Глава 1. Немного про газетные сенсации, фей и парадоксы

Дрогой читатель, на связи Никто Никтошевич. Автор сдался и сдулся, никак не совладав с композицией, и вот сейчас нагло дал мне оплеуху за то, что я, видите ли, отвлекаюсь! Ну-с, вашему вниманию предоставляется история о великом, о прекрасном, о вечном, о… Опять оплеуха! Ладульки-ладульки, автор призвал меня в рассказчики! Ну всё-всё, приступаю! Надо же было как-то объяснить, кто тут трындит… Всё! При-сту-па-аю! Вообще рассказчик — самый главный, потому что он-то знает, что к чему, какая концовочка и что автор утаил и на чём заострить внимание! Его выбирают для конкретных задач. Заметь, читатель! Ай! Да всё, всё! Никто Никтошевич вам всё-всешеньки расскажет и эту дурацкую потусторонность покажет! Итак… По ту сторону… Фу ты ну ты, название, конечно! Я бы назвал «Проклятье бытия» или что-то типа «Вечного возвращения», ну или «Орфейская беда», ну или «Эвридика и Три Орфея»! В конце концов здесь же трагедия, ну! Ладно, первая глава… Почему-то автор решил, что важно начать историю именно с кабинета-гостиной. Не знаю, чем уж симпатична эта сцена. Только представьте, сидит профессор Снейп, напротив него Люциус Малфой, а этажом выше, в спальне одного из них, спит, забывшись сладкой безмятежностью Гермиона Грейнджер. Все они находятся в доме, никому не знакомом; в доме, для фанфикшена новом, а в окнах — снежным хрусталём сияют горы, и по ночному небу ползёт северное сияние. До чего ж красиво это змеецветовое небесное волшебство! Оно едва уловимо сползает со звёздного полотна, проникает в окно и полупрозрачной тенью ложится на мраморную щеку спящей, ползёт по её сахарной шее, округлости груди и вниз, к ноге, согнутой в колене, к обнажённой щиколотке с выступающей косточкой, которую, признаться, профессор Снейп не прочь бы покрыть рукой, постичь губами. Ах, если бы они оба себе это только позволили, читатель, мы бы наблюдали красивейшую постельную сцену! Но девчонка спит, а сон её охраняет одиночество постели — ну что за дурни, скучно наблюдать! Вообще, таких сияющих ночей препредельно мало! Здесь шапка, шарф, носки — укутаться, чтоб ветерок ни разочка не ущипнул, и вперёд, на улицу, шаробродничать под редкостью погоды, рассказывать всякие там байки, гадать, призывать хоть Пиковую Даму, хоть Дракулу, хоть бывших — короче, что ни на есть, играться с судьбой-судьбинушкой, жечь костры и запекать хлебушек! А не вот эту скуку делать в манере Снейпа-Малфоейвской несуеты! Ну преступленье ж! Надеюсь, дрогой читатель, ты-то не они! Ты бы последовал совету Никтож Никтошевича и пошёл дышать морозом да дырявить наст, распивать херес под звёздным небом и слушать, слушать лучшего рассказчика! Ах, как хорошо б мы время провели! Дошли б, наконец, до заброшенного старейшего замка! Ты представь, ни Снейп, ни Грейнджер, живя здесь столько дней, его не обнаружили! Они слишком поглощены своим исследованием! А мы-то, мы-то бы дошли! Увидели бы старость камня, в паучьеглазом множестве окон — движенье одинокой тени! Тени крупной, меняющей силуэт, облик! Тени опасной! Страшной! Тени, умеющей читать газеты! Тени убийцы! Тени чудовища, снедаемого кипящим отчаянием и гневом… Тени гения. Злого гения. Да мы б остановились и не пошли б туда, ни в коем случае не пошли! Хотя… Возможно, ты читатель, дама… Тогда, наполнив грудь воодушевленьем и твоей опьянённой улыбкой (херес же в деле, понимаешь!), рискнул бы я пойти ещё сотню шажочков с одной лишь мыслью, обещавшей дать случай мне прижать тебя у изгороди замка! Там и безопасно, и интересный выступ есть. Конечно, мы бы дальше не пошли, но занялись бы интересным дельцем… Опять отвлёкся! Так прочь от замка с чудовищем, читатель… Ну живёт оно себе и живёт! Вернёмся к Снейпу Мрачному. Вот сидит он, подперев висок двумя пальцами, вертит мысль, как кубик Рубика, и не подозревает, что один проворный рассказчик уже совершил против его правил преступление! Легилименс, профессор Снейп! И чего вы мне сделаете, ась? Да ничевогосики! Ай, автор! А я-то, я-то что? Это делается исключительно во имя твоего фанфика, ни больше ни меньше! Чтобы понять происходящее в этом наискучнейшем безэротичном домишке, читателю нужно заглянуть в прошлое. Я всего лишь помощник. Я Никто Никтошевич! Да, разумеется, чтобы добраться до дальнего прошлого, нужно миновать сначала мысли насущие, то есть мысли запретные, то есть… Мысли о Грейнджер и о том, что можно вот сейчас к ней подняться и обжечь губами спокойные губы и что в забытье своём она не поймёт, не догадается, не воспротивиться, а он… Он утолит свою зудящую тягу, туго скручивающую его сердце, бесстыдно распаляющую его кровь… Обещаю, автор, мы проскочим эту жаркую агонию мысли молниеносно быстро и читатель даже не догадается, что там, за бешенной плотской слабостью Снейпа во всю набухли чувства ещё неосознанной в полной мере привязанности. Что они пробивались щекоткой отчаяния, истомой радости, резким жаром, резкой чувственностью — какими-то симптомами какой-то человеческой болезни. Кажется, она называется влюблённостью и лекарства от неё ещё не изобрели. Ну как не изобрели…. Фей один конечно сделал всё, что мог, но сейчас ведь не об этом, правда? Да и почему-это набухали? Сразу создаётся ощущение, что это происходит впервые! А ведь обычно почки набухают весной, после зимы, до которой всё цвело и пахло летом… Заметь, читатель, всё уже когда-то здесь цвело и пахло! Но, чтобы не запутать тебя, мы продвинемся дальше в этой легилименции, а ты думай, думай! И да, да, автор, никто об этом распускающемся саде не узнает, а я пройду эту лучшую часть легилименса закрытыми глазами, вот те цыганский зуб даю! А потом дойдя до архива памяти, наконец-то, начну рассказ! Что-что? Рассказать конкретнее про привязанность Снейпа, граничащую с одержимостью? Ну нетушки, пусть читатель сам догадается, отчего Снейпу хотелось так отчаянно застонать! Пусть интригой остаётся уравнение, которое этот великий алхимик не мог уравновесить, успокоить, остановить. Собственно, вся история на этой-то ерунде и завязана. Представьте, как далекошеньки мы заглянем! Воспоминание Снейпушки#1, важное для нашей истории. Значит, 1991, Снейп не смирился со смертью рыженькой Поттер и чувствовал себя наинесчайстнейшим. Думал даже отправиться за ней следом, но в Лондон проездом приехал некий Фальтер — личность интересная и загадочная. Он-то, этот наглейший не то шарлатан, не то мистик и менталист, сумел остановить Снейпа от радикального самолишения жизни. Это было так: молодой, неопытный, несчастный, сломленный Северус прочёл в газете про великого мага Фальтера, который-таки, по слухам, не только познал тайну потусторонности, но и открыл дверь в неё! Жил этот негодяйчик в прошлом, то бишь в начале 20-го века, гремел скандальной славой и разрешал с собою говорить, при условии, что на его счёт переведут немаленькую сумму золотых — эдакий пройдоха! Короче, к молодости Снейпа он уже успел обогатиться, развратиться и состариться. Поговаривали, что именно исследуя потусторонность, ломаясь об её немоту, Фальтер-таки познал тайну бытия, и в доказательство этого, в одной из гостиниц, где он, тогда ещё в полном расцвете тридцатилетия, проводил спиритический сеанс — разнёсся крик. Вопль. Что-то поистине оглушающее и ужасное! Тогда от этих внеземных звуковых волн сотряслась гостиница. Это был ужаснейший крик. Приехали авроры, колдомедики; администрация гостиницы вскрыла дверь — переполох был редкостный. И что вы думаете, ась? Когда они отворили дверь, то нашли комнату в полнейшем беспорядке, под плинтус ныкался озоновый дымок, люстра была разбита, ящики выпотрошены, стол подломлен и завален на колени Фальтера. Но вот, что было самым удивительным — волосы Фальтера, обыкновенно затянутые в донжуанский хвост, были седы, абсолютно, хотя до сеанса, все находили их обворожительно тёмно-русыми. Он сидел в хаосе вещей, стол потряхивало от его судорог, но взгляд покрасневших слезливых глаз, был ужасающе спокоен и пуст. Он не сказал ни слова. Он стал немым. Но вся эта ерунда была цветочками, потому как никто бы не поверил феномену Фальтера, если бы не ещё более загадочные события.

Ещё более загадочные события.

Немоту его лечили магические психотерапевты, но не справились и передали его в руки колдопсихиатров, а там, через несложную легилименцию Фальтер открылся для общения. «Ну что ж быть может, Фальтер, вы приоткройте тайну?» — говорили они и мучили своим скепсисом умалишённого, овощеобразного Фальтера, чья апатия достигла пределов больших, чем моё похмелье, которое иногда бывает после какого-то Нового Года или Рождества (тут уж всё зависит от страны, в которой я нахожусь). Был особенный психиатр, который Фальтера прямо-таки доставал самоуверенной болтовнёй. Сеансы обыкновенно проходили в палате больного, притом что её запирали снаружи в целях безопасности, хотя никогда Фальтер не предпринимал попыток бежать и вообще это был, скажем, странноватый метод. Как поговаривали, это объяснялось самим желанием докторовича. Так вот, обыкновенно этот психиатр Психодей заходил, садился на стул, замок в двери хрустел с обратной стороны, и начинался разговор. «Фальтер, вас раскрыли», «Фальтер, вам нисколечки не верят!», «Фальтер, вы подлый мошенничек, трус, фальсификатор, негодяйкин, наконец!» — так прям и говорили, отвечаю, что мне говорили, что так и говорили! Не спорю… Методы, конечно, спорные, но кто мы такие дорогой читатель, чтобы осуждать покойного Психодейчика… «Фальтер, мы не видим присутствие потустороннего, но обнаружили некоторые ваши омерзительные склонности». В какой-то день Фальтер не выдержал и рискнул раскрыть тайну своего крика, своей немоты — он прям взял и звуко-побуквенно сказал то, что мы уж никак не можем знать, и тотчас по всей клинике повторился пронзительный нечеловеческий вопль. На этот раз кричал уже Психодей! Когда колдобратушка отпер комнату и забежал, то нашли психиатра седым, лежачим неестественно коряво, сломленным, как ветка в нескольких местах, приступом сердечной немощности. Его в такой скрюченной позе и хоронили с отпечатком крика на сдвинутой челюсти! Тогда-то Фальтеру все и поверили, отпустили, выплатили галлеоновую компенсацию за то, что удерживали силой, а сам Фальтер зарёкся рассказывать свою тайну кому бы то ни было, чтобы впредь не случалось б больше таких убийств. Но как раз это и удвоило, утроило, упятерило его славу, и смельчаки, скептики, фанатики и прочие пытались эту тайну у Фальтера выкрасть. Но, этот седовласый ловелас ходил с тростью, прихрамывая на правую ногу, омрачал беседу серым выражением своего умного, подлого лица, говорил всегда так, будто вот-вот выдаст тайну, но тайну не выдавал, а на полученные деньги покупал дорогой алкоголь, женщин и кареты, поместья, лошадей, дома и чего ещё только не покупал, кого только и как ни мучил он своим беспощадным капиталом! Ах, если ты, как и я, читатель, позавидовал этому мразинушке, то не спеши, не спеши! Фальтер из живчика, из авантюриста-мистика превратился в человеческий костюм, из которого вместе с криком выбили и душу, и чувства, и эмоции, а не только совесть, как ясно всем нам невооружённым глазом. Фальтер переменил образ полностью. Его жизнь изменилась! Дорогуши мои, не каждый готов вот так вот из баньки да в прорубь! Иногда о нём жужжали много, иногда это жужжание угасало, но следом каким-то удивительным детективным методом кто-то (его уж не вычислишь) узнавал, что Фальтер исследует грань потусторонности и встречается с мёртвыми, живущими такой же жизнью, что и мы. На него-то и вышел юный Северус. Он пренебрёг всякой бумажно-денежной волокитой и попросту приложив усилия, чтобы найти прямой адрес Фальтера, написал ему свои наработки насчёт своей потусторонности. Фальтер ответил не сразу, видимо, когда заскучал, тогда и вступил в переписку. Уж я-то знаю, что до этого момента, кроме Северуса, такой чести не удостоился никто. Снейп посвящал ночи тому, чтобы через зелья проникнуть в потусторонность, чтобы миновать загадочный портал, на который, к слову, требовалось немало ресурсов и женщин милому Фальтеру! Северус работал на износ. Они во многом расходились, да и Фальтер тайны не выдавал. В конце концов негодяй-мистик выяснил путём непринуждённой переписки, для чего Снейпу понадобилась потусторонность и разругался в пух и прах с влюблённым шалопаем. Я потому вам это говорю, что Снейп не признался бы никому, как верил этому Фальтеру и как желал вернуть её, свою рыжую Поттермазер! Так и закончился этот неблаготворный на потусторонность эпизод в жизни Снейпа. И вот, профессор стал профессором, вступил в войну и понеслись события канона, которые известны всем фанатам этого черноглазого носатика. Но… было ещё кое-что в 199… нет-нет, об этом говорить пока что рано! Хотя, признаюсь, автор намекнул не затягивать с этой важной информацией, но ведь там магия, автор, как я посмею вмешаться в неё! Ну и что, что был Фей! И что, что они оба попросили! Фей требует соблюдать тишины и не нарушать его интриги! В конце концов на этом весь фанфик и завязан! Ай! (Скажите, ради Боженьки, куда можно пожаловаться на жестокое обращение с рассказчиком, а?)