Не успел

      Едва белогривый конь приблизился к месту происшествия, его всадник ловко спрыгнул на землю и передал поводья первому попавшемуся солдату. Остальные воины склонились в поклоне перед своим Падишахом, но тот и не думал бросить на них свой взор. Тревожное ощущение заполнило его тело и усиливалось с каждым мгновением, с каждым могучим шагом, вынуждая мозг посылать трусливые сигналы о побеге, которые тут же были безжалостно растоптаны, как листья под тяжёлыми сапогами.       Справа виднелась карета, но заглядывать в неё не имело смысла — все равно в ней никого не было. Однако свечения расставленных тут и там факелов хватало, чтобы по коже пробежал холодный пот, усиливая и без того дурное предчувствие. На дороге выделялись алые брызги крови, кое-где тянулись полосы, свидетельствующие о том, что его солдаты оттаскивали трупы. И действительно, немного дальше в два ряда лежали тела убитых.       Султан на ходу бросил взгляд на первую группу трупов, состоявшую из пары евнухов и дворцовых стражников. Сомнений, что именно они сопровождали Хюррем, не было. На привычной темно-зеленой форме явственно выделялись следы от ран, пропитавшие ткань кровавым пятном. Вторым его воины выделили меньшую честь, и потому скинули тела друг на друга, отчего куча напоминала огромную бесформенную фигуру. Однообразие тёмных цветов одежды и таких же платков, почти полностью закрывающих лица, не оставляли сомнений в догадках. Десяток разбойников заслужили смерть, хоть и не такую быструю.       — Бали-бей, что здесь происходит? — Голос османского правителя разрезал спокойствие леса.       Однако что-то в этом спокойствии было другим, обманчивым и совершенно чужим. Деревья словно растеряли где-то свои живые оттенки зелёного, пение птиц стихло вместе с уходящими лучами солнца, оставляя после себя какую-то обреченную пустоту. Даже буйные кони лучших солдат городской гвардии подозрительно проявляли свою покорность, лишь изредка выбивая пыль под ногами мощными копытами.       — Повелитель.       — Где Хюррем? Вы нашли её?       Времени на пустые разговоры не было. Сердце в груди османского правителя тревожно сжималось весь вечер и слова Сюмбюля о нападении на Хюррем только усилили дурное предчувствие. Маленькое кольцо с крупным изумрудом, именуемое «Кольцом ИХ любви», обдавало холодом своего создателя сквозь плотную ткань кафтана.       — Повелитель…       Терпение османа уменьшалось с каждой потраченной впустую минутой, так ещё и могучий воин, чья слава расползлась даже за море, выводит его из себя. Почему-то такое простое слово, как «Повелитель», сейчас казалось до безумия неправильным и смешным. Словно Малкочоглу пытался оттянуть жуткую новость, что позже разделит жизнь Султана на «До» и «После».       — Почему ты молчишь? Где моя женщина?!       Сулейман не удержался и ухватил своего воина за плечи, встряхивая. Однако пойманный взгляд тёмных глаз заставил его отшатнуться. Он никогда не видел, чтобы могучий Малкочоглу плакал. Это выглядело абсурдно. Мужчина, чья добрая половина жизни прошла в жестоких боях, а тело не единожды познало острое лезвие… плакал?       Моргнув несколько раз, Падишах убрал руки. Тут же пламя факелов дрогнуло, бросая на мужчин замысловатые узоры, однако факт никуда не исчез. Покрасневшие глаза и капельки влаги в уголках не оставляли сомнений. Это осознание только усилило тревогу.       Взгляд Повелителя скользнул со стоящего перед ним бея на десяток солдат позади. Они все стояли, опустив головы, и, кажется, боялись привлечь к себе внимание.       — Мне очень жаль, Повелитель. Я… Я не успел.       — Что? Что ты такое говоришь? — Собственный голос казался совершенно чужим. Таким испуганным Султан не слышал его со времен правления отца, когда за каждую ошибку он мог лишиться жизни. — Бали-бей, — тон Сулеймана изменился, становясь таким же мягким, каким зачастую был в разговорах с любимой женщиной, — где моя Хюррем?       Вместо ответа мужчина кивнул куда-то в сторону. Отпустив его, Сулейман отправился к большому дереву. Он неосознанно замедлял шаги, пытался смотреть только прямо, словно надеялся, что где-то там, за кажущимися бесконечными ветками блеснет золотом непокорная грива, а слуха коснётся мягкое и нежное «Сулейман». Но сколько бы он не вглядывался в тёмные глубины леса, тот оставался все таким же немым свидетелем безнадежных поисков.       Один единственный взгляд вниз и Повелитель всей Османской порты упал на колени, не издав при этом ни единого звука. Голубые глаза вглядывались в чёрную ткань кафтана в надежде, что человек под ними пошевелится, скинет с себя мешающую ткань и встанет, раскинув руки для таких теплых и привычных объятий. Хотелось услышать громкий хохот солдат и заверения, что все это не более, чем глупая шутка. Сулейман бы даже простил их, закрыл глаза на такую шалость. Впервые в жизни он мечтал выставить себя в роли глупца, лишь бы сберечь свою реальность целой.       Однако несколько прядей любимых золотистых волос драгоценным украшением лежали на земле, выбившись из-под кафтана. Последней надеждой было то, что женщин с такими волосами полно. Сама Валиде отправляла к нему двух или трех наложниц, напоминающих Хюррем, в безнадежной попытке отбить желание к ней.       Дрожащими пальцами Сулейман потянулся к кафтану и, закрыв глаза, откинул его. Мужчина боялся увидеть свою любимую женщину, увидеть то, как все его мечты на жизнь с этой строптивицей осыплятся осколками. Боялся больше никогда не увидеть такую яркую и искреннюю улыбку на лице той, что стала его благословением и проклятием.       Время словно замедлилось, растягивая миг неизбежности. Губы шептали всевозможные молитвы и прошения к Аллаху, как в последний раз. Кожу на кончиках пальцев обдало холодом, который может быть только от прикосновения к неживому человеку.       Распахнув глаза, Сулейман застыл. Так же, как Хюррем всегда была его источником света, неподвижно лежащее тело словно затягивало в себя все эмоции и цвета. Холодный воздух наполнял лёгкие и всю сущность османа каким-то потусторонним льдом. Навсегда застывшее лицо кровавыми порезами вырезалось где-то в груди, что-то ломая в нем, изменяя до основания. Смертельная рана на теле золотоволосой Госпожи словно отражала развороченную грудь Сулеймана.       Хюррем, его смеющаяся Госпожа. Женщина, которая подарила ему желание писать стихи и вдохновляла на боевые подвиги, лишь бы поскорее закончить войну и вернуться домой, к ней. Она подарила ему больше, чем Сулейман когда-либо мечтал получить от жизни, и взамен унесла с собой непомерно большую часть его сердца.       — Прости меня…