Глава 3 — Энни "Волк в овечьей шкуре"

      Затяжной ливень, исчерпав всю свою ярость, утих только к рассвету. Следом пришёл ветер, словно родственник, явившийся прибрать за буйным гостем, и отогнал свинцовые тучи за горизонт. Над Курсантским корпусом ровным полотном, словно свежевыглаженный сатин, раскинулось чистое первозданное небо, без единой складки облаков.       Курсанты, окончив утреннюю тренировку, разбрелись по длинным лавкам, чтобы перевести дух.       В воздухе раздавались глухие удары и рваное дыхание. Подошвы чавкали, увязая в земле. На размеченной части плаца Райнер и Бертольд кружили друг против друга, проводя спарринг под надзором инструктора. В то время как в зоне боя разворачивалась напряжённая схватка, остальная часть полигона была погружена в безмятежность ясного дня.       После двух суток вынужденного заточения в отсыревших казармах долгожданное тепло ощущалось как роскошь. Курсанты вытягивали ноги, подставляли лица солнечным лучам и щурились от удовольствия. Даже голоса звучали иначе. Тише, мягче. Смех стал легче, движения медленнее. Казалось, благоприятная погода разморила всех.       Всех, кроме Энни.       Утреннее солнце палило ей на макушку с какой-то особой силой.       Даже заняв самую удалённую скамью, она чувствовала себя так, будто на неё направлен яркий прожектор.       Она сидела почти неподвижно, ссутулившись и уперев локти в колени. Поза казалась расслабленной, почти такой же, как у десятков курсантов, вымотанных сыростью, сквозняками и недосыпом. Однако, в отличие от остальных, внешнее спокойствие Энни было лишь маской.       Таившееся внутри напряжение обратило её мышцы в камень.       Со стороны она выглядела так, как и должна была выглядеть.       Никем.       Именно этого она и добивалась: слиться с массой курсантов. Стать частью фона. Не выделяться. Не бросаться в глаза.       Но при этом не прятаться.       Оставаться в поле зрения одного конкретного человека, стоящего на противоположном краю плаца.       Их разделяло около двадцати метров. Не случайность, а выверенный расчёт. Достаточно, чтобы он мог различить её силуэт, телосложение, цвет волос и лицо. Но недостаточно, чтобы рассмотреть её как следует. Впрочем, расстояние было удачным не только по этой причине. Позиция Энни у частокола, который высился позади неё, могла подарить ей драгоценные секунды форы, если не останется иного выхода, кроме как обратиться в бегство.       Трусость не была свойственна Энни, но сейчас осторожность была необходима. Она не могла покинуть корпус, пока оставалась хоть малейшая надежда на успех её замысла.       Пока соседи по казарме проклинали ливень, подставляя вёдра под протекающую крышу и отодвигая койки подальше от капающей воды, Энни мысленно благодарила непогоду. Она получила столь необходимую передышку: спрятала разорванный плащ, заштопала дыру от пули на рукаве и успела продумать дальнейшие действия.       Энни решила, что лучший способ избежать разоблачения — стать для него привычной. Примелькаться. Осторожно и постепенно, пока её лицо не затеряется среди десятков других. Когда-нибудь его взгляд остановится на ней, и он лишь смутно припомнит: видел где-то. На построении. Возле казарм. Среди сотен таких же курсантов.       Избегать его было опасно. Первая же внезапная встреча лицом к лицу могла стать для Энни фатальной. Но и слишком часто попадаться ему на глаза не стоило. Он мог заподозрить неладное и присмотреться к ней повнимательнее.       Поэтому Энни старалась оставаться в поле его зрения, но не задерживать на себе его внимание.       И тактика «слепой зоны» работала.       Прошло уже больше часа. Он, без сомнения, видел её. Но лишь вскользь, не задерживая взгляда. Энни было подумала, что всё идёт как задумано, но потом спарринг закончился, инструктор вызвал Эрена на замену, а Райнер покинул бойцовский квадрат.       Энни уловила это краем глаза. Мало ли куда он направился. Спустя минуту она повернула голову и увидела, что кто-то идёт к ней. И перестала дышать.       Райнер шёл к ней.       Не к приятелям, которые махали ему, подзывая к себе. Не к бочке с водой.       К ней.       Чёрт…       Какого хрена?       В корпусе они почти не разговаривали. В столовой редко оказывались за одним столом. Без необходимости не искали встреч и старались вести себя так, будто их ничего не объединяет, кроме общей курсантской формы. Так они втроём, Райнер, Бертольд и Энни, договорились заранее: не держаться вместе, не давать окружающим повода связывать их друг с другом, если у кого-то из них возникнут проблемы.       Держаться поодиночке было безопаснее.       Но сейчас эта безопасность висела на волоске.       Потому что тот человек провожал Райнера взглядом. Спокойно, без особого интереса. При этом продолжал разговор с Кисом Шадисом. Но Райнер тащил этот взгляд за собой, как леска тащит рыболовный крючок.       Прямо к её скамье.       Этого было достаточно, чтобы у Энни застыла кровь в жилах.       — Заметила? — пробормотал Райнер и, повернувшись, сел на другом конце скамьи.       Небрежно положил локоть на спинку и демонстративно развалился, изображая непринуждённость. Но притворяться Райнер никогда не умел, отчего даже в этой вальяжной позе казался скованным, почти деревянным. Неудивительно, что вскоре он начал ёрзать.       Энни, разумеется, промолчала. Да и Райнер не ждал ответа. Оба понимали, что он оказался рядом лишь затем, чтобы дать понять: за ним наблюдали.       Она представила, как они смотрелись со стороны. Должно быть, естественно. Просто два курсанта, отдыхающие в тишине. Ничего необычного.       Но Энни всё-таки приготовилась.       Райнер, не знавший о событиях той злополучной ночи, и не подозревал, какую проблему ей сейчас создаёт. Взгляд человека напротив с большой вероятностью сместится на неё. Просто потому, что она находилась в непосредственной близости от Райнера.       Так и случилось.       Энни успела отвести глаза, невидяще уставившись на Бертольда, который подмял под себя рычащего Йегера. По позвонкам медленно расползался холод, словно змея, неторопливо скользящая вдоль позвоночника. Вскоре он охватил пространство между лопатками, пробрался под рёбра и стиснул сердце ледяной удавкой.       Энни невольно поёжилась.       Сейчас всё решится.       Она сглотнула вязкий комок, подступивший к горлу, и прислушалась, стараясь краем глаза уловить изменения в его лице. Но с такого расстояния ничего толком не разглядела.       В голове загудело, как в растревоженном улье.       Всплывёт ли в его памяти та ночь, холодная, тёмная, пропахшая дождём, грязью и кровью? Узнает ли он в ней ту, с кем сошёлся в бою, где каждый из них пытался убить другого? А если узнает, то как будет действовать?       Энни не знала, удалось ли ему тогда разглядеть её лицо. И ненавидела это незнание: от него напрягалось всё тело. Ноги были готовы сорваться с места. Ладони вспотели. Энни с раздражением разжала пальцы, заметив, как тело выдаёт её. Страх, всё это время глубоко запертый под крепким замком, просачивался наружу.       В ушах уже мерещился крик, способный перечеркнуть всё:       — Держите его!       И тогда рухнет всё шаткое равновесие, которое она так долго поддерживала ложью и осмотрительностью. Она сорвётся с края пропасти, теряя всё, что сумела приобрести в корпусе, а бездна, терпеливо ожидавшая внизу, поглотит не только её.       Если путь к отступлению окажется отрезан, ей придётся обратиться в титана. Придётся убивать тех, с кем она стояла в строю, с кем спала под одной крышей, чей смех слышала по вечерам и чьё сонное ворчание слышала на рассвете.       Если её загонят в угол, она сделает это. Перебьёт весь корпус, если потребуется.       Она старалась не думать об этом все эти сорок восемь часов. Но знала, что должна быть готова и к такому исходу, даже если не позволяла себе представить его до конца.       Однако после той ночи у таверны уверенность Энни в своей неуязвимости пошатнулась. Мысль о новой схватке с ним впервые не вызывала у неё прежней холодной ясности.       Прежде противник был либо слабее, либо медленнее, либо допускал промах, который давал шанс Энни возможность нанести решающий удар.       Она никогда не проигрывала. Контроль над поединком давался ей так же естественно, как дыхание.       Но тогда, с ним, контроля не было.       Зик приказал Энни избавиться от этого человека, если он появится в корпусе. Но она колебалась, не желая идти на такой риск. Тем более…       Энни вдруг поймала себя на том, что уставилась на этого человека, нервно теребя кольцо на безымянном пальце. Тревога, пульсирующая в висках, заставила её забыть об осторожности.       К счастью, тот уже стоял к ней спиной и не оборачивался.       Энни медленно опустила веки.       Долгожданное облегчение, подобно тёплой обволакивающей волне, прокатилось по телу, оставив после себя лёгкое головокружение.       Похоже, самое страшное позади.       Он её не узнал.       Энни понадобилась минута, прежде чем сердцебиение вернулось в норму. У неё словно гора с плеч свалилась. Сегодня её руки не будут запятнаны кровью невинных.       — Выяснил, кто он? — спросила она минуту спустя, оттягивая воротник, липнущий к вспотевшей коже.       — Ривай Аккерман. Капрал Разведкорпуса, — вполголоса ответил Райнер. — И, судя по слухам, сильнейший солдат человечества.       Аккерман?       Фамилия царапнула память, но нет, он не тот, с кем ей «посчастливилось» столкнуться в Митрасе.       Ривай…       Энни уже слышала это имя. Громкое имя, обросшее слухами, которые курсанты пересказывали друг другу в перерывах или, сбившись в кучки у коек после отбоя, ахая с горящими глазами.       Так вот почему два дня назад всё пошло наперекосяк. Как и тогда, с ещё одним Аккерманом.       Она вновь изучила мужчину напротив, но теперь не как угрозу, а как объект, в котором необходимо обнаружить слабое место.       Резкие скулы. Прямой нос. Бледная кожа, контрастирующая с чёрными волосами. Ровные пряди, чуть длиннее уставного, падали на лоб, почти касаясь бровей.       Он стоял, сложив руки на груди. Подтянутый, в отличной физической форме, в чём Энни уже успела убедиться на собственном опыте. Собранный. Сдержанный. Казалось, он не совершал ни одного лишнего движения.       Но Энни хорошо помнила, каким этот человек становился в бою, чтобы поверить в его обманчивую медлительность. Настолько ленивую с виду, что она могла сбить с толку кого угодно. Флегматичность лишь маскировала предельную готовность к любой ситуации и молниеносную реакцию, смертельно опасную для противника.       В нём было что-то отталкивающее.       Наверное, глаза.       Серые. Тяжёлые, как остывший металл.       Холодные, неприятно внимательные, они тогда врезались в память так глубоко, что уже не могли стереться. С такого расстояния Энни, конечно, не могла различить их цвет. Она смотрела уже не на него, а в собственную память.       Но сильнее всего Энни беспокоил порядок.       Образцовый, педантичный порядок во всём его облике.       Белоснежная, идеально отутюженная рубашка на фоне застиранных, поблёкших курсантских рубашек была как бельмо на глазу. Коричневая форма Разведкорпуса сидела на нём как влитая: линия к линии, ничего не топорщилось, не выбивалось из идеальной картины. Даже сапоги были начищены до блеска, будто грязь просто не смела к ним приставать.       А склонность к порядку, думала Энни, редко ограничивается внешним видом. Она требует скрупулёзной наблюдательности: чистоплотные люди держат в ежовых рукавицах не только себя, но и всякую мелочь вокруг, а значит, способны заметить даже ничтожное отклонение там, где другие не увидят ничего.       Теперь ей придётся быть ещё осторожнее.       — Встревожена, да?       Энни вынырнула из размышлений.       Райнер, похоже, уловил её насторожённость.       — Я тоже напрягся. Вряд ли это совпадение, что на горизонте появился ещё один Аккерман.       И правда.       Маловероятно, что они просто однофамильцы. У них было нечто общее: обострённые инстинкты, внутренний радар, позволявший чувствовать опасность заранее. Иначе трудно было объяснить, как оба будто по наитию почувствовали угрозу за спиной. Преследуя Кенни, Энни сама внезапно оказалась в позиции жертвы, а Зик, чья меткость была легендарной, метнув нож в капрала, впервые промахнулся.       Энни сталкивалась с хорошими бойцами, но это было другое.       Звериное чутьё, не иначе.       Если между ними действительно существовала связь, дело принимало скверный оборот. Стоило Кенни узнать о произошедшем у таверны, в Курсантский корпус могла нагрянуть Военная полиция. В столице на Энни уже была объявлена охота. Вот почему пришлось сменить облик и скрыться под личиной курсанта.       Столкнись они, Кенни бы сразу её узнал.       А значит, капрала следовало устранить как можно скорее.       Райнер вдруг хмыкнул.       — Люди любят раздувать из мухи слона, так что слухи о его силе наверняка преувеличены. Элдийцы думают, что их жалкий островок — центр мира… Даже не подозревают, что прозябают на богом забытом клочке земли. Что эти невежды вообще знают о силе перед лицом титанической мощи Марли?       Энни почувствовала, что от неё ждут согласия, но промолчала.       — Не такого мы ожидали, да? — не унимался Райнер, и голос его пропитался сарказмом. — Кто бы мог подумать, что дьяволы из марлийских сказок — это всего лишь отсталый народец, застрявший в средневековье.       Его губы скривились.       — Я даже разочарован.       Похоже, Райнер старался убедить самого себя в превосходстве.       Да уж… Узнай он, что случилось с ней и Зиком, не говорил бы так убеждённо.       Энни оглядела плац.       Солнечные лучи ложились на деревянные лавки золотыми полосами. У бочки с водой возились курсанты. Один из них зачерпнул пригоршню воды и с хохотом плеснул её на товарища. Брызги на миг взлетели, блеснув, как россыпь хрустальных осколков.       Смех долетел и сюда.       Лёгкий. Беззлобный.       В отличие от Райнера, Энни давно разуверилась в том, что жители Парадиза — чудовища. Лекции о природной жестокости островитян, которыми марлийские офицеры годами промывали мозги кадетам, были построены на лжи.       Обычные люди.       В них не было ничего сверхъестественного: ни демонического зла, ни особой святости.       С теми же простыми желаниями: наесться досыта, выспаться вдоволь, найти уголок, где никто не потревожит. С такой же усталостью, залёгшей в морщинах, и страхом перед будущим, скрывавшимся то за показной смелостью, то за внезапной грубостью. Они просто старались выжить, как Энни, как Райнер и Бертольд, в мире, который ломал людей без всякой жалости. А мир ломал всех одинаково. Ему не было дела, по какую сторону моря человек появился на свет.       В Марли за подобное инакомыслие можно было дорого заплатить.       Но Энни не умела верить так неистово и слепо, как Райнер.       Он принимал идеологические догмы Марли целиком. Годами позволял им прорастать в душе, укореняясь настолько глубоко, что со временем они становились неотличимы от его собственных убеждений.       И всё же после Шиганшины в нём что-то надломилось. Не сразу, а так, как постепенно прогибается сталь под непрерывным давлением. Райнер отворачивался от чувства вины, не признавая его и не позволяя ему стать частью своего прошлого. Но отрицание медленно разрушало его изнутри.       Иногда, как сейчас, рядом с ней сидел воин Марли: фанатично преданный, убеждённый, человек, для которого заветы пропагандистов не подвергались сомнению.       А порой сквозь него проступал другой Райнер: храбрый курсант, с пламенной бравадой и блеском в глазах клявшийся уничтожить всех титанов. Тот, кого слушали с восхищением и кому верили без тени сомнений.       Эти два Райнера существовали отдельно и не пересекались. Но с каждым месяцем на Парадизе грань между ними становилась всё тоньше.       Что будет с ним, когда она исчезнет совсем?       Энни редко вслух говорила то, что действительно думала. Её мнение обычно оставалось при ней. Так было проще и безопаснее. Но глухое беспокойство, копившееся внутри уже долгие месяцы, вытолкнуло слова:       — Говоришь так, будто ты чистокровный марлиец… Но люди вокруг нас по крови нам ближе, чем те, кто отправил нас сюда. Или ты уже забыл, что сам элдиец?       На несколько секунд между ними повисла тишина. Не неловкая, а плотная, давящая, словно глыба льда.       Райнер впервые за весь их разговор медленно повернул голову к Энни.       Солнце высветило резкий контур его скулы, скрыв глаза в тени.       Энни уловила его возмущение, смешанное со сдержанной враждебностью.       Что ж… Эта тема всегда задевала его глубже, чем он хотел показать.       — Мы не выбирали, кем родиться, — процедил он. — И не можем исправить злодеяния наших предков… Не забывай, что мы избранные. Нам дали возможность искупить их грехи.       Энни никогда не забывала.       Ни в Марли. Ни в море. Ни здесь, на Парадизе.       Клеймо «элдийца» поставили на ней ещё до первого вдоха. Оно ждало её снаружи. Заранее определяло, кем она будет и какой окажется цена её жизни. Оно преследовало её в длинных рядах колючей проволоки вокруг гетто, в решётках ворот, в нарукавных повязках, которые приходилось носить как вторую кожу.       И особенно в лицах марлийцев, когда они смотрели на неё. В этом брезгливом отвращении, возникавшем при одном слове, выплёвываемом сквозь искривлённые губы: «элдийка».       В них выжигали всё, кроме смирения. Учили быть благодарными за само право дышать.       Марлийцы преподносили это как должную справедливость и единственно возможный порядок вещей. Называли клетку-гетто — домом, а намордник — милостью.       Трусливые лицемеры.       — Впредь следи за тем, что говоришь… — Райнер откинулся на спинку скамьи и вздохнул. — Если бы твои слова услышал кто-то из марлийского командования, тебе бы не только силу Женской особи не дали, тебя бы просто пристрелили в гетто, как собаку.       Он помолчал, а затем добавил с тлеющей злостью, за которой таилась обида:       — Мы на острове уже пять лет, часики отведённого нам времени тикают, а ты, кажется, начинаешь жалеть островных выродков.       Энни коротко усмехнулась, посмотрев на свои руки.       Жалеть?..       Нет.       Она хорошо знала, чем заканчивается жалость.       — Ты никогда не умел отделять задачу от эмоций, Райнер. Я лишь называю вещи своими именами.       Он, похоже, всё ещё верил, что их старания будут вознаграждены. Что за их миссией стоит некая высшая истина. Что они и вправду избранные.       Или, как их называли в тот день, когда их везли к кораблю, — толпа, с благоговейной надеждой снова и снова выкрикивавшая вслед элдийским подросткам: «Герои!»       Желание оставаться героем было для Райнера опорой. Он крепко держался за этот ярлык, как слепые держатся за перила: не потому, что они ведут вперёд, а потому, что без них было невозможно идти.       Он не желал видеть правду.       Иначе ему пришлось бы признать слишком простое и одновременно невыносимое: они сами — чудовища.       Так было проще. Так можно было продолжать идти с гордо поднятой головой.       Энни догадывалась, что дело было в его отце.       Воины не обсуждали это между собой, но слухи ходили давно: мол, Райнер рвался на Парадиз не ради Марли, не ради статуса героя и даже не ради матери. А ради одного-единственного взгляда, того самого, который должен был однажды признать его.       Он разыскал отца перед отплытием. Энни хорошо помнила Райнера после той встречи. Опустошённого и одновременно растерянного.       Неверие человека, который долгие годы строил мост через пропасть, камень за камнем, шаг за шагом, лишь для того, чтобы приблизиться к тому, кто с самого начала не собирался его переходить.       Тогда-то Энни и поняла, что та яростная решимость Райнера, которая всегда была ей внутренне недоступна, выросла не из долга, а из детской, отчаянной попытки доказать: я не ошибка.       Райнер обманывался, а Энни не позволяла себе иллюзий.       Для Марли они не были ни героями, ни даже людьми. Только оружием. Удобным. Послушным. И… одноразовым.       Любить Марли для неё было всё равно что любить тирана-отца: он бьёт, унижает, заставляет ползать на коленях, а ты всё равно продолжаешь искать его одобрения.       Энни не любила.       Она просто терпела.       Ради того, кто ждал её дома. Ради обещания однажды вернуться, за которое она держалась, чтобы не бросить всё и не сбежать.       — Не обманывай себя надеждой, Райнер. Даже если мы выполним миссию и вернёмся домой, нас никогда не примут на равных с марлийцами. Никакие медали, воинские заслуги и статус не изменят кровь, текущую в наших жилах. Нас будут ненавидеть и презирать, пока жив хотя бы один элдиец.       Ветер лениво шевельнул её волосы.       Райнер больше ничего не сказал.       Неподалёку курсанты шумно выстраивались в шеренгу к завтраку. Подтрунивания, толчки локтями, беспечная возня разительно контрастировала с напряжённым молчанием между ней и Райнером.       Аккерман всё ещё беседовал с Шадисом. Райнер некстати растревожил старые раны. Она совсем отвлеклась, хотя должна была быть начеку.       — Может, наконец расскажешь, как прошла встреча с Зиком? — Райнер упёрся локтями в колени, голос его прозвучал сердито, видно, он всё ещё злился. — Почему дежурные так всполошились, когда ты вернулась?       Энни ожидала этого вопроса. Не зря же Райнер два дня выжидал момент для разговора без свидетелей и, как назло, выбрал самый неподходящий.       — Из-за ливня мы укрылись в таверне. Там наш разговор услышал посторонний.       — Вы избавились от него?       Слово «нет» застряло где-то между горлом и языком. Пауза вышла длиннее, чем следовало.       — И? — нетерпеливо потребовал он.       — Пытались.       Райнер коротко выдохнул, будто услышал нечто невероятное.       — Надо же… — На его губах появилась усмешка: кривая, колючая, та, которая обычно означала, что он изо всех сил старается не рассмеяться. — Не думал, что найдётся человек, способный дать отпор «несокрушимой» Энни. За все эти годы даже мне ни разу не удалось тебя одолеть, поднявшись выше второй строчки. Понятно, почему ты не в духе.       Укол пришёлся точно в цель. По самолюбию.       Но внешне это никак не проявилось. Энни лишь сильнее замкнулась в себе. Ни одной реакции, способной выдать её раздражение.       Хрен она покажет ему, что её это задело.       А ведь на самом деле она не спала две ночи подряд. Лежала на жёсткой койке, уставившись в мутный провал дырявого потолка, снова и снова прокручивая в памяти произошедшее.       Пыталась понять, в какой момент допустила ошибку. Где позволила перехватить преимущество. Что именно не учла, не просчитала. И чем дольше прокручивала всё это в голове, тем сильнее ныли стиснутые челюсти.       — Ты его запомнила? — спросил Райнер, потирая ладони. — Надо придумать, как выбраться из лагеря и разыскать ублюдка.       Конечно.       Первое, о чём подумал Райнер: найти проблему и проломить ей голову. В этом весь он.       — Искать не придётся, — сказала она.       — В смысле?       Энни помедлила секунду.       — Ты как раз сейчас смотришь на него.       Райнер окаменел.       Несколько мгновений он просто таращился на капрала. Затем его плечи напряглись, и он весь подобрался.       — Дьявол… — голос Райнера стал ниже. И тише.       Дурной знак. Чем глуше звучал голос Райнера, тем сильнее кипело у него внутри.       — А я-то голову ломал, чего он тут ошивается, — прошипел он. — Так это из-за тебя? Он охотится за тобой?!       Если бы шёпотом можно было кричать, это был бы именно крик.       — Спокойнее, Райнер, — с нажимом осадила Энни, опасаясь, что его раздувающиеся ноздри и напряжённые желваки станут заметны другим.       Она коротко огляделась.       К счастью, перемена в настроении Райнера не привлекла внимания. Но то, что они находились далеко от основной массы курсантов, ещё не означало, что можно расслабиться.       — Он меня не узнал. Похоже, той ночью не разглядел моего лица.       Но Райнера это не убедило.       — Может, и не разглядел, но точно знает, что одним из нападавших был курсант. Так вот кого они искали… Тебя. Иначе инструкторы не устроили бы тогда поголовный шмон по казармам.       — Как бы то ни было, капрал изначально направлялся в Курсантский корпус.       — С чего ты взяла?       — Он спрашивал в таверне дорогу.       Райнер нахмурился пуще прежнего.       — Так зачем он приехал?       — Не знаю.       Райнер потёр квадратный подбородок, задумавшись.       — Может, Кенни пронюхал, что ты здесь, и отправил на поиски своего родственничка?.. — Он уставился на капрала исподлобья, лицо его помрачнело. — Надо избавиться от него. И как можно скорее.       Энни прикрыла глаза.       Этого она и боялась.       Стоило Райнеру почуять угрозу, как он неизменно видел лишь один выход: ударить первым. Разрубить узел, не пытаясь понять, как распутать его аккуратно.       Иногда это помогало.       Чаще нет.       Только добавляло новых проблем.       — Зик тоже так думал. И просчитался, — предостерегла Энни.       Райнер приоткрыл рот. Осознание того, что не только Энни, но и Зик облажался, изменило его настрой. Теперь он косился на капрала куда более насторожённее, без той прежней уверенности, с которой ещё недавно отмахивался от слухов о его силе как если бы это было преувеличением.       — Не думаю, что приезд капрала связан с тем, что произошло в Митрасе, — размышляла вслух Энни. — Здесь что-то другое.       — Да что ты. Тогда объясни-ка, какого чёрта он так на меня пялился, а теперь на Бертольда?       — Он смотрел не конкретно на вас. Кажется, он присматривался ко всем курсантам. Уильямс передал ему кое-какие записи, — прищурилась Энни. — Прежде чем что-то предпринимать, нужно понять, зачем он приехал. Узнаем, тогда и решим: действовать или затаиться.       Райнер цыкнул. Ему явно не нравилась идея сидеть сложа руки и ждать.       — И как мы доберёмся до записей?       Рядом раздались шаги.       — Тсс, — быстро шепнула Энни.       Мимо них, направляясь к строю, прошли курсанты. Внимание Энни невольно привлёк знакомый силуэт у колодца.       Оперевшись бедром о деревянный сруб, стоял Жан Кирштейн.       Энни невольно подняла брови.       Удивительно.       Его уже выпустили.       Видимо, руководство корпуса вновь проявило поразительную снисходительность к своему любимому нарушителю дисциплины. Энни была уверена, что после попытки побега Кирштейна ждёт трибунал, а не возвращение в строй с видом человека, которого лишь ненадолго задержали по недоразумению.       Судя по синяку под скулой и тому, как он, не отрываясь, прожигал взглядом Аккермана, Жан, похоже, считал себя пострадавшей стороной. Казалось, он был твёрдо намерен продемонстрировать это капралу силой зрительного контакта. Ещё немного, и он заскрежещет зубами.       Тогда, перебравшись за стену корпуса, Энни случайно наткнулась на Кирштейна и Марко, укрывшихся в кустах. Зрелище было настолько двусмысленным, что она на мгновение подумала, что прервала их свидание. Впрочем, Энни быстро поняла, что никакой романтики там не было. Просто два идиота, искренне полагавших, что человек становится незаметным, если рядом достаточно листьев.       Позже капрал поймал их, когда они пытались дезертировать. Жана, разумеется, отправили в яму. Снова. Почти символично: у него уже начиналась с этим местом какая-то странная, до смешного повторяющаяся история. Впрочем, в этот раз одиночество Кирштейну не грозило: Марко угодил туда же. Пару дождливых дней они могли обстоятельно обсудить недостатки своего плана, сидя на дне по колено в воде, что наверняка придавало их беседам особую философскую глубину.       Общались эти двое тесно и держались естественно, не как люди, познакомившиеся недавно и по воле обстоятельств. Между ними существовала прочная связь, при которой Марко постоянно беспокоился из-за передряг, в которые с завидным постоянством вляпывался Кирштейн, а Жан с не меньшим пылом вставал за Марко горой, будто тот был его личной собственностью.       Что у них за отношения и чем объяснялась такая преданность друг другу, Энни не знала, но зафиксировала это как факт: они друзья, поэтому и бежали вдвоём.       Вероятно, они видели, как она спускалась со стены, и, освободившись, связали это с обысками в казармах.       Однако, судя по тому, что Энни не задержали, ни Шадису, ни капралу они ничего не рассказали. Иначе у неё появились бы куда более серьёзные проблемы, чем необходимость лицезреть физиономию Кирштейна.       Марко не особо беспокоил Энни. За время соседства по койкам она пришла к выводу, что наблюдательностью он не отличался, зато обладал неплохо развитым инстинктом самосохранения. Такие люди предпочитают не лезть в чужие дела и держать язык за зубами, пока на них не надавят. Но всё же полностью вычёркивать его из списка потенциальных угроз Энни не спешила.       А вот Кирштейн её беспокоил. Не потому, что был умнее. Скорее наоборот.       Жан регулярно влипал в неприятности и втягивал в них окружающих. А ещё был достаточно находчив, чтобы начать шантажировать её, если решит, что очередной наряд несправедливо требует от него чрезмерных усилий.       — Надо же… Так и думал, что богатенького индюка не отправят под трибунал, — хмыкнул Райнер, тоже заметив Кирштейна. — Что на Парадизе, что в Марли — деньги решают всё.       О дополнительной головной боли в лице Марко и Жана Энни Райнеру рассказывать не стала.       Он и без того был на взводе, а давать ему лишний повод к действию было совсем ни к чему: капрал превратился в слишком опасную переменную. Всё и так разворачивалось непредсказуемо: каждая новая проблема вытекала из предыдущей. Поэтому она предпочитала не вмешиваться, пока не станет ясно, к чему всё это приведёт.       Ветер шевелил каштановые волосы Жана, на солнце отливавшие неожиданной рыжиной. Разглядывая его, Энни отметила отстранённо и без особого интереса, что Кирштейн был красив.       Лицо с удачными чертами и карими глазами, в которых одновременно читались самоуверенность и недовольство. Высокий, с неизменно прямой осанкой и чуть вздёрнутым подбородком. С той привычной манерой держаться, свойственной людям из обеспеченных семей.       Его взбалмошный и капризный характер странным образом уживался с аристократичной внешностью и будто даже подчёркивал её, выставляя происхождение напоказ.       Как ни пытался Кадетский корпус стереть различия одинаковой формой, Кирштейн всё равно выделялся. Он умудрялся выглядеть ухоженным, даже лощёным для строевой жизни, особенно для человека, который регулярно спал на жёсткой койке с матрасом из сена, а периодически — в яме.       Армия пыталась сломать его. Ежедневно.       Не в высоком идеологическом смысле, а в самом приземлённом и унизительно бытовом. Она методично стирала всё, что делало его прошлую жизнь «идеальной».       Холодная казарма, ранние подъёмы, придирки инструкторов, отвратительная еда — всё это работало как наждачная бумага, снимая слой за слоем прежний, гладкий уклад его жизни.       Особенно еда.       Его лицо в столовой — бледное, осунувшееся, брезгливое — говорило об этом куда красноречивее любых слов. Ещё бы. Вместо изысканных фуа-гра и трюфелей — смиренная перловка в алюминиевой тарелке. Вместо ленивого полуденного сна — марш-бросок до изнеможения.       Для привыкшего к тепличным условиям аристократа, не знавшего ни горечи, ни шероховатостей жизни, такой резкий контраст должен был подействовать как шоковая терапия. По всем законам логики Кирштейну давно полагалось сломаться или хотя бы сбавить обороты.       Начать говорить «есть» без лишней паузы, без тени вызова в голосе, без заметного оттенка превосходства, который раздражал инструкторов сильнее открытого неповиновения. Но Жан выбивался из строя, как плохо вбитый гвоздь: сколько ни бей, всё равно портит идеальную линию.       Его упрямое «нет, не прогнусь» не исчезало ни от усталости, ни от перспективы дополнительных отжиманий.       Энни редко что-то по-настоящему раздражало.       Но этот самовлюблённый тип раздражал.       Может, потому что они слишком отличались друг от друга. У них были разные способы держаться в этом мире. Она — через холодную собранность, он — через прямую, демонстративную баранью упёртость.       И, как это бывает, различия между людьми могут быть настолько резкими, что неизбежно возникает отторжение.       И всё же было занятно наблюдать, как Кирштейн настырно не прогибался под обстоятельства. А сопротивлялся Кирштейн неустанно. Громко, настойчиво, почти театрально и при этом с завидным постоянством, превращая стычки с офицерами в ежедневный спектакль для казарменной публики.       Даже когда Шадис, брызжа слюной ему в лицо, устраивал очередной уничижительный разнос, Кирштейн выглядел так, будто не подчиняется, а лишь временно соглашается не продолжать спор вслух. Из принципа. Не из страха, а скорее из чувства собственного достоинства, которое никак не умещалось в армейские рамки.       С проблемными курсантами у инструкторов было всё просто: всыпал, наказал и забыл.       С Кирштейном эта давно отработанная и проверенная опытом схема не работала.       Главный инструктор, привыкший к системе «сломался, подчинился», столкнувшись с Кирштейном, вскоре понял, что имеет дело со случаем, который в служебных инструкциях не описан. Для Шадиса Кирштейн стал настоящей занозой. Не катастрофой, не угрозой порядку, а именно занозой: мелкой, назойливой, которую нельзя было игнорировать.       Энни сама слышала это ночью, стоя на посту у открытых окон административного корпуса. Захмелевший Шадис откровенно жаловался за бутылкой на Кирштейна другим инструкторам. Без привычной командирской сухости, отбросив уставную дистанцию, почти сердечно, доверительно.       Кис жалел о своём решении взяться за «перевоспитание» графского отпрыска. Не из сочувствия к Жану, конечно, а из ощущения профессионального провала: столько нервов потрачено на одного курсанта, который упорно отказывался становиться удобным, сколько бы Кис ни изощрялся.       И хотя у Шадиса руки чесались применить жёсткие меры, дальше угроз Кирштейну дело не заходило.       И дело было не только в том, что Шадис опасался нарушить закон, выпоров аристократа у позорного столба; всё было куда прозаичнее: за Кирштейна платили. И платили хорошо. А в условиях хронического дефицита бюджета это обстоятельство превратилось в главный ограничитель офицерского энтузиазма.       Слушая тогда Шадиса, Энни невольно вспомнила их первую встречу с Жаном, когда она обнаружила его на своей койке. Уже удобно устроившегося и абсолютно уверенного, что занимать понравившееся место было одной из привилегий знатного происхождения. На попытку возражений он среагировал как человек, привыкший решать вопросы деньгами, а если это не поможет, то давлением. В её случае в ход пошло и то, и другое.       Тогда она отступила. Отчасти потому, что в происходящее уже собирался вмешаться Райнер. Отчасти потому, что рассчитывала больше не пересекаться с Кирштейном. Но, как вскоре выяснилось, это был один из самых ошибочных её прогнозов за последнее время.       Через несколько дней она опоздала на построение после затянувшейся встречи с Зиком. Шадис, которому Кирштейн к тому моменту уже успел основательно подпортить настроение, устроил им совместное наказание: чистку лука до слёз, соплей и онемения пальцев. И вот там Кирштейн снова попытался решить вопрос с нарядом в своём излюбленном стиле: купить результат. По ходу дела он умудрился ошпарить её кипятком. Регенерация сработала мгновенно. Рука «зашипела». Опасаясь, что Жан заметит пар, Энни выкрутилась как смогла: процедила в его адрес пару особенно «ласковых» фраз, вложив в них всё своё отношение к высокомерным аристократам, трусам и высокомерным аристократам-трусам в частности. Энни специально перегнула палку, рассчитывая на нужный эффект. Болван Кирштейн, конечно же, клюнул, оскорблённо вскинувшись, и, к счастью, ничего не заметил.       — Эй, Энни, — тихо позвал Райнер, выдёргивая её из воспоминаний. — Они уходят. Кажется, идут в административный корпус.       Она перевела взгляд: капрал и Шадис уже покидали тренировочный плац, неспешно шагая по мощёной дорожке.       — Райнер…       — М?       — Главный инструктор ведь только вернулся?       — Ну.       — Думаю, они собираются поговорить наедине. Возможно, обсудить причину приезда капрала.       — Туда просто так не сунешься.       Энни задумалась.       Сам административный корпус не был неприступной крепостью, но появление там без дела шатающихся курсантов неизбежно вызвало бы вопросы.       Нужно было что-то придумать.       Она внимательно оглядела двор в поисках подходящего повода и сразу заметила инструктора Уильямса.       — Райнер, помнишь, как Уильямс наказывает курсантов?       — Почему спрашиваешь?       Энни ждала, пока тот догадается.       — Отправляет драить полы в административном корпусе. С изобретательностью у него туго… — тут Райнер осёкся. — А-а… — Уголок его рта дёрнулся вверх. — Соображаешь, Энни.       В его голосе прозвучало что-то озорное, знакомое с детства. Он размял шею, громко хрустнув позвонками. Перспектива нарушить правила и заодно посоревноваться явно подняла ему настроение.       — Ну что, поборемся, как в былые времена?       Он покосился на неё с мрачной усмешкой.       — Может, на этот раз я тебе наваляю.       — Эй, Джастин, — окликнул вдруг кто-то.       Энни обернулась.       Жан Кирштейн шагал к ним через лужайку, засунув руки в карманы брюк. Между бровями залегла глубокая складка, а прищуренные глаза выдавали плохо скрываемое нетерпение.       Энни насторожилась, надеясь, что тот не упомянет их встречу у стены при Райнере. Но Жан, остановившись, лишь мельком глянул на него и снова уставился на неё, будто не желая тратить на остальных ни секунды.       — Отойдём, — бросил он. — Надо поговорить.       Жан мотнул головой в сторону рощицы на краю корпуса. Тесной горстки сосен, куда обычно уходили за уединением: перекинуться словом без лишних ушей или на пару минут сбежать от казарменной суеты.       Проклятье…       Именно после такого «отойдём, поболтаем» и начинались неприятности.       Чёрт. Как же не вовремя.       Райнер рядом заметно напрягся. Энни услышала, как скрипнула лавка, когда он подался вперёд. Едва Жан повернулся, она качнула головой, мол: «Не вмешивайся», и последовала за Кирштейном размеренной походкой, с какой ходят прогуляться перед сном, а не разбираться с проблемой.       Жан увёл её в прохладную тень деревьев, не углубляясь дальше первого ряда. Здесь пахло смолой. Хвойный покров под ногами глушил шаги. Отсюда плац лежал как на ладони, и Райнер, оставшийся на скамейке, следил за ними, точно сторожевой пёс на привязи, готовый сорваться при первом же намёке на беду.       Жан, как назло, не спешил. Развернулся, смерил её с ног до головы оценивающим взглядом, затем, не отрывая глаз, достал из кармана коробок спичек, мятую пачку и неторопливо вставил сигарету в рот.       Энни не удивилась: в корпусе те ценились на вес золота, и раздобыть их удавалось не каждому. Изредка кадеты выменивали сигарету на хлеб, на носки без дыр, иногда на услуги. Но, разумеется, богатенькому Кирштейну наверняка целый блок достался без всяких хлопот.       Жан чиркнул спичкой и прикрыл ладонью вспыхнувший огонёк. Вместо того чтобы перейти к делу, он сделал затяжку. Затем ещё одну. Длительная пауза становилась всё более нарочитой.       Кирштейн явно рассчитывал, что молчание начнёт действовать ей на нервы, но Энни не собиралась облегчать ему задачу. Если он надеялся расшатать её душевное равновесие таким дешёвым приёмом, то просчитался.       Жан выдохнул дым. Тонкая серая лента поднялась вверх и растворилась в переплетении ветвей.       — Что ты делал за лагерем? — наконец спросил он.       — Не понимаю, о чём ты.       — Не строй идиота. Мы оба знаем, я видел тебя.       — Тогда сходи в медчасть, Кирштейн, проверь зрение. Сомневаюсь, что ты видел всё верно.       Жан холодно улыбнулся, обнажив полоску ровных белоснежных зубов.       У Энни возникло нестерпимое желание выбить их все до единого.       Шадис и капрал удалялись, и вместе с ними исчезала возможность выяснить, по какой причине тот вообще заявился в корпус. Вдобавок Райнер позже прижмёт её к стенке с расспросами, от которых не отвертишься. Жан вечно умудрялся усложнить ей жизнь и, судя по его поведению, уверенно подбирался к открытому шантажу.       Так и случилось.       — Слышал, инструкторы обыскивали казармы, — проронил он как бы невзначай, опираясь спиной о ствол так вольготно, будто устраивался в кресле. — Может, шепнуть Уильямсу, кто ещё отлучался той ночью?       Он затянулся сигаретой, приподнял подбородок и принялся разглядывать её, как ребёнок разглядывает паука под лупой, ожидая, когда тот дёрнется. Ждал реакции, поняла Энни. Страха. Досады. Волнения. Чего угодно, что подтвердило бы: сработало.       Не дождётся.       Кирштейн понятия не имел, с кем связался, решив её припугнуть. Хладнокровие не было качеством, которое Энни «развила». Это был остаточный продукт всего, через что её пропустили: гетто, отбор в воины Марли, превращение в титана, месяцы жизни под чужим именем. Прошлое давно выжгло из неё эмоции, а всё, что осталось, подчинялось жёсткому, отработанному годами контролю, такому же надёжному, как кристальная броня Женской особи.       — Если бы хотел донести, давно бы донёс, — ответила она и сложила на груди руки.       Жан хмыкнул и выпустил густое облако дыма, которое повисло перед лицом Энни.       «Надменный гадёныш».       — Рад, что ты такой догадливый… — Он стряхнул пепел. — По правде говоря, мне плевать, чем ты занимался той ночью.       — Тогда чего надо?       Жан не ответил сразу. Некоторое время молча курил, разглядывая её сквозь сизую пелену, словно прикидывал, какую цену ей можно назначить. Огонёк сигареты то разгорался, то тускнел в такт его дыханию.       Затем он сунул ладонь за пазуху и вытащил оттуда белый конверт.       — Я хочу, чтобы ты перебрался за стену.       Конечно.       Птичка рвётся из клетки. Отчаянно и предсказуемо.       Он протянул ей конверт. Энни не шевельнулась.       — Не упирайся. — Он качнул письмом перед ней, будто приманкой. — Тебе-то раз плюнуть. По стенам скачешь не хуже циркача. Вот и доберись до ближайшей деревни и отправь это. Сделаешь, и я, так и быть, забуду, что видел тебя.       Энни опустила взгляд на конверт, затем снова подняла глаза на Жана.       — Думаешь, я стану рисковать ради того, чтобы помочь тебе вернуться домой?       Длинные пальцы снова коснулись губ. Он затянулся, и тонкая струя дыма медленно поплыла вверх, постепенно растворяясь в воздухе.       — Это не просьба, Джастин. Ты не в том положении, чтобы отказывать.       Тонкие губы изогнулись в подобии улыбки, которая не тронула глаз. Курил он красиво. Даже это у него получалось с каким-то аристократическим изяществом.       Энни поймала себя на лёгком раздражении, досадуя, что позволила этому движению на секунду отвлечь её.       — Надо же… — протянула она с ноткой насмешливого презрения. — Благородный виконт опустился до угроз? Что, жизнь в корпусе оказалась настолько суровой? Захотелось домой, под тёплое крылышко папаши?       Самодовольство медленно сползло с лица Жана. Он сильнее сжал фильтр сигареты, едва не переломив её.       Он понял, что она всё поняла. И про то, что было в письме. И про то, как сильно ему хочется выбраться отсюда.       Прищурившись, Кирштейн оттолкнулся от дерева и вдавил окурок в кору. Искры брызнули в стороны и тут же погасли, не долетев до земли.       — Или ты сделаешь, как я сказал, или я сдам тебя Шадису. И сделаю это прямо сейчас.       Он вперился в неё взглядом, тяжёлым, немигающим. Энни и бровью не повела, сохранив такое невозмутимое выражение лица, что это уже смахивало на издёвку.       — Ладно. — Она пожала плечами. Легко, даже лениво.       Жан нахмурился.       — Что, ладно?       — Давай. Действуй.       Растерянность показалась в его глазах раньше, чем Жан успел её подавить.       Но Энни этого оказалось достаточно.       «Блефует, скотина».       Нет. Кирштейн не был готов зайти так далеко. Сыпать угрозами в укромной тени — это одно, а вот обречь на петлю — совсем другое. Она уловила это по тому, как он медлил. Не сомневайся он ни секунды, уже направился бы к административному корпусу. Но он продолжал стоять здесь, пытаясь её продавить. Она была его единственным пропуском на свободу, и оба это осознавали.       У Жана заходили желваки на скулах.       — Не испытывай моё терпение, Джастин. — Он приблизился, нависнув над ней со всей высоты своего роста. — Последний раз спрашиваю: берёшься за дело или нет?       «Сейчас», — мелькнуло у неё в голове.       Пора менять тактику. Надавить на его самое уязвимое место, пока он ещё колеблется.       Энни мгновенно нащупала нужный рычаг давления.       — Кажется, ты не понял, Кирштейн, — ровно сказала она. — Я тебя не боюсь. А вот тебе стоило бы быть осторожнее.       Он усмехнулся неуверенно, наверное, не решив, злиться ему или смеяться.       — Ты что, урод, угрожаешь мне?..       Но Энни перебила его.       — Ты хоть раз задумывался, с кем делишь крышу над головой?       Складка между его бровей стала глубже. Жан закрыл рот, явно силясь понять, к чему она клонит.       — Думаешь, можешь спокойно спать по ночам? — продолжала она. — Думаешь, титул делает тебя неприкасаемым?       Она холодно усмехнулась.       — Напрасно. Из-за нехватки солдат в Курсантский корпус всё чаще отправляют сброд: воров, убийц, тех, кому терять уже нечего.       Она кивнула в сторону курсантов на плацу. Жан посмотрел туда же. Обычная суета, ничего особенного. Но Энни произнесла следующие слова таким тоном, чтобы он наконец разглядел за этой картиной нечто иное, то, чего упорно не замечал всё это время:       — Присмотрись, Жан. Тебя окружают люди, которые ненавидят тех, кому повезло больше, чем им.       Он молчал, но она видела: слушал.       — Для них ты не сосед по казарме, не товарищ, а живое напоминание о том, что одним достаётся всё ещё до рождения, а другим — ничего. — Энни слегка наклонила голову набок. Также, как недавно делал он, теперь она сама неторопливо разглядывала его со скучающим видом, будто приглядывалась к назойливому насекомому. — Отпрыск знатного дома, не знающий ни голода, ни того, каково это — гнуть спину и стирать руки в кровь за миску еды, пока такие, как ты, живут в сытом благополучии, с правом смотреть на простых людей как на грязь. Для них ты зажравшийся паразит. Враг, которому многие при удобном случае с удовольствием вспороли бы брюхо.       Жан стиснул челюсти и посмотрел ей в глаза со злобой, выдававшей: каждое слово попало в цель.       — Но вместо того чтобы сидеть тихо и не высовываться, ты ведёшь себя так, будто разгуливаешь по своему поместью.       Энни подалась к самому его уху, понизив голос до шёпота:       — Так что заруби себе на носу, Кирштейн: это ты не в том положении, чтобы мне угрожать.       Повисшую тишину нарушал только шум крон, качающихся под ветром.       На виске Жана отчётливо билась жилка. Резкими, яростными толчками.       В следующее мгновение он рванул Энни за грудки. Рубашка натянулась на груди, и та была вынуждена приподняться на носках. Он притянул её ближе, так что между их лицами осталось лишь пара сантиметров.       — Плевать я хотел, что думает обо мне это отребье, — прошипел он, сверкая глазами. — Пусть хоть весь лагерь подавится завистью. Откажешь — я сотру тебя в порошок. Своими руками или трибуналом, без разницы. Не сомневайся, я сделаю это.       Энни не пыталась высвободиться. Наоборот, сохраняла вялое безразличие, будто это не её ворот сейчас сжимали побелевшие пальцы.       — Не выйдет, Кирштейн.       — Да что ты, — оскалился он.       — Ага, — проронила лениво, словно разговор её утомлял. — Продолжишь меня шантажировать — и твой дружок… — Она сделала паузу, словно рылась в памяти в поисках чего-то незначительного. — Как там его?.. Марко?       Хватка на её рубашке ослабла. Одно имя — и решимость Жана посыпалась.       — Так вот. Марко может просто исчезнуть.       Несколько секунд Жан пребывал в глухом замешательстве. Последняя фраза явно дошла до него с опозданием.       — Что?.. — процедил он сквозь зубы.       — Он ведь уже пытался сбежать. — Энни невинно подняла брови. — А люди часто теряются при попытке побега.       Затем её лицо намеренно изменилось. Скучающая маска сползла, взгляд исподлобья потяжелел, сделавшись угрожающим. Она выждала паузу, чтобы Жан успел ощутить её вес прежде, чем прозвучат следующие слова, тихие, вкрадчивые:       — Особенно там, где лес густой, а свидетелей нет.       Жан замер, осознав, что она имеет в виду. Дыхание его стало резким, шумным и тяжёлым. Чёрные зрачки расширились, поглотив дрожащую радужку почти целиком.       Взбешённый, он занёс руку и тут же взорвался:       — Ах ты, ублюдок!       Энни увела голову в сторону. Удар прошёл впритирку, едва не задев висок. Перехватив чужой локоть, она нырнула под него и толкнула Жана плечом.       Тот развернулся почти мгновенно.       Пальцы царапнули её куртку. Но не схватили.       Второй удар оказался размашистее, но не достиг цели. Третий тоже. Энни уклонялась почти с лёгкостью. Полшага влево. Смещение корпуса. Разворот.       Кулаки Жана один за другим вспарывали пустоту там, где Энни стояла мгновение назад. Она же, заставляя его терять равновесие, отвечала скупо, но метко: локтем под рёбра, подсечкой под колено.       Жан покачнулся, но озверел ещё сильнее. Казалось, злость переполнила его настолько, что перестала помещаться внутри, окрасив кожу в багровый цвет. Он зарычал от досады, не в силах даже задеть её.       — Эй! А ну хватит!       Райнер, подоспевший сзади, обхватил Кирштейна поперёк пояса, однако Жан с такой силой рванулся вперёд, что вывернулся из захвата и вновь бросился к Энни.       Кто-то свистнул пронзительно, на весь плац.       — Ого, драка!       Стоило зазвучать голосам, как Энни намеренно замешкалась. Кулак Жана тяжело врезался ей под дых. На мгновение всё вокруг исчезло, вытесненное ослепительной вспышкой боли.       — Эванс! Кирштейн!       Инструктор Уильямс буквально влетел между ними с лицом красным, будто обваренным кипятком.       Одной рукой он оттолкнул Жана, другой сгрёб Энни за воротник формы и встряхнул, как тряпичную куклу.       — Идиоты! Вы что тут устроили?! Ещё и на глазах у капрала!       Энни в ужасе оглянулась: у входа в административный корпус действительно стояли Шадис и Аккерман, наблюдая за их потасовкой, не двигаясь, как две статуи.       Чёрт… Хорошо, что она позволила Жану ей вмазать.       Много ли они успели заметить до этого?       Уильямс, сыпля ругательствами, одёрнул перекосившийся мундир.       — Наказаны! Оба! — он поочерёдно ткнул пальцем в каждого. — Раз кулаки чешутся — взяли швабры и марш драить полы в административном корпусе! Пропустите угол — зубными щётками заставлю тереть до отбоя! Всё ясно?!       Жан кипел, вышагивая рядом туда-сюда с руками в боки. Судя по его перекошенному лицу, он негодовал, что их так быстро разняли.       Энни втянула воздух. Боль расходилась по животу волнами, но в груди разливалось победное торжество.       План, пусть и пошедший наперекосяк, вопреки всему сработал: грубо, через наливающийся синяк под солнечным сплетением, но сработал.       — Чего встали?! А ну пошевеливайтесь! — гаркнул им Уильямс и зашагал прочь по брусчатке.       Вскоре они уже были в здании.       Всё складывалось как надо. Почти.       С поправкой на то, что вместо Райнера, который мог бы подстраховать её и вовремя отвлечь «нежелательных свидетелей», теперь Энни предстояло действовать в одиночку. И параллельно следить, чтобы Кирштейн ничего странного не заметил.       Впрочем, удача пока была на её стороне.       Швабра творила чудеса. Как пропуск с невидимой пометкой: «Я здесь ненадолго и не по своей воле». С таким прикрытием подозрения сводились к нулю. Энни удалось не просто попасть в здание, но и оказаться на втором этаже, где, как она знала, располагался кабинет Шадиса. Для этого хватило первой подхватить ведро и вызваться мыть наверху. Туда обычно поднимались курсанты, обливаясь потом, с одинаково бледными лицами и не всегда понимая, в чём именно провинились. Шадис любил интригу.       Прежде чем юркнуть в коридор, Энни услышала начавшийся громкий спор внизу и выглянула через деревянную балюстраду. Уильямс наседал на Кирштейна, требуя взяться за уборку. Тот по обыкновению упирался, сжимая древко ненавистной швабры так, будто представлял на его месте чью-то шею. Наверное, конкретную. Её.       Жан поднял голову. Взгляды их встретились.       — Тебе конец, — произнёс он одними губами. Крыло его носа дёрнулось.       Уильямс, судя по тому, как он на секунду запнулся, решил, что это адресовано ему, и немедленно перешёл в режим разъяснения виконту всех его жизненных ошибок в крайне неуставной и оскорбительной форме.       Оставив Жана захлёбываться злостью под этот удачно подвернувшийся шум, Энни двинулась вглубь коридора.       Тот тянулся прямой узкой линией. Красная ковровая дорожка с потёртым ворсом вела к кабинету Шадиса в самом конце коридора. Слева — ряд высоких незашторенных окон, сквозь которые солнечные лучи ложились тёплыми косыми полосами на пол. Справа — четыре двери с поттрескавшимся лаком: там, догадывалась Энни, селили приезжих офицеров, важных гостей и тех самых дам, чьё присутствие предпочитали не отражать в официальных рапортах. Негласная слабость, которую инструкторы позволяли себе, закрывая глаза на регламент, если на другой чаше весов лежали потребности плоти.       Не теряя времени, Энни оставила швабру и ведро у стены и осторожно двинулась вперёд.       Она знала, как капризно ведут себя старые здания. Они не любили секретов и охотно выдавали их скрипом рассохшихся досок. Поэтому Энни держалась у правого края, где половицы должны были помалкивать.       Достигнув двери, она прижала ухо к прохладному дереву.       Голоса стали слышны. Не настолько ясно, чтобы разобрать каждое слово, но достаточно, чтобы уловить интонации и общий смысл. Тембр капрала — низкий, с шероховатой хрипотцой, спокойный, почти безучастный — она сразу узнала.       Вскоре разрозненные фразы сложились в единую картину, и всё произошедшее обрело смысл.       Услышанное показалось Энни насмешкой судьбы.       Если бы та девушка в лесу не оказалась случайным свидетелем их разговора, их пути с Аккерманом, возможно, никогда бы не пересеклись. Отряд Разведкорпуса, уничтоженный за стеной Роза, оставил после себя не только трупы, но и пустые места, которые необходимо было заполнять.       Капрал приехал набирать новобранцев.       Энни прикусила губу, задумавшись. Теперь задача сводилась к одному — не оказаться в его списке.       До прибытия в Курсантский корпус Зик отдал чёткий приказ: Райнер и Бертольд должны были попасть в Военную полицию. Энни же было отведено другое место — запасной вариант — Гарнизон. Возможность помочь им с отступлением, если миссия сорвётся.       Внезапный грохот и всплеск воды заставили Энни вздрогнуть и отшатнуться. Проседающая половица не упустила случая выдать её присутствие скрипом.       С первого этажа донеслась брань. Кирштейн умудрился опрокинуть ведро и теперь во всё горло костерил проклятый корпус, Уильямса и лично её.       За дверью стало тихо. Шадис и капрал, вероятно, прислушивались.       Энни медленно отступила. Один шаг. Другой. И следующая половица тут же откликнулась предательским скрипом.       За стеной — шорох. Кто-то поднялся.       Энни застыла на месте, соображая.       До лестницы далеко. Не успеет. Швабра и ведро остались у стены, в начале длинного коридора, там, где не блестел влажный пол. Одного взгляда на это хватило бы, чтобы понять, чем именно здесь занимался уборщик.       Не раздумывая, Энни скользнула вправо, к ближайшей приоткрытой двери. Юркнула внутрь и захлопнула её. Замок отозвался громким щелчком, фиксируя защёлку.       В коридоре раздались скрип петель, потом — шаги, голоса.       Энни затаилась в напряжении, опасаясь выдать себя даже шорохом.       Дёрнулась медная ручка. Загремела раз, другой. Но, к счастью, не провернулась.       Сердце заколотилось. В висках гулко стучала кровь.       Энни развернулась, спешно оглядывая стены в поисках выхода.       Узкое окно под потолком.       Бесполезно. Даже рискнув, не пролезла бы.       Коробки, ветошь, инвентарь. Подсобка. Хуже не придумаешь.       Паника поднималась в груди, как вода в трюме тонущего судна. Энни стиснула зубы и постаралась взять себя в руки. Прежде всего стоило начать со своего взбесившегося дыхания.       Если её обнаружат здесь, никаких объяснений уже не потребуется. Некоторые вещи не нуждаются в доказательствах: их просто видят. Открыть дверь — самой себя выдать. Остаться — столкнуться с капралом лоб в лоб, и тогда это будет точно конец.       За стеной загрохотали ящики. Шадис, судя по звуку, рылся в поисках запасного ключа.       Энни лихорадочно перебирала варианты, проклиная свою непредусмотрительность.       Чёрт. Следовало продумать путь отхода заранее!       Соберись, дура!       Должен же быть выход! Проклятый Кирште…       И тут пришло озарение, резкое, будто вспышка на пороховом складе.       Ах!       Не бежать! Не прятаться!       Доиграть свою роль до конца!       Остаться тем самым Джастином. Серым, безликим курсантом, в котором никто и никогда не заподозрит угрозы.       Жан, часом ранее сам того не подозревая, вручил ей безупречное алиби.       Энни подняла руку. Сжала кулак.       И без колебаний вмазала себе по переносице.       Боль хлынула горячей волной. Во рту разлился привкус металла.       Хорошо.       Достаточно, чтобы хрустнул хрящ, но недостаточно, чтобы включилась регенерация.       Спустя секунду дверь распахнулась с оглушительным треском, врезавшись в стену так, что откололся кусок штукатурки.       Энни вздрогнула, прижав ладони к разбитому носу.       На пороге — капрал. Свет коридора бил ему в спину, стирая черты, превращая фигуру в безликий тёмный силуэт, от которого на Энни ложилась густая чёрная тень. Она не дышала. Вглядывалась в темноту на месте его глаз, пытаясь угадать: узнал или нет?       В тишине отдавался только ритмичный стук капель.       Кап. Кап.       Кровь срывалась с подбородка, разбиваясь о дощатый пол.       Аккерман шагнул внутрь. За его спиной возник запыхавшийся Шадис. Секундная пауза — и Кис взорвался яростной тирадой. Что-то про издевательства, рапорты, бухгалтерию.       Энни не слушала.       Теперь, без бьющего в спину света, взгляд капрала открылся ей полностью. Прищуренный. Цепкий. Ни намёка на удивление, только холодный, методичный анализ.       — Эванс?! Какого чёрта ты тут забыл? — рявкнул Шадис, едва заметив её. — Что у тебя с носом?!       Энни ссутулила плечи, позволив себе съёжиться, сделаться мельче. Не диверсант. Не угроза. Слабак Джастин. Схлопотавший в потасовке и теперь не знающий, куда деть стыд и разбитое лицо.       — Оглох?! — орал Кис, наливаясь малиновым. — Отвечай, живо! Какого дьявола ты заперся в кладовке?!       Капрал тем временем плавно смещался по дуге, не сокращая дистанцию, но и не выпуская Энни из поля зрения ни на градус. Разглядывал её не целиком, а по частям: волосы, очертания тела, запястье, где наверняка рассчитывал увидеть бинты. Энни чуяла: он не просто смотрел, а сравнивал, сопоставлял.       Шадис требовал объясниться. Энни утёрлась рукавом, бормоча нечто бессвязное.       И чем более жалким недоразумением выглядел Джастин, тем заметнее дёргалось веко у помрачневшего Шадиса. Ещё бы… Живой аргумент в пользу сокращения Курсантского корпуса, репутация которого умирала прямо на глазах офицера разведотделения. Энни оставалось надеяться, что вместе с уважением к училищу умрут и любые подозрения на её счёт. И что её сочтут слишком ничтожной фигурой для любых перспективных списков.       Донёсся торопливый топот сапог, будто рассыпали мешок с яблоками.       В проём ввалились двое дежурных, привлечённые шумом.       Стало тесно, не развернуться.       — Молчишь, значит, — прошипел Шадис, сузив глаза. — А ну, вывести его на улицу!       Здоровые конвоиры двинулись слаженно. Грубые пальцы впились в предплечья, как клешни. Энни развернули и поволокли к выходу.       Коридор закачался: багровая дорожка ковра, дверные проёмы, лестница — всё слилось в единую размытую ленту. И лишь лицо Кирштейна выделилось отчётливо среди этой мешанины: он смотрел с таким недоумением, будто не мог понять, в какой момент мытьё полов обернулось задержанием под конвоем.       Курсанты, копавшие неподалёку траншеи, повыпрямлялись, как сурикаты. Лопаты зависли в воздухе, головы поворачивались одна за другой. К моменту, когда её вывели на площадку перед зданием, за происходящим следил, казалось, уже весь лагерь.       Но Энни это не волновало.       Несколько минут унижения были приемлемой ценой за её промах. Если партия будет разыграна правильно, расплачиваться за неё придётся другому. Возможно, сейчас представился редкий шанс решить обе проблемы сразу.       От толчка в спину Энни рухнула на колени. Камни впились в кожу, кровь с разбитого носа капала на сухую землю, жадно впитывавшую влагу.       — Уильямс, где ты, чёрт тебя дери, шляешься?! — прогремел за спиной голос Шадиса.       Уильямс уже бежал к площадке, на ходу оправляя форму. Похоже, суматоха выдернула его из блаженного отдыха.       — Прошу прощения, старший инструктор. Что-то случилось? — отозвался тот с недоумением и осторожной невинностью.       — Что случилось?! — взорвался Шадис, нависнув над Уильямсом так, что тот был вынужден отпрянуть. — Это ты мне скажи! Какого лешего Эванс с расквашенной физиономией оказался заперт в подсобке на втором этаже?!       Уильямс замялся, неуверенно дёрнув плечом.       — Ну… я… э-э-э… поручил Жану и Джастину навести порядок в корпусе. Всё-таки прибыл капрал…       Он почему-то покосился в сторону гостя и, приблизившись, зашептал заговорщически Кису на ухо:       — Поддерживал приемлемые условия ввиду пребывания особо чувствительных к пыли персон.       Но это оправдание лишь подлило масла в огонь негодования Шадиса.       — Порядок?! — взревел он так, что Уильямс вздрогнул, будто его ударило разом и звуком, и воздухом. — Ты в армии служишь или заведуешь пансионом для благородных девиц?! Швабры и вёдра — это, по-твоему, серьёзное наказание?! В сотый раз говорю: будь строже! Ты мне весь курсантский состав превратил в отряд поломоек! Других дел не придумал, кроме как каждый раз отправлять их вылизывать полы?!       — Виноват, инструктор! — тут же вытянулся Уильямс по струнке.       Шадис протяжно выдохнул, надавив пальцами на веки.       — Святая Мария… Что за болваны меня окружают. Доведут старика до сердечного приступа раньше, чем он до пенсии доберётся.       Энни подняла взгляд от земли.       Перед ней — сапоги. Чёрная кожа, отполированная до глянца. Идеально отглаженные брюки со стрелками. Выше — корпус, заслонивший солнечный свет.       Капрал стоял к ней ближе всех прочих.       — Что ты там делал? — спросил он, глядя на неё в упор, с высоты.       У Энни похолодел лоб. Стальные глаза смотрели так, будто на неё навели прицел.       — Ты подслушивал нас?       Сбоку хрустнул под сапогом камень. Шадис приблизился, возвышаясь над Энни громадой.       — Эванс! Совсем, что ли, страх потерял! А ну отвечай живо, паршивец! Чем ты там занимался?       Энни медлила ровно столько, сколько требовалось. Прикусила губу, будто колеблясь, потом оглядела толпу с показной нервозностью, словно выискивая кого-то и опасаясь, что это заметят.       Шадис и капрал заметили.       Хорошо.       Энни быстро отыскала Кирштейна, который стоял в центре ряда. Похоже, заранее занял лучший обзор, чтобы полюбоваться расправой. На лице — довольное, торжествующее предвкушение и ухмылочка.       На это откровенное удовольствие Энни и рассчитывала.       — Выкладывать по-хорошему ты, похоже, не хочешь. — Шадис махнул рукой, снова подзывая дежурных. — Ничего, разговорим. Розга развяжет твой язык.       Сердце ухнуло вниз, в животе похолодело.       Энни ярко представила, как с неё срывают рубашку, обнажая бинты на груди, и правда выходит наружу.       Нет. Этого она не допустит.       Нужно срочно перевести стрелки. Если всё пройдёт как надо, из этого дерьма она выберется, а барахтаться в нём оставит Кирштейна.       — Это… это Жан, — прошептала Энни, глядя в землю.       Шадис вскинул ладонь, останавливая уже подошедших конвоиров.       — Громче, Эванс! Ещё раз! И внятно!       Энни громко сглотнула, позволяя этому движению выглядеть проявлением страха. Только вот ладони по-настоящему заледенели.       Она выпрямилась и сказала отчётливее и громче:       — Жан Кирштейн запер меня там.       Гул в рядах стих, словно его ножом срезали. Взгляды один за другим сместились в одну точку — на ошарашенного Кирштейна.       Тот моргнул.       Потом ещё раз.       Несколько секунд смысл сказанного будто не доходил до него.       — Что?.. — Он издал короткий смешок. Растерянный, недоверчивый.       Глубоко в душе Энни что-то кольнуло.       Но на её совести давно лежали поступки похуже. Ради возвращения домой ей приходилось расплачиваться чужими судьбами. И сегодня этой платой станет Кирштейн.       — Он давно ко мне цепляется, — объяснила она, тщательно выдерживая интонацию жертвы, которой неприятно признавать унижение вслух. — Я не хотел жаловаться, но сегодня он снова полез в драку.       По толпе прошёл ропот, как волна по воде. Курсанты зашептались, запереглядывались.       — Это правда, капрал, — вмешался Райнер, проталкиваясь вперёд ей на выручку. — Кирштейн совсем уж зазнался. Постоянно строит из себя важную шишку. Будто мы не в одном бараке спим и не одну кашу едим.       — Точно, точно, — донеслось из глубины строя. — А нос-то как задирает. Если бы высокомерие помогало убивать титанов, Кирштейн давно бы в одиночку отвоевал Стену Мария.       По толпе прокатились смешки. Кто-то согласно кивнул, кто-то хмыкнул, кто предпочёл промолчать, но и возражать не стал.       — Да вы что, сговорились? — процедил Жан, лихорадочно обводя толпу взглядом. Смотрел на них с таким презрением, будто перед ним была грязь, налипшая на подошвы. — Скопом только и горазды тявкать? По одному вы бы и пикнуть не смели!       Энни подавила усмешку.       Жан сам облегчал ей задачу. Каждая фраза лишь укрепляла нужный образ заносчивого выскочки, которого в лагере не любил никто.       Кис и капрал смотрели на него не мигая.       В ответ на это красноречивое молчание Жан подобрался.       — Ладно, — выдавил он, исподлобья глядя на Энни. — Да, мы с Джастином не ладили. Но я не запирал его в подсобке. С какой стати мне вообще это де…       — Он подслушал ваш разговор, — перебила Энни, не позволив Жану закончить. — А когда я сказал, что доложу об этом, ударил меня и затолкал внутрь.       Жан потерял дар речи от возмущения, а когда отмер, лицо его вспыхнуло, будто кровь под кожей закипела.       — Ты… сукин сын, — процедил он сквозь зубы. И следом сорвался на крик: — Это наглая ложь!       Казалось, он вот-вот набросится на Энни, наплевав и на инструкторов, и на последствия.       — Дедовщиной, значит, занимаешься, Кирштейн? — Кис сощурился с ленцой хищника, от которого добыча уже никуда не денется. — И чего же ты вынюхивал под дверью?       — Я уже сказал, — шипел Жан по-змеиному. — Не подслушивал я ничего. Зачем мне это?       — А я-то знаю, зачем. — Шадис сердито дёрнул головой. — Всё никак не угомонишься? Всё ищешь способ удрать из лагеря?       Ответа не последовало.       Жан долго смотрел на Киса, будто хотел прожечь в нём дыру. Потом с ним произошло что-то странное.       Злость его словно осела на дно. Уголок рта дрогнул.       Не в усмешке.       Скорее так кривятся, когда убеждаются в неприятной догадке, осознавая, что спорить уже бесполезно.       — Всё ясно… — его голос зазвенел от презрения. — Вы ведь с самого начала меня ненавидели. Только и ждали повода, так что какая разница, виноват я или нет?       Шадис молчал, но Энни почувствовала, как сгустилась вокруг него атмосфера. Брови-ёршики опустились, скрыв почерневший гневливый взор.       — Отец платит за меня, но вам этого мало, — продолжал Жан, почти выплёвывая эти слова. — Вам просто нравится самоутверждаться за счёт других.       По лицу Шадиса скользнула тень, и выражение его стало мрачнее. Так темнеет небо перед грозой.       Энни почувствовала, как внутри растёт, ширится торжество.       Всё…       Жан проиграл.       — Уильямс, — хмуро позвал Кис, глядя в упор на Кирштейна.       — Да, сэр! — отозвался тот, подтянувшись.       — Привяжи Кирштейна к позорному столбу, — скомандовал Шадис, не разжимая зубов. — И выпори так, чтобы надолго запомнил.       Услышав это, Жан отпрянул, как от удара. На смену шоку быстро пришла слепая, животная ярость.       — Вы не посмеете! — воскликнул он, сжав кулаки добела. — Я аристократ! Это запрещено законом!       — Я здесь закон, — ощетинился Шадис.       Дежурные вцепились в Жана с обеих сторон. Тот дёрнулся.       Треск!       По рукаву рубашки поползла рваная полоса.       — Я говорю правду! Меня оклеветали! — возмущался Кирштейн, пока его уводили. — Подождите! — спохватился он, оборачиваясь через плечо. — У меня есть важные сведения!       — А ну, обождите, — протянул Кис дежурным и великодушно поднял ладонь. — Ну-ка, господин аристократ, извольте поделиться своими важными сведениями.       Жан, задыхаясь от гнева, посмотрел на Энни. С обнажённой, прожигающей ненавистью, как глядят с эшафота на палача.       Он был готов сдать её.       Энни перевела взгляд в сторону, туда, где из толпы, проталкиваясь локтями, как раз выбрался растрёпанный, запыхавшийся Марко.       Она надеялась, что Кирштейн вспомнит её угрозу. Если он сейчас откроет рот и скажет хоть что-нибудь лишнее, расплачиваться будет его дружок.       Его глаза расширились, зрачки дрогнули. Взгляд мгновенно ожесточился, и Энни поняла: он вспомнил.       Жан сомкнул челюсти, оскалившись, как затравленный зверь, которого заткнули намордником. В этой гримасе Энни прочла обещание, ясное, недвусмысленное: расплата придёт. Не сейчас. Позже. Когда никто не станет свидетелем.       — Парни, за дело, — велел Кис, оправляя ремень. И добавил с едким, неприкрытым сарказмом: — Не перестарайтесь. У его светлости нежная кожа.       Жан побледнел, когда его поволокли прочь.       Возле массивного бревна, вкопанного у края недавно вырытой траншеи, с него без церемоний стащили рубашку. Затем рывком прижали грудью к столбу. Руки обхватили с двух сторон, верёвка несколько раз обернулась вокруг запястий, туго стянув их. Закончив с узлами, дежурный отступил и коротко кивнул Уильямсу, стоявшему поодаль, уже с розгой наготове.       Тот качнулся назад, прикидывая расстояние и примеряясь.       Розга рассекла воздух со свистом.       Хлёст!       Первый удар полоснул по ушам Энни. Жан дёрнулся, но удержался от вскрика. Тело его напряглось так, что мускулы проступили отчётливее на широкой спине. Вздулись нитями тугие жилы на шее.       Жан стоял в этом враждебном молчании как в последней броне, готовясь выдержать унижение, ставшее развлечением для чужих глаз.       А глаза были повсюду. Жадные до чужого падения.       Курсанты с затаённым удовольствием таращились на то, как рушится гордость Кирштейна.       С каждым новым ударом тот сильнее вжимался в столб. Кровавые полосы впечатывались в плоть, как засечки на дереве. Жан долго держался на одном лишь упрямстве, стиснув зубы так, что скулы побелели, но вскоре плечи его задрожали.       На последних ударах, когда розга снова и снова проходила по одной и той же кровоточащей ране, Жан подавлял крики, и от этого они превращались в задушенные рваные выдохи.       Спустя минуту Уильямс утёр вспотевший лоб и отступил, опустив розгу.       Колени Жана подкосились, будто из тела разом ушли последние силы.       Бледный как полотно, Марко бросился к другу, когда того отвязали. Едва верёвки ослабли, Жан неловко завалился назад и наверняка рухнул бы в грязь, если бы Марко не успел подхватить его.       — Важную особу в медчасть, — небрежно бросил Кис с раздражением. — Надеюсь, мы выбили из Кирштейна всю заносчивость вместе с мыслями о побеге.       Он круто развернулся на каблуках, когда наткнулся взглядом на Энни, про которую, похоже, уже и вовсе забыл.       — А ты, размазня, приведи себя в порядок! За устроенное представление — внеочередной наряд. Идиот.       Затем он удалился, размашисто идя к зданию.       Энни медленно поднялась.       Горло — как пустыня. В теле — усталость. Хотелось лишь одного: скрыться, пусть ненадолго, туда, где никто не сможет заглянуть ей в лицо и прочитать больше положенного.       Опасность не миновала, а значит, нужно было готовиться. Райнер позже обрушит на неё град упрёков. Его негодование предугадать было несложно. Жан затаит месть надолго, а значит, с ним предстояло разобраться: быстро, осторожно, без лишнего шума.       Энни не прошла и двух метров, когда услышала:       — Стой.       Голос капрала заставил её вздрогнуть, будто между лопаток всадили острый стальной штырь.       Энни замерла. Сокрушённо прикрыла веки.       Сзади послышались шаги. Размеренные, неспешные.       Она нехотя обернулась и в следующую секунду почувствовала, как холод растекается от затылка вниз, к самым пяткам, стоило заметить, куда был направлен внимательный взгляд капрала.       Он приблизился к ней. Секунда прошла в молчаливом изучении, прежде чем он склонил голову набок и поднял глаза, стылые, немигающие, вглядываясь в её лицо так, как вглядываются во что-то заведомо лживое и фальшивое.       — Закатай рукав и покажи руку.