомнения запомнил, а вот она его вряд ли. Так и не одарила ни разу хитрым взглядом.       Официантка всё также сторонилась его, но Райнеру уже было всё равно. В водной глади его памяти отразилось небесно-голубое сияние, смыв прежде властвующее золото.       Эта незнакомка не давала снова и снова пересчитывать мазки. Затмевала собой картину с необычными фруктами. Тянула к себе, как одержимость. Опьяняла сильнее вина.       Райнер начал ловить себя на мысли, что в таверну он ходит далеко не ради вина. Влюбился как мальчишка.       Так ведь и был мальчишкой… даже не целовался.       В один из дней, когда дождь барабанил по крыше так сильно, словно титаны ступали по оживлённому городу, незнакомка вбежала в таверну позже Райнера. До нитки промокшая, но при этом на удивление воодушевлённая. Села за привычный столик и принялась читать новую книгу. На уставившегося на неё парня так и не взглянула.       Волосы её иссиня-чёрные, пушистые, кудрявились из-за влажности. Она заправляла прядки за уши, но они то и дело лезли в её синие глаза. Как же ему хотелось самому прикоснуться, ощутить эту мягкость. Внизу что-то натянулось, надавило на тесные брюки. По телу разлилось тепло. Тепло в этот холодный дождливый день.       Райнер знал, что никакой он не дефектный. Что такой же как другие. Что он мужчина, у которого точно «всё работает».       Тело пригвоздило к стулу, пальцы застыли на поверхности стола. Райнер даже не дышал, чтобы не издать ни звука — вдруг спугнёт это прекрасное существо. Хотя он прекрасно знал, что внимание она обращает только на свои книги.       Вдруг она, это дивное существо, подняла свой взгляд. И великолепие её черт лица, глаз, улыбки закрыло собой ту самую картину из двух тысяч восьми мазков.       Как же Райнер стал пафосно мыслить… И ведь книжек-то почти не читал. Так это происходит у подростков? Они становятся теми, кем быть и не мечтали, видят этот мир ярким и живым? Летают над землёй как птицы?       — Прошу, простите меня, господин! — Писклявый голос вывел его из неги. И красное пятно, вновь отпечатанное на его прежде белоснежных штанах, стало причиной возвращения в реальность.       Она смотрела. На официантку, на опрокинутый стул, на красное пятно, на его выпирающий бугорок. На него. И Райнер был готов расцеловать писклявую дурочку за её неосторожность. Впервые за месяцы встреч она него посмотрела.       И недоумение вдруг сменилось хитрой улыбкой. Даже ухмылкой. И она не потешалась над ним, нет. Просто посчитала это комплиментом её глазам, её волосам, её платьям. Райнер знал, что многие девушки давно его вожделели. Но какая ему разница, если его волнует только она, только её желание. Райнер тоже смотрел на неё, тоже улыбался, тоже желал. Любил. Как искусный художник любит своё творение, зародившееся в уме создателя.       Вечером Райнер проводил её до дома, закрывал всю дорогу курткой. Словно дождь мог забрать её у него. Он мало что помнил, в уме было лишь блаженство.       Идан. Так звали его «полноценность».       Дома у неё пахло розмарином и старыми книгами. Её муж был зажиточным торговцем, часто пропадал в поездках по стране. Поэтому дом давно смыл дождём все признаки присутствия лишнего человека.       Воспоминания путались. Сменялись на противоположные друг другу, как во время лихорадки. И это секундное ощущение эйфории, перетекающее в глубокую тоску, действовали как наркотик. Райнеру хотелось ещё. И он брал, пока тьма, прорывающаяся наружу, не заменяла собой свет. Свет, который он так отчаянно искал всю жизнь.       Сначала она привела его в ванную. Раздела бережно, аккуратно, как девочка-подросток. Казалось, будто она волновалась, но ей это совсем не шло. Идан была уверенной в себе женщиной, ей было плевать на погоду, сочетание цветов в наряде, окружение. Она не замечала засматривающегося на него парня, потому что привыкла быть желанием, а не трофеем. Лишь немногие удостаивались её взора.       Райнер знал, что желанен. И то, что такая женщина хочет его, знаменовало собой его исключительность. Зачем ему девчонки-кадетки, зачем ему ангел Криста, недосягаемая и невинная, если в данный момент с него стягивает штаны сама Дьяволица?       Идан села перед ним на колени, сжала напряжённый член в руках, улыбаясь так, словно собиралась его откусить. Райнер не реагировал, потому что впервые ему хотелось подчиниться, а не следовать за этими детьми по пятам. Он хотел зависеть, хотел проигрывать, хотел быть уязвимым.       Когда она взяла член в рот и начала плавные движения, её пухлые губы казались ещё больше. Райнер тяжело дышал, но ничего не говорил. Они так и не перекинулись парой слов. Всю дорогу между ними царило молчание. Никогда ему не было настолько тепло. Ванну он не принимал, в корпусе её не было, но он почему-то помнил то ощущение, когда опускаешься в горячую воду после сильного мороза.       В спальне Идан повалила его на кровать. Стянула с себя бельё, оставаясь полностью обнажённой, но в темноте Райнер видел лишь очертания широких бёдер, пышной груди и узких плеч. И ведь она не зажгла даже свечу. Но Райнеру это не помешало. Он представлял. Представлял молочную кожу без единого изъяна, торчащие розовые соски, копну чёрных волос на лобке. И воображаемые картинки были даже слаще тех, что могли нарисовать затуманенные глаза.       Идан оседлала его. Провела рукой от рельефного живота к напряжённой шее. Сжала со всей силы, но Райнеру как титану, явно было этого мало, чтобы испытывать боль. Поэтому он тихо прикрыл глаза, всё дорисовывая красивую картину. И даже две тысячи мазков не понадобится, чтобы достичь катарсиса.       Внутри неё было тепло, узко, мокро. Прямо как в детстве, которого он почему-то не помнил. Он помнил лишь ощущение.       Когда они оба достигли кульминации, она не слезла с него, позволяя излиться прямо внутрь. Интересно, если она забеременеет, то избавится от ребёнка или оставит его себе? Вряд ли Райнер об этом узнает. И вряд ли что-то повлияет на его решение оставить эту ночь как «воспоминание о полноценности».       Идан не стала его выгонять. Легла на широкую, липкую от пота грудь, с лёгким пушком белых волос. И Райнер уснул, вдыхая запах желанной свободы, которую не ощущал долгие годы. Интересно, об этих лёгкости и освобождении говорили кадеты, когда мерились размером груди избранниц?       И Райнер точно был уверен, что победил.       Каждый день он просыпался с тяжестью в грузном теле. Руки и ноги казались ватными, неподвижными. Вот и сейчас что-то давило на него. Что-то чужеродное, чего быть не должно рядом с ним.       Он распахнул глаза. На его груди лежала какая-то женщина. Длинные чёрные волосы прятали её лицо, так что даже мысли не возникло отыскать в памяти её образ. Райнер, замерев на минуту, так и не сообразил, что ему делать. Разбудить её и спросить, что она делает лёжа с ним в одной постели? Вероятно, спит, что ещё ей делать.       Неужели Райнер всё же зашёл в тот бордель? Неужели поддался низменному желанию трахнуть какую-то шалаву, чтобы выслужиться перед товарищами? Неужели он смог предать то, во что так яростно верил все эти годы?       Райнер посмотрел на неё. Дышит размеренно, ровно, — значит, сон ещё глубокий. Совсем не нежно и не аккуратно он отвёл пряди от лица, вглядываясь в лицо молодой женщины примерно тридцати лет. Красивая, с пухлыми губами, но совсем незнакомая и… не нужная.       Почему-то руки дрожали. Почему-то сердце стучало как бешеное. Почему-то внутри закричал какой-то голос. Кто это? Что ему нужно? Слов он разобрать не сумел, но знал, что это был враг. Эта дьяволица что-то с ним сделала. Загубила верного воина, чтобы тот стал игрушкой для утех. Но нет, Бронированный титан этого не допустит. Он сын своей Родины.       Райнер схватил её за шею, и что-то внутри заныло. Какое-то непрошенное воспоминание. Болезненное и приятное. Тёплое, как ванна дома, в Марли, но такое же ледяное, как колодезная вода во дворе. Сдавил так, будто изнывал от боли. Боли непонимания и потерянности.       Райнер Браун не помнил, как оделся, как вышел из незнакомого дома, как дошёл до кадетского корпуса. Помнил лишь, как сильно ему хотелось побыть одному. И ночью, лёжа на твёрдой армейской койке, слушая храп десятков вонючих кадетов, ему искренне хотелось забыться. Остаться одному на всём белом свете.       Райнер Браун, Бронированный титан, верный воин своей Родины, любил одиночество.