4. chatte: au fond de la tasse

— Вставай, chaton, — её настойчиво трясли за плечо. — Давай, подъём! Рия кое-как разлепила сонные глаза, тут же натыкаясь на почти чёрные глаза сестры. Она продолжала попытки свалить младшую с кровати, насильно поднимая над подушкой — Что ты заладила, Мари? — девочка тёрла слипшиеся глаза, пытаясь проморгаться в полумраке комнаты. — Ночь ещё… — Вставай, я хочу тебе кое-что показать, — сестра мотнула длинной гривой волос, подскакивая с кровати. — Что? — тут же оживилась младшая. — Узнаешь, если поторопишься. Накинь кофту, там прохладно. Рия ещё пару секунд следила за тем, как Мари поправила собственную накидку, бодро шагая по выделенной Форет комнатушке. Сестра почти цепляла макушкой низенькие потолки, подпрыгивая и перекатываясь с пятки на носок. Мари нетерпеливо поглядывала в окошко, словно проверяла, не стоит ли кто на карнизе. Рия думала над тем, чтобы отказаться, но любопытство оказалось сильнее. Она стекла с кровати, в полудрёме натянула носки и кофту, нашарила под кроватью тапочки и прошаркала к сестре, кутаясь в мягкую накидку. Мари заговорчески приложила палец к пухлым губам, призывая к тишине. Рия кивнула, выглядывая в пустой коридор. Хотя grand-mère жила в отдельном крыле, родители всё ещё могли проснуться и дать по шее. Сестра на мысочках проплыла к лестнице, выглянула на нижний этаж и махнула, призывая подойти ближе. Младшая быстро перебирая ногами, стараясь пропускать скрипящие половицы, прошуршала до лестницы. Мари порылась в карманах платья, озираясь по сторонам, и так же тихо и осторожно прошла на третий этаж, чтобы потом подняться к выходу на мансарду. Рию grand-mère никогда не пускала даже на третий этаж, поэтому, когда сестра двумя этажами выше махнула ей, замерла на ступеньке. На третий этаж она тайком прокрадывалась, чтобы спрятаться в библиотеке, но мансарда… это была неизведанная территория. — Быстрее! — шепнула Мари, снова подзывая к себе. Форет ещё раз осмотрелась и быстро взбежала по лестнице, замерев перед запертым замком. Мари в полутьме возилась с запертой дверью, но замок щёлкнул, и дверь с тихим скрипом открылась. Сестра быстро затолкала младшую внутрь, прикрывая дверь. Рия в мансарде не была ни разу, поэтому сейчас как губка впитывала тихую и спокойную атмосферу, столь отличную от остального пафосно-роскошного стиля в доме. Это место принадлежало tante Элен, когда-то отданное grand-père на один из дней рождений. Поэтому здесь всё было в подушках и низеньких столиках, книжные полки всё ещё полнились толстенькими томами с французскими, английскими и немецкими тиснениями на корешках. И под толстым слоем пыли. — Сюда, — Мари подтащила пару столиков под большое скатное окно, отпирая замок. — Смотри! Рия взгромоздилась на столики, вставая на носочки и выглядывая через окошко на открывающийся вид. Солнце только-только выползало из-за хребта Бельдон, покрывая золотом верхушки не только Альп, но и ёлок и сосен, растущих на склоне. Жидкое золото блестело мамиными серьгами на шишках, ещё не сошедший снег сверкал на скатах. Зажурчали трели птиц, возвещая о приходе нового дня, маленькое озерцо перед домом ловило первые лучи, светясь. Крупная сова сорвалась с ветки, ухнув, где-то вдали заблеяли выгнанные на пастбище овцы и козы, замычали им в ответ коровы. Совсем рядом запел соловей, журчал маленький ручеёк по камням, впадая в озеро. — С Днём Рождения, — Мари протянула младшей ключ. — Maman просила передать, что желает тебе здоровья и счастья. Можешь пользоваться мансардой, как захочешь. Мы прекрасно знаем, что здесь очень часто хочется найти тихий уголок. — А как же ты? — Форет с удивлением взглянула на лежащий на бледной ладони сестры ключ. — Это место принадлежит девушке, которая носит фамилию Форет, — улыбнулась Мари. — А я скоро буду помолвлена, да и сюда больше не вернусь. Как видишь, здесь и так весьма… — Пыльно, — подсказала Рия, выгнув бровь. — Ну, да, — Мари хихикнула. — Ты же знаешь, я не сильна ни в чистоте, ни в сидении на одном месте, ни в чтении. Тебе это место подходит больше. Она снова подтолкнула к Рие ключ. Младшая с опаской взяла изящную вещь, рассматривая под светом апрельского Солнца. Маленькие зелёные листики, выкованные из серебра светились, настолько тонкие, что лучи проходили их почти насквозь. И даже резьба под замок была выполнена в форме веточек. Воистину тонкая работа. Рия подозревала, что и ключ и замок сделала сама tante Элен, чтобы потом передать дочери. А теперь этот маленький островок спокойствия достался ей. — Если сказать «forêt tranquille», то он станет кольцом, — Мари коснулась ключа, и тот действительно свернулся в маленькую веточку, по форме походящую на кольцо. — Ни grand-mère, ни grand-père не могут сюда войти. Теперь это место твоё, — она накрыла ладонь Рии своей. — Donner mon silence à la jeune forêt. Сухая ладонь сестры потеплела, и Рия почувствовала знакомое покалывание от применения родовой магии, в воздухе зазвенело жидкое серебро. В комнате тут же стало прохладнее, а дом зашуршал до селе неслыханными Рие звуками. Копошились мыши в кладовых, храпел дворецкий в своей келье, ворочалась мама в кровати. — Добро пожаловать, chatte, — улыбнулась сестра, сверкнув карими глазами, в свете первых лучей Солнца показавшимися золотом.

***

Рия открыла глаза, вглядываясь в украшенный драпировкой потолок над головой. Себастьян трактором мурчал под боком, грея лучше любой батареи. В полумраке ненастоящих окон, призванных лишь показывать встало ли Солнце за пределами подземелий, Форет прокручивала в голове приснившееся воспоминание. Это было приятным сюрпризом после недели, наполненной неясными кошмарами, которых она, благо, не помнила. Вероятно стоило черкануть сестре весточку. Пускай grand-mère Рия не очень жаловала, но своенравная tante и sœur всегда были тёплым отголоском в памяти. Форет поднялась с кровати, всё же взглянув на часы — половина седьмого утра. Если она не поторопится, то опоздает на первый урок. Понедельник почему-то всегда давался ей проще, чем любой другой день, хотя количество дел именно в понедельник зашкаливало, в отличие от, например, четверга. Быстро соорудив из спутавшихся за ночь волос подобие хвоста, девушка выскользнула за дверь комнаты. Оглядевшись вокруг и не найдя мадам Мадлен, она мышью юркнула в ванную. Из отражения на неё смотрели вполне выспавшиеся глаза, что было почти удивительной картиной в последнее время. Умывшись и приняв душ, слизеринка вышла из ванной, почти врезаясь в полупрозрачный силуэт блюстительницы порядка среди студенток факультета. — Мисс Форет, — чопорно кивнула женщина, накрахмаленные кудряшки на её висках забавно подпрыгнули. — Ранний подъём? — Мадам Мадлен, — Рия присела в небольшом реверансе почти на автомате, — доброго утра. Много дел, стоит начать пораньше, если хочу всё успеть. — Похвально, юная леди, — женщина сощурила подслеповатые глаза за золотым пенсне. — Хорошего Вам дня. — И Вам, мадам, — Рия снова присела в реверансе, пропустив призрака вперёд по коридору, прижавшись к стене. Мадам Жозефина Мадлен была грозой всех девочек и девушек, свято уверенная в том, что счастье и задача любой девушки — удачно выйти замуж и родить ребёнка. Сама она, по рассказам, замужем была трижды, с, увы, летальным исходом для каждого из её избранников. Поэтому уже с первых дней, как вас определяли в общежитие, мадам Мадлен брала всех девочек под свою опеку и учила их манерам, так как невоспитанная леди никогда не найдёт себе подходящую партию для замужества. «Девушка должна покорять сердца и умы кротостью и невинностью, элегантностью и величием!» — эта мантра заедала уже на второй неделе жизни в Хогвартсе на первом курсе Слизерина. Сэр Парсифаль — наблюдатель и призрачный гувернёр мальчиков — в противовес своей коллеге был слегка распущеннее в плане этикета, но свято чтил честь и дуэли. Дуэли за честь — вообще обожал и даже поощерял, оправдывая перед преподавателями. А если дуэль была за честь дамы — Парсифаль в обязательном порядке договаривался о месте проведения сначала с директором, потом с мадам Помфри, а потом приходила профессор МакГонагалл и разгоняла строгим взглядом и собравшихся на шоу зевак, и дуэлянтов, и Парсифаля. Жившая — и выжившая — в одном доме с такой же почитательницей нравов и этикета, Рия быстро смекнула, какой подход нужен к мадам Мадлен. Реверанс здесь, поклон там, мягкие и плавные движения, речь без ругательств — и всё, идеальная леди. Только вот, к сожалению Мадлен и grand-mère, Форет замуж не стремилась. Но навык вовремя притворятся порядочной и кроткой девицей, у которой на уме только вышивка и послеобеденный чай — очень даже пригождался. И если при grand-mère Рия уже даже не пыталась прикидываться добропорядочной внучкой, которая продолжит великую кровную линию, то вот ругаться и терять доверие мадам Мадлен не хотелось совсем. Вернувшись в кровью и слезами над подготовкой к трансфигурации добытую отдельную комнату, которая больше походила на склеп, Форет высушила волосы, которые тут же завились в растрёпанные кудряшки. Придирчиво оглядев причёску и заколов её на затылке палочкой, Рия улыбнулась отражению. Вышло не добро и открыто, как у Дины, а скорее хищно, но она осталась довольна и этим. Истинные леди не улыбались, в конце концов. Они прятались за веером. Приведя в порядок одежду и спальню после устроенного пока искала тетради с записями по ЗоТИ маленького погрома, Рия покидала вещи в сумку, погладила Себастьяна по пушистой макушке — тот мурлыкнул на прощанье — и последний раз посмотрелась в зеркало. Волосы всё ещё лежали в пучке на затылке, и она выпустила две закрученные пряди по бокам, чтобы обрамляли лицо. Как бы grand-mère в своё время не старалась — волосы всё ещё вились при любой длине и обработке у обеих внучек. Сколько же парикмахеров она обошли, чтобы хоть что-то сделать, но никакие средства не помогали — кудри просто становились ухоженными, и grand-mère, закатив глаза, оставила головы внучек в покое. — Кудри вьются у блядей, — тихо усмехнулась Рия всплывшей в памяти шутке отца, когда она рассказала ему о злоключениях её волос, и она тут же поняла, почему бабушка так им противилась. — Никогда не вьются кудри у порядочных людей… Взглянув на часы и увидев там половину восьмого, Рия закрыла за собой дверь в комнату. Зачарованный замок щёлкнул, серебряной мелодией звякнув в воздухе. По коридору уже сновали заспанные мордочки первокурсниц, медленно привыкающих к распорядку и всё ещё тыкающихся в стены. Окрики мадам Мадлен вдалеке подгоняли поскорее выйти из спален в гостиную. Там уже сидело несколько старшекурсников, полусонными глазами сверлящих дырки в стенах и мебели — очевидно, вчерашняя вечеринка прошла хорошо, и половина всё ещё не отошла от кутежа. Быстро кивнув старосте, который очень заинтересованно разглядывал листы с вопросами к ЖАБА, она назвала пароль и вышла из гостиной. Холод коридоров, слабо освещённых светом факелов, куснул щёки. Форет плотнее запахнула мантию и быстрым шагом направилась к лестницам, которые могли самым кратким образом доставить её в класс прорицаний. Чай с профессором Опалом по понедельникам стал обязательной рутиной, хотя должен был быть лишь небольшим курсом дополнительных занятий по развитию её дара. А теперь Рия каждую неделю почти бежала по коридорам, чтобы успеть выпить чай, а потом ещё и на завтрак в Большом зале. Раздражало ли? Безусловно. Но пользы эти посиделки за битыми чашками приносили больше, чем время, убитое за книгами по трансфигурации, поэтому она исправно составляла профессору компанию. Зря что ли он целое шоу для директора устраивал, отстаивая её «дар» и право обучить им пользоваться? Лестницы в Хогвартсе двигались по лишь им одним известному расписанию, но расписание это было весьма цикличным, поэтому очень легко было выяснить, что если ты выходишь из гостиной Слизерина в семь тридцать шесть, то в семь пятьдесят ты уже у класса прорицаний. Рия толкнула дверь, заходя в уже наполненную дымом благовоний комнату. Опал сидел за преподавательским столом, закинув на него ноги в забавных тапочках-султанках, и разглядывал какую-то газету на непонятном для Форет языке. — Мисс Форет, — Энтони кивнул студентке, бросив взгляд на часы на руке, — Вы как всегда пунктуальны. — Доброе утро, профессор, — Рия со вздохом скинула с плеча тяжёлую сумку, приземляясь и проваливаясь в один из пуфиков. — Вода как раз… — он поднял указательный пале вверх, откуда-то из помещения за кабинетом, которое было его личным пространством, послышался свист, — закипела. Он длинным и элегантным движением поднялся с кресла, отложив газету — при близком рассмотрении непонятный язык оказался валлийским, — и скрылся за неприметной дверкой, гремя шкафами и стаканами. Со временем, гадание «на чае» как изначально заявили директору превратилось в гадание «за чаем». Опал, как истинный любитель праздных разговоров, в тихие посиделки с попытками прочитать будущее или прошлое в кружке, принёс булочки с корицей, которые умело выклянчивал у домовиков. Когда Рия в первый раз пришла на этот «урок» — страшно было до безумия. Обычно то, что она видела и слышала пугало окружающих, а профессор смотрел на её способности почти с маниакальным восторгом. Когда он огласил правило «каждый делает себе сам то, что пьёт», Форет выпала в осадок. Она ожидала, что её будут учить таинствам магии, а не чайной церемонии. Привыкшая работать по образцу, она попросила пример того, что нужно заварить, и тут же выплюнула то, что Энтони налил ей в кружку. Больше помощи она не просила и на то, как профессор заваривал настой себе, смотрела с налётом отвращения. Ради Мерлина, он добавлял туда бурбон. Эта гадость обжигала ей горло каждый раз, когда отец и дядя звали её, чтобы попробовать новую бутылку, которую они открывали, а этот прорицатель добавлял его в чай. В восемь-то утра понедельника. — На-те, — Опал с кряхтением поставил перед ней чашку и банку с самолично заготовленной смесью трав и чая. — Ну-с, приступаем? Форет кивнула, беря в руки деревянную ложку. Профессор, уверенный в святости молчаливого процесса и тихой настройки на работу, закрыл рот и тоже погрузился в неторопливое заваривание. Рия зачерпнула две ложки трав из своей банки — цветок суданской розы, листья смородины, лаванда, мята и яблоко — и досыпала две ложки цейлона из общей. Опал над своей кружкой шаманил гораздо дольше, поэтому она без страха задержать его залила чашку со сколом по внутренней стороне кипятком. Тонкая струйка дыма поднялась над напитком, прозрачная вода медленно обретала чуть красноватый оттенок. Кисловатый аромат каркаде и яблок закружился в воздухе, свежесть лаванды и перчинка мяты куснули сознание, расслабляя. Она вдохнула запах поглубже — он свежестью и сладостью послевкусия смородины осел в лёгких. Глубокий вкус чёрного чая теплом расползся по языку, скользнув по саднящему от благовоний горлу. Рия сосредоточилась на чае, вслушиваясь в лёгкий шёпот вокруг. Слабое дуновение сквозняка качает пряди волос у лица, поскрипывает рама окна, где-то вдалеке, в Запретном лесу щебечут птицы. Стук копыт по земле: размеренный и величавый — кентавры ходят по своим владениям, быстрый и нестройный — жеребёнок единорога осваивает новые тропы. Треск веток: лукотрусы копошатся в дуплах, белки скачут с дерева на дерево, акромантулы шелестят в логовах. Хлопанье крыльев фестралов, пришедших на водопой. Смех фей и пикси, шуршание бумаги в кабинетах, сотни ног, шагающих по коридорам. Серебряный звон натянутых нитей, отдающийся в ушах переливами колоколов. Симфония стройного звука, пронизывающая замок насквозь. Голос магии, шепчущий старые легенды и истории тем, кто захочет услышать. Ровная и чистая мелодия магии Опала, сидящего рядом, гармонично вплетающаяся в общую, витающую вокруг; сотни чужих, поющих в унисон. Мягкое, спокойное чувство окружает её плотным коконом паучьего шёлка, запахом старого пергамента и сырости горного ручья, вкусом родниковой воды — обжигающе холодным и кристально прозрачным. Пейзажи запретного леса мелькают перед глазами. Скрип веток, мягкий мох под босыми ногами. Крылья беспокойно взмывшей в воздух птицы. Яркая вспышка чар. Форет моргает, проглатывая видение. Слишком далёкое, чтобы хоть что-то понять. Ещё один глоток горячего чая. Знакомый тревожный трезвон чужой магии настойчиво зовёт её — вниз, в подземелья, к нервно подрагивающим длинным пальцам в чёрных волосах. Рия отмахивается от этого звона, слушая другой перезвон — громкий, выделяющийся из толпы, сейчас заспанный и борющийся с желанием снова притихнуть, упав в объятия сна где-то в общежитиях башни Гриффиндора. Мрачный набат ползёт по коридорам, тёмной субстанцией облизывая чернеющие в утреннем зареве углы. Радостный благовест из директорской башни. Строгие карие глаза смотрят с почти опаской. Рыхлый пергамент в руках с едва уловимым запахом высохших чернил. Раздражение на грани гнева комом собирается в груди. Грохот разбитой посуды. Ещё один глоток чая смачивает высохшее горло. Уже не горячий, растекается по языку, горча неясным разочарованием. Рия царапает щербатую керамику чашки, вертя её в руках. Расфокусированный взгляд ищет что-то в оставшейся на дне мути, там, среди чайных листьев и цветов, есть предупреждение, жгущее затылок. Но услышать его она почему-то пока не может. Или не хочет. Лукавая улыбка на пухлых губах. Большие, доверчиво раскрытые зелёные глаза испуганной лани с жемчужинками слёз в уголках. Всполох рыжих прядей, упавших на плечо. Запах удушливой ванили и малины в воздухе. Вставшие на загривке волосы, словно в ожидании раската грома. Девушка моргает, отставляя чашку. Последний отголосок кислинки гибискуса исчезает, оставляя её с осевшим на корне языка вкусом тёмной, приевшейся печали. В груди тянет, словно кто-то вскрыл застарелую рану, проведя ножом по только-только порозовевшей шрамом плоти. Мысли всё ещё где-то далеко, и она не стремится собирать их в кучу, обдумывая. Мучительно медленно, словно сквозь толщу воды, до неё добирается ощущение чужого внимания. Опал смотрит на неё почти прозрачными глазами, в которых она видит тот же мутный налёт далёких видений, всё ещё не отпустивших его сознание. Иногда ей казалось, что профессор всё время заглядывает одним глазом в будущее и прошлого каждого, с кем встречается. Лёгкий намёк на улыбку очерчивает его губы, на щеках зажигаются ямочки, а взгляд светлеет и проясняется. Он опирается на локти, умещая голову на сложенных ладонях, наклоняясь ближе. — Судя по недовольной мордочке — увиденное тебе не слишком нравится, — констатирует мужчина. — Не обещает ничего приятного, — вздыхает Рия, бездумно поворачивая кружку. — А день так хорошо начинался… — Так он пока и не заканчивается, — хмыкает профессор. — Что на счёт снов? — Печально, — Форет копается в сумке, выуживая простенький блокнот. — Только какие-то вспышки с утра и помню. Больше — ничего. Обычно я ещё хоть что-то с собой уношу, а тут только какие-то неясные огни, да привкус гнили во рту. — Возможно, — Опал переводит взгляд на зашторенные окна, — просто не пришло время. Многим видениям нужно раскрыться, может быть ещё не произошло событие, которое даст тебе ответ. Рия царапает столик, уперев глаза в пол. Несмотря на то, что прорицательство было одной из её сильных сторон — неопределённость она ненавидела больше всего. Пародоксально, но факт. Ей было проще рубить мосты и сжигать города, лишь бы поставить жирную точку, а не смутную запятую. Для человека, помешанного на порядке и контроле подвластного пространства, в жизни Форет было слишком много мутных пятен и вилами по воде писанных правил. — Дай себе время, Рия, — мягко упрекнул Опал. — Как сады Семирамиды за день не строились, так и на видения и их толкование нужно время. Per aspera… — Многовато терний, — буркнула она в ответ. — Рия, — профессор с укором покачал головой. — Всё будет хорошо. Просто грядут перемены, а они никогда не бывают без последствий. Слизеринка не ответила. Опал глянул на часы и тихо звякнул кружками, убирая их со стола. Тёплый запах его одеколона коснулся обоняния, напомнив очередные благовония. — Ну, что ж, — он покачнулся на носках, — если вдруг тебе нужна будет помощь — мои двери всегда открыты. Более не смею задерживать. — Хорошего дня, профессор, — вздохнула девушка, поднимаясь с мягкого пуфа. — А, — она задержалась у двери, — ничего, если в эссе я буду ссылаться на книги из запретной секции? Мне дали разрешение на доступ. — Боюсь спросить, кому ты угрожала, чтобы его получить, — улыбнулся мужчина. — Если считаешь нужным — пиши. — Никому я не угрожала, — фыркнула Форет. — Скорее уж, я тут жертва. — Ни в жизнь не поверю, — в тон ей усмехнулся Опал. — Если хочешь успеть хоть что-то съесть — поспеши. Рия кивнула и быстрым шагом — бегать всё ещё было нельзя — направилась в большой зал.