Пролог

1613 год от Рождества Христова, Москва

      Утро выдалось на редкость холодным для середины мая. Дул пронизывающий ветер, словно напоминая о затяжной зиме, но яркое солнце пыталось согреть землю и разбудить природу. Птицы, ликуя, возвещали скорое лето. Государство постепенно приходило в себя после долгих лет голода, смуты и лишений. Раны, нанесенные безвременьем, медленно затягивались. Рынки были еще не так полны, как раньше, да и людей не так много, чувствовалась опустошенность, однако Москва уже цвела, словно назло пережитому горю, хотя одной душе этого казалось безнадежно мало.              На Соборной площади, в окружении величественных, словно сошедших со страниц сказок храмов, стояла девушка лет шестнадцати. Прасковья, или просто Прося, глазела по сторонам с неприкрытым детским удивлением. Успенский собор снаружи был довольно неприметным, казался сдержанным и суровым, однако изнутри… не понять, на небе ты или на земле! Знала бы Прося, как выглядел этот собор до Смуты… Залюбуешься!!! Но и сейчас он оставлял неизгладимое впечатление. Высокие своды, мерцание золотых икон, запах ладана – все это кружило голову и заставляло забыть о невзгодах. Да и что говорить: в родном Нижнем Новгороде таких построек ей не приходилось видать! Вот только насмотреться вдоволь Прасковье не дал властный голос матери.       —Прося, чего стоишь на одном месте? Иди же в храм. Помолись усерднее!       Девушка обернулась. Её встретила женщина лет тридцати пяти, с красивыми зелёными глазами, которые, казалось, видели насквозь, в ярко-красном сарафане, расшитом золотыми нитями, расписной узорчатой телогрейке, отороченной мехом соболя, и не менее богатом головном уборе, украшенном жемчугом и драгоценными камнями. Вот только портило всё это великолепие обильно смазанное белилами и румянами лицо, превращая его в подобие маски. Просе никогда не нравился этот способ сделать себя краше, казался искусственным, но так обязывало положение матери. Она, пусть и была дворянкой по происхождению, но замуж вышла за родовитого боярина, что и вносило свои правила в её жизнь.              —Да я, матушка, уже сходила в храм, вот только вышла, - ответила Прося, стараясь говорить как можно более ровным тоном и одарив мать нежной, но немного робкой улыбкой.       Анастасия Алексеевна, именно так звали маму нашей героини, не очень одобрительно посмотрела на дочь. В её взгляде читалось недовольство и легкое раздражение.       —Девушке на выданье не пристало ходить по площади, полной народу, в одиночестве. Где твои дядя и брат? Что подумают люди? Ты же должна быть скромной и послушной!       Прося немного виновато глянула на мать и неловко улыбнулась. Она знала, что поступила неправильно, оставив сопровождающих. Этого для опытной женщины было достаточно, чтобы понять: Прасковья снова удрала. Едва только Анастасия открыла рот, чтобы в очередной раз отругать нерадивую дочь за своеволие и непослушание, как со стороны храма послышались голоса.       —Прося! Вот ты где! Я везде тебя искал! – на одном дыхании выпалил мальчишка лет тринадцати, с кудрявыми светлыми волосами, растрепанными от бега, веснушчатым носом, словно усыпанным золотыми монетками, и чёрными глазами, что отливали синевой на солнце, напоминая глубокое озеро.       Богатый кафтан из дорогой ткани и красные сапоги с загнутыми носами выдавали его боярское происхождение, а сбивчивая речь и покрасневшее лицо – недавний бег.       —Ваня, а вот и ты! Я везде искала тебя и дядю Васю! В церкви было полным-полно народу, так что не углядела за вами! – Прося постаралась придать своему голосу непринужденность, но в нём всё равно звучала легкая тревога.       —Знал бы, что ты стала такой неглядучей, так не отпускал бы ни на шаг, - пробурчал Ваня, сердито нахмурившись, но в его голосе слышалась скорее забота, чем упрёк.       За спиной Анастасии вырос довольно высокий тучный мужчина лет сорока пяти, с густой тёмной бородой, аккуратно подстриженной, морщинами, прорезавшими его округлое лицо, и немного острым взглядом, по которому сразу становилось понятна его непростая жизнь, полная забот и лишений. Мужчину звали Василий Мирской, он был дядей Проси и Вани и пользовался большим авторитетом в семье.       —Дядя! – в унисон воскликнули девушка и мальчик, с облегчением увидев его.              Прося поняла, что теперь так просто отделаться ей не удасться. Она понурила голову и опустила глаза, чувствуя на себе гневный взгляд матери. Теперь ей предстояло выслушать нотации не только от неё, но и от дяди, который, несмотря на свою доброту, был весьма строг и требователен. Московское путешествие, начавшееся так радостно, внезапно омрачилось.              —Дядя, прости, что убежала, мне жаль, - пробормотала Прося, опустив голову еще ниже.       Ей было искренне стыдно за свое поведение, но одновременно с этим в душе зрело бунтарское чувство, не позволявшее ей полностью подчиниться строгим правилам и ограничениям. Василий не успел и слова вставить, как это за него сделала невестка, Анастасия Алексеевна, которая словно ждала этого момента, чтобы выплеснуть свое накопившееся недовольство.       —Вот горе-то какое! – воскликнула она, воздев руки к небу. – Девка на выданье, а ребячиться продолжает! Если с тобой что-то случится!… Что я потом людям скажу? Какой позор на всю семью! Ты же должна думать о своей репутации!       Дальше речь матери Прося не слушала. Она проходила через это постоянно, слышала эти упреки и наставления почти каждый день, но перестать гулять в одиночестве не могла. Москва манила ее своей красотой и тайнами, а строгие рамки, в которые ее пытались заключить, казались ей невыносимыми. По сравнению с другими барышнями, Прося не имела того воспитания, которое заставило бы родителей гордиться ею. Она не умела искусно вышивать, играть на гуслях или вести светские беседы. Девочка росла во время Смуты, в самом еë пекле, в тот период, когда жизнь висит на волоске, когда она не представляет никакой ценности, когда приходилось бороться за каждый кусок хлеба. Тогда не до церемоний и изящных манер.       В те страшные годы Прося научилась выживать, быть смелой и независимой. Она видела смерть и голод, слышала крики и стоны. Эти воспоминания навсегда остались в ее памяти, сформировав ее характер. Смута оставила неизгладимый отпечаток на всем поколении, и Прося не была исключением. Именно поэтому ей так трудно было приспособиться к мирной жизни, к тем условностям и правилам, которые казались ей такими нелепыми и бессмысленными.       Василий, видя, как побледнела Прося от материнских упреков, мягко положил руку ей на плечо.       —Настя, успокойся, – сказал он, обращаясь к невестке. – С ней ничего не случилось, слава Богу. А Прося и вправду виновата, не должна так поступать. Но сейчас не время для ссор. Мы приехали сюда не ругаться, а помолиться и причаститься.       Анастасия Алексеевна недовольно поджала губы, но спорить с Василием не стала. Она знала, что он пользуется большим уважением в семье и его слово имеет вес.       —Ладно, – процедила она сквозь зубы. – Но чтобы больше такого не повторялось. А ты, Прося, – обратилась она к дочери, – иди в храм и помолись как следует. И попроси прощения за свое непослушание.       Прося кивнула, не поднимая глаз. Она чувствовала себя униженной и оскорбленной, но понимала, что должна подчиниться. Она медленно направилась к Успенскому собору, стараясь сдержать слезы. Ей хотелось убежать, спрятаться от всех этих людей, от этих правил и условностей. Но она знала, что это невозможно. Она должна была играть свою роль, быть послушной дочерью и достойной невестой. И все же, в глубине души, она надеялась, что когда-нибудь ей удастся вырваться из этой золотой клетки и стать свободной. Надежда эта, как маленький уголек, тлела в ее сердце, согревая ее в самые трудные моменты. 1606 год. Нижний Новгород.       Городской рынок гудел привычно громко, не переставая поражать воображение любого путника обилием яств. Казалось, что после голодных лет все люди стремились поделиться своим счастьем – есть такую вкусную, красивую еду. Хотя на наш взгляд, ничего необычного на столах увидеть было нельзя: репа, коей там было больше всего, свекла, морковь, редис, молоко, пироги, горячий сбитень и много всего другого. Нижегородский рынок славился своими товарами всегда, ведь здесь собирались купцы как с южных, так и северных земель, и даже поговаривали, что иногда заезжали заморские гости. По крайней мере, так думала девочка, бегущая сейчас по улице вдоль рядов. Её бы любой сейчас принял за простую крестьянку, вот только выдавали маленькие ручки, не знавшие тяготы работы в поле, а также две дородных нянюшки, всюду следующие по пятам за нею.       —Просюшка, не беги же так! Сердце у нас не казённое!       —Детонька, мы уже умаялись, пожалей уж нас! Ноги отваливаются за тобой бегать!       Прося не особо обращала внимание на слова двух “наседок”, вечно идущих с ней. Она лишь проверяла, чтобы те не отстали, и в случае чего немного замедлялась. Визиты на рынок были довольно частыми для девочки. Мать раньше ходила с ней, но после рождения младшего брата Феди времени на это у неё становилось всё меньше и меньше. “И почему мама вечно отправляет со мной этих куриц? Они только мешают, жужжат без умолку, будто пчелы на пасеке,” – подумала Прося, в очередной раз заворачивая за угол. Скрыться в толпе для маленькой девочки было проще простого, поэтому она частенько сбегала куда-нибудь подальше от глаз назойливых нянек. Прося увидела вдалеке телегу с сеном, за которую поспешила скрыться. Здесь было тихо и пахло свежей травой, совсем не так, как в остальной части рынка.       —Ой, что творится, что твориться! Говорят, будто царевич Дмитрий жив! – воскликнул хриплый голос, донесшийся из-за телеги.       —Да, да! Верно говорят! Пора бы уже Шуйскому потесниться и уступить место истинному государю! Нечего ему на троне делать, самозванец!       —Враки! Дмитрий убит. У меня родич в Москве, так он сказывал, будто его в пушку посадили и отправили к ляхам, откуда он и пришёл, супостат. Враги они нам, ляхи эти.       —Так то был самозванец, настоящий Дмитрий ещё лет десять назад убит в Угличе, мне про то дядька сказывал, он тогда при Шуйском был, в помощниках. Все видел своими глазами.       Девочка слушала всё это, но не понимала и не хотела понимать, о каких таких самозванцах идёт речь. Ей больше нравилось рассматривать жучков, ползающих по сену, и представлять себя царевной, укрывающейся от злых врагов в волшебном лесу. Но уж лучше так, чем снова быть под присмотром все дни напролёт.       —А кто-то сказывает, будто в Арзамасе уже присягнули на верность царевичу, – продолжал один из голосов.       —Брешешь! Не может быть!       —Да нет, я тоже слышал. Воевода тамошний, Борис Доможиров, говорят, собирается на Нижний Новгород идти, чтобы народ к присяге привести.       —А ведь многие дворяне уехали в Астрахань с Шереметьевым! Кто же защищать город будет!? Некому нас защитить.       —Отстоим! А Димка Мирской на что? Он всем растолкует, как да что, да и воевода он знатный, смелый. С ним не пропадем.       При упоминании отца у девочки пропало желание слушать дальше. Тятя сейчас был далеко, и она слышала от мамы, будто он может не вернуться. Эта мысль наполняла её сердце тоской и страхом. Ей хотелось просто увидеть его, обнять и почувствовать себя в безопасности. Вдруг послышался топот шагов. Под телегу заглянул крестьянин, очевидно, хозяин. Он был одет в простую рубаху и лапти, а на лице его застыло выражение недовольства. —А ну, кыш отсюда, сорванцы! Чего тут прячетесь? Нечего моё сено топтать! – закричал он, размахивая руками.       Прося испуганно вскрикнула и выскочила из-под телеги. Она попыталась убежать, но споткнулась о корень и упала прямо в грязь.              Крестьянин нахмурился и хотел было продолжить ругаться, но вдруг заметил знакомые одежды девочки.       Прося поднялась на ноги и тут же узнала его. Это был Мина, крестьянин, служивший у них дома. Он приехал сюда издалека, говорят, с самого севера ещё года 4 назад, когда есть нечего было. Деревня его вымерла, поэтому он и двинулся на юг, в Нижний, авось тут хоть прокормиться можно. Тятя взял его к себе на службу конюхом. Тогда многие померли, работать некому было, а здесь - сильный малый, да здоровый, раз путь такой проделал. В общем, теперь живёт наш Мина под защитой воеводы и не жалуется. Правда, жадоба тот ещё, ужасно не любит делиться, что уж поделать. Прося и сама последнюю краюху хлеба под страхом смерти не отдаст: мама запрещает.       —Барышня, чего ж ты тут делаешь? Где ж Груня с Маней? Аль ты снова в бегах? – спросил Мина, нахмурив брови.       —Потеряла из виду. Ты б лучше вместо нравоучений помог найти их, – ответила Прося, скрестив руки на груди.       —Я б с радостью, да только сено лошадям везу в дом, не до того сейчас. А эти твои няньки сами тебя найдут, как пить дать. Не впервой небось.       —Так я тебе и поверила. А с Груней встретиться ты, стало быть, не хочешь? – лукаво улыбнулась Прося.       Мужчина почесал затылок, подумал, да и плюнул. Права детонька, права. Давно уж он к Груне неровно дышит, да вот только взаимности добиться пока не может. Всё стесняется, да боится отказа. Так отчего же ему не пойти к ней? Авось, сейчас созреет девка? Да и сено не убежит.       —Так уж и быть, давай, девонька, залезай. Помогу твоих куриц найти, да и с Груней глазком перекинусь, чего уж скрывать.       Прося радостно уселась на телегу и принялась рассматривать город. Народ только и твердил, что о татях, самозванцах, Шуйском да воеводе. Да разве ж это интересует ребёнка? Она лишь вертела своей маленькой головкой, пытаясь запомнить как можно больше нового. Мимо мелькали церкви, дома, люди. Все спешат кто-куда, озабоченные своими делами. Вот проехал богатый купец в расписной карете, за ним – телега с мешками, а вот и нищий, просящий милостыню. Жизнь кипела, бурлила, неслась вперёд.       Тут повозка остановилась. Мина натянул вожжи и спрыгнул на землю.       —Мина, что стряслось? – спросила Прося, с любопытством выглядывая из-под сена.       —Да вот, народ собрался. Говорят, что-то важное случилось. Пойду погляжу, да тебе гляну, не видать ли твоих нянек. Ты тут сиди, никуда не вылезай, – строго наказал Мина и скрылся в толпе.       Прося была бы не сама собой, если бы просто покорилась, поэтому быстрые ножки уже через пару минут бежали сквозь толпу к центру, поближе… В самое пекло. Она проныривала между спинами, протискивалась в узкие щели, не обращая внимания на недовольные возгласы и толчки. Любопытство пересиливало страх, и она стремилась узнать, что же там такое происходит.