(Не) семейный ужин

      Тишина была редким явлением в главных покоях гарема. Обычно женщины приходили сюда, чтобы решить проблемы, пожаловаться на что угодно или просто посплетничать. Даже величественная Айше Хафса Султан не ограничивалась в последнем, предпочитая узнавать все планы своих дочерей или фавориток сына, чтобы, при необходимости, вмешаться.       Однако в этот вечер засевшая тишина была настолько плотной, что казалось, её можно трогать руками. Представители династии почти не говорили, лишь в начале перекинулись парой фраз, а после перешли на переглядки.       Это был первый семейный вечер после убийства Хюррем Султан. Весь гарем словно сошёл с ума, разделяясь в своих бесконечных предположениях о заказчике и деталях убийства. Калфы и евнухи пытались прервать неутихающие разговоры, но после становилось только хуже. Оставаясь в губительной тишине и без возможности поделиться своим мнением, девушки доходили до паранои. Многие реагировали на любой шум, едва не в каждом видели маньяка.       Сестра Султана впервые видела такое. Хатидже никогда особо не привязывалась к наложницам брата, и поначалу относилась прохладно даже к своей нынешней лучшей подруге — Гюльфем. Однако убийство Хюррем что-то изменилось в ней, ударило пусть и не так сильно, как по брату, но достаточно, чтобы без каких-либо сомнений надеть платье чёрного цвета и всячески пресекать любые высказывания Махидевран о случившемся.       Вот и сейчас Хатидже бросала неодобрительный взгляд на мать старшего Шехзаде, чтобы блеск в её глазах не перерос в улыбку. Во-первых, из-за памяти Хюррем. Во-вторых, для безопасности самой Махидевран. Каменное спокойствие Сулеймана и нечитаемый взгляд не предвещали ничего хорошего, и Хатидже вовсе не хотелось успокаивать бывшую возлюбленную брату, если она в который раз получит наказание за сказанную глупость.       Затянувшееся молчание все сильнее вынуждало ощущать разительное отличие от прежних семейных ужинов. Хюррем могли не любить, но своим появлением она определённо принесла в пресный быт венценосной семьи ветер новых чувств, что-то весёлое, вызывающее улыбки на лицах или целую бурю разнообразных эмоции.       Даже Валиде Султан, сидящая по правую руку от Хатидже, не решалась что-то сказать. Темное платье подчеркивало статность женщины, и, пожалуй, было единственным, что высказывало сожаление о смерти Хюррем. Её больше волновала отстраненность сына, чем безвозвратный уход той, что всегда выделялась среди кучи покорных рабынь. Всё они были предсказуемыми, до поры почтительными и до безумия жаждущими власти. Лишь одна рыжеволосая дьяволица с первых дней показала свой дикий характер и выполняла все задуманное, не боясь гнева матери Султана. Как оказалось, зря…       Повернув голову, Айше Хафса взглянула на Сулеймана. Наверное, впервые в жизни он казался ей чужим, незнакомым, словно вовсе не она носила его под сердцем, поддерживала при первых попытках вставать на ноги и всячески заботилась. Любимый сын, ради которого она пошла на страшный грех — лишила детей матери, — оставался полностью непроницаемым. Сулейман не притронулся к еде, не сделал ни глотка щербета, и из его глаз больше не лился свет. Сейчас он как никогда напоминал своего похожего на камень отца.       Едва поборов внутреннюю дрожь, Валиде потянулась за щербетом. Однако любимый напиток со вкусом клубники показалась ей совершенно безвкусным, никаким. Казалось, переживания из-за недавнего сравнения сына и мужа достигли своей эпичной точки, после обнаружения которой все больше никогда не будет таким, как прежде. Это… пугало, почти полностью заглушало радость от необьявленной победы.       Женщина едва не бросила стакан так же, как пыталась избавиться от глупых переживаний. Хюррем была мертва и никто не мог этого изменить. Тогда зачем волноваться? Дерзкая девчонка больше никогда не посмеет встать между ней и сыном, не сможет им манипулировать так, как ей вздумается, а значит не могла стать помехой. Совесть? Она просыпалась лишь при виде внуков и пропадала, стоило выйти за пределы детской. Больше пугало состояние сына, чем новый грех.       «Я все сделала правильно. Селим... ». Ошибка в имени, пусть лишь в своих мыслях, принесла новую хлесткую волну негодования. Вкус победы сильнее омрачился, сильнее прежнего теряя краски.       — Сулейман, — с напором произнесла женщина, словно пыталась исправить свой промах.       Все присутствующие повернули головы к Валиде. Все, кроме Султана. Тот даже не вздрогнул, продолжая вертеть в руке нож и утопать в своих беспросветных печалях.       — Сулейман, — повторила Валиде. Она протянула ладонь и мягко сжала руку сына, чтобы, наконец, привлечь его внимание. — Я приказала приготовить твою любимую рыбу, но ты даже не прикоснулся к ней.       — Я не голоден, Валиде, — от холодного тона женщины вздрогнули. Даже в худшие дни Султан не говорил так.       — Сын, твоя печаль… — Начала Айше Хафса и почти тут же была перебита сыном.       — Моя печаль? — В голосе сквозила насмешка, но голубые глаза и не думали соответствовать тону. В них словно включилась другая лампочка. Теперь Султан колко цеплялся взглядом за мать, почти излучая угрозу. — Моя печаль, — повторил он. — А как же ваша печаль, Валиде? Или вы уже смирились с мыслью, что мои дети будут расти без матери? Как-то быстро, вам не кажется? Или ты, Махидевран, решила, что сейчас, когда Хюррем нет, все вернётся на прежние места? Что я приму ту, кто приказала подать яд в мои покои и систематически нарушала правила, прикрываясь мнимой любовью и Мустафой? Хатидже… — Сулейман встретился глазами с сестрой, но, подумав, просто кивнул ей. Её состояние сказало ему все, и поэтому напоминать о том, кто именно спас Мехмеда, показалось ему лишним. — Моя дорогая семья, мне очень прискорбно знать, что среди вас, — не предвещающий ничего хорошего взгляд обвел всех сидящих за столом, заставляя поежиться, — есть предатель, а может и не один. Я знаю, что именно из дворца отдали приказ лишить жизни мою любовь, мою женщину, мать четырёх детей. У вас получилось, поэтому не надейтесь на моё милосердие. Когда я узнаю имя этого предателя, я лично снесу ему голову.       Бросив нож на стол, отчего тот с грохотом ударился о тарелку и вынудил женщин вздрогнуть, Султан поднялся. Он в последний раз окинул взглядом свою некогда любимую семью, каждой крупицей горевшего внутри него огня передавая свое новое состояние.       Кем бы ни был предатель, он открыл дверь новому Сулейману — тому, кто больше не стерпит неуважения ни к себе, ни к своим осиротевшим детям, не закроет глаза даже на малейшую оплошность, а за подозрения в измене без мук совести лишит жизни. Ведь человек, у которого вырвали сердце, уже никогда не станет верить в благие намерения и видеть в людях что-то хорошее.