Часть 6. Дочка академика

Комья, сухие и пахнущие гнилью, прилипают к пальцам. Пачкают ткань одежды, остаются в волосах. Алия прислоняется к земле всем телом, чувствует холод между ребер. Слышит отдаленный свист пули, которая ударяется о железную кайму забора ровно в момент, когда Холмогорова оказывается по ту сторону.    Рядом ни единой живой души. Только пустырь с узкой полоской шоссе.    Вернуться назад? Попытаться достать телефон и позвонить в Москву? Дожидаться Витю?    О том, что Пчёлкин может выбраться живым, Холмогорова не думает. Но и о смерти своего спасителя не мыслит. В голове у нее – звенящая, беспредельная пустота, которая прерывается лишь пульсирующим желанием бежать прочь.    И она бежит, интуитивно чувствуя, что поступает правильно. Бежит, стирая тонкую подошву выданных ей домашних туфель. Бежит, пока не падает обессиленно на пластмассовый стул придорожного кафе, пустынного и грязного.    Подошедший официант объясняет ей что-то на родном языке, а Алия горбится над столом: сзади на худом теле выпирают очертания костей. Язык не проворачивается во рту, не дает объясниться.    Получается только замахать руками, поднести пальцы к губам, изображая в воздухе сигарету — и добиться того, чтобы ее оставили в полном одиночестве рядом с пепельницей.    По обе стороне тянется тонкая извилина дороги, приправленная настилом из песочной пыли. Алия ждет. Смирно, долго. Как преданное животное. Так, как она никогда не ждет мужчин — потому что запрещает самой себе проявлять по отношению к ним даже толику человеческого.    А к Вите уже тем более: кто он ей, один из бестолковых друзей брата, все время вьющихся где-то рядом? Они абсолютно чужие люди, отдаленно помнящие друг друга знакомые. По крайней мере, так полагают все вокруг. Потому что это — самый удобный способ охарактеризовать недосказанность.   Пчёлкин знает: рядом с дочкой академика ему не место. Не потому, что она чем-то лучше — делить людей по сортам Витя не привык. Просто знает: такая, как эта, выпотрошит душу, а потом будет с удовольствием пережевывать между жемчужных зубов его конечности, даже не поведя бровью.    Держаться подальше от Алии твердят все признаки здравого смысла. Но не получается. Вот же, стоит прямо перед долбанным мексиканским бароном, который готов подорвать его на минах.   Самое смешное, что всю жизнь он — отъявленный эгоист, вволю разбазаривающий девичьи сердца. Но почему-то сегодня вероятность обратиться в пепел не кажется пугающей перспективой.    — Давай, попробуй, — барон ухмыляется, намекая, что Витя не может сделать ни одного шага без опаски подорваться.  — Сбежать не получится. У нее, кстати, тоже. Сейчас же отправлю людей следом, — и действительно, мигом посылает парочку своих ребят следом за Алией.    Спасает случайность — фортуна, что игриво тянет руки навстречу к своему любимому сыну. Телефонный звонок из Москвы.    — Слышь, родной, — хрипит Белов, прокашлявшись от сигаретного дыма, — Пчёла наш брат. Тронешь его — твой товар превратят в дерьмо, — на лице Родриго, испещренном глубокой сеткой морщин, скользит тень испуга.    — Две тонны на границе, смекаешь? Подорвать как нехуй делать, — Саша с особенным удовольствием произносит свою «победную» речь. Они переговариваются еще о чем-то: Витя этого не знает и не понимает точно, кто вообще звонит. Может лишь догадаться, что это свои, так как через пару мгновений охранники подталкивают его в спину.    — Ты свободен. Но на глаза мне больше не попадайся, — выплевывает пренебрежительно Родриго, неопределенно махнув пухлой ладонью в сторону. Повторять дважды Вите не надо, и он, понурый и несколько растерянный, бредет прочь. К своему удивлению, выходит мирно из тех же ворот, в которые норовил прорваться.    Оглядывает дорогу. Алии нигде нет. Ни намека на то, что когда-то была тут. Так и в жизни: он всюду, как идиот, пытается отыскать ее призрачный образ по запаху, по тонким отпечаткам тепла на безжизненных предметах. А ее никогда нет. Нет в его жизни.    — Витя Пчёлкин нагнул Мексику. А Мексика нагнула Витю Пчёлкину, — со смешком комментирует он, сплюнув в сторону. Потом идет вперед, решив, что слишком далеко Алия уйти не могла.    Витя ловит попутку, просит довезти до ближайшего кафе.    Интересно, что Белый сделает с ним, когда встретит в Москве? А Космос? Ведь если первый еще попытается сохранить здравый смысл, то второй кинется во все тяжкие, не сильно заботясь о последствиях.    — Витя! Витя! — тревожной трелью, взмахом ласточкино крыла, теплым заварным кремом на языке звучат знакомые интонации. Голос из ниоткуда.    Алия бежит навстречу, утирая на ходу застывшие слезы. Бежит, подхрамывая от усталости. Падает в родные руки: крепкие, шершавые мужские лапы сходятся на тонкой талии, жмут к себе. Она льнет прямо к нему, чувствуя запах крепких сигарет и терпкого парфюма.    — Живой, — поднимает голову, ощупывает его лицо, вглядывается испытующе.    А глаза у нее — страшные, всезнающие. Круглые, как две копейки. Инопланетные. И холодно-голубые. Возвышаются над худым лицом, будто у куклы. Вите от этих ведьминских омутов не по себе: они каждый раз вытрясывают что-то, пробирают до костей, переворачивают.    — Прости, прости. Прости, что ушла, — теряя свою маску, она остается перед ним растоптанной, заплаканной девчонкой. Трется носом о промокшую ткань мужской рубашки, влажную от ее же собственных рыданий.    — Тише, Аль. Ну? Ты умница. Молодец, что побежала. Я бы тебя все равно нашел. Везде, — она не замечает, как, обнимая ее, Витя оставляет невесомый поцелуй в ворохе волос. Не видит, как аккуратно он пропускает между своих пальцев ее спутанные локоны.    Витя улыбается, понимая, какая она, дочка академика, на самом деле маленькая, глупая и уязвимая.