2. таверна «н и ч е г о» в глубине ада [Астра/Дилюк, фоном Кэйа, Дулс]

      «О» в её мире значит «озорство».       Смётся во весь голос, да так, что все зубы можно пересчитать в округлившимся рте. Улыбается, щурится, как довольный жизнью ребёнок, что ещё не знает мира и не видел ножа, спрятанного в рукавах, ушитых судьбоносными звёздами.       Плетёт венки, вплетая самые красивые цветы с поляны в аккуратный цветочный хоровод, ляпаясь в цветочном соке, и маргаритки всегда откладывает в сторону, чтобы после, озвучив просьбу нагнуться, набросить на алую макушку цветочную корону и шкодливо убежать.       И гадать тихонько-тихонько, так, чтоб слышали только цветы, и только они могли ответить на наивные «любит? не любит?»       И чтоб только они видели, как краснеют острые скулы, и как дрожат влажные ресницы от таких искренних девичьих переживаний.       «Г» для неё значит «горнило».       Любит поля-леса, так, чтоб зелёная-зелёная трава щекотала босые ноги, чтоб щекотала руки и оголённую шею, стоит упасть к цветам и долго-долго смотреть в него, пытаясь понять, что ей напоминают облака. Представлять, как этим же когда-то маялся лорд Барбатос, тоже в кого-то влюблённый, может.       А после из раза в раз возвращался в Мондштадт, как возвращается и она. Возвращается к горячему горнилу, от которого даже на расстоянии пышет жар, и находит его.       Весь он — яркий, как солнце, внезапно взошедшее ночью; горячий, но не обжигающий. Она смотрит на него и хочет щуриться от того, как в груди щемит от его присутствия, а он только улыбается ей, улыбается-улыбается.       Вагнер смотрит на них, хмыкает украдкой, и в перезвоне молота и наковальни теряется невысказанное хмурое, но благосклонное «молодёжь, отвлекают тут». Прекрасно ведь всё понимает, в отличие от них.       А он обещает ей прогуляться с ней, — но только чуть-чуть, патрулировать ведь город надо, — сводить в булочную, или куда ей там надо, только дождётся, пока Вагнер закончит чинить меч.       А потом безошибочно закажет запомненный наизусть её любимый заказ, и погуляет не чуть-чуть.       А потом и до дома проводит.       А потом, а потом…       «Е» для неё это сплошная «ерунда».       Продолжает смеяться, но на полтона ниже, не так звонко, не так громко, точно нехотя, точно жизнь рассказала ей несмешной анекдот.       А она и рассказала. Подошла близко-близко, как лучшая подружка, и на ушко нашептала: а он ушёл, знаешь, а он ушёл.       И от тебя тоже.       И стало так дурно, так тошно от всего, что она тоже ушла, только от себя не смогла.       Девочка-перекати-поле, девочка-унесенное-ветром-семечко. Вроде давно должна была пустить корни — почва отнеслась к ней благосклонно, приняла её такую чужую-шальную-случайную, как родную дочь, позволила прорасти.       А она поддалась первому порыву ветра и улетела далеко-далеко, ни с кем не попрощавшись, только одной синеглазой птичке печальной оставив весточку, оставив письмо, вложив туда синюю астру и главную мысль: ты не виноват, это всё не из-за тебя.       Люблю тебя безмерно, но его больше.       Она теряется между гор, где ветер больше не может нести её вперёд, разбиваясь между скал. Подбирает её девочка-девчушка-путешественницей-в-безвременьи. Живая — только это секрет, ладно? — легенда, отчего-то отвлекшись от своих скитаний, сильно тоскуя по общению с людьми. Представляется странствующим поваром, и никто с ней не спорит, только на её кота странно косятся.       Она порой остаётся на ночь у странницы, у этого воплощения сахарной ваты, разлитой сгущёнки, болящих коренных зуб до ужасной рези. Глаза у неё фиолетовые-фиолетовые, красивые, как два аметиста, но ей больше подойдёт сравнение со спелыми-спелыми фиалковыми дынями, что сахарным соком остаются на языке, пачкая платье и делая руки липкими.       Странница любит объятия, и она тоже. При каждой случайной-неслучайной встрече они крепко обнимаются, хохочут, улыбаются, и она чувствует себя липкой. Неправильной отчего-то, соскучившейся по жару — не обжигающему, но согревающему. По солнцу соскучившейся. Но никто этого не поймёт, ведь вот оно — сияет, светит всем в равной степени, согревает.       А она хочет вернуть своё собственное, разбившееся и не позволяющее собрать себя по жгучим осколкам вновь.       «Ч» складывается для неё в «чернилы», которыми написано письмо.       Письмо, после которого мир весь переворчивается, после которого на крошечное мгновение хочется вновь почувствовать себя счастливой, наивной, любимой.       «И» становится одним единственным именем.       То самое, от которого ёкаёт всё внутри, сжимается, болит и зудит. Хочется вырезать его из себя, но становится так жалко, так жалко, что только плачется, только дрожащими руками письмо сжимается. Аккуратное, короткое, точно птичка в клюв взяла карандаш и на собственном пере написала:       вернулся       и всё остальное в мире кажется неважным.       Даже — простипростипрости — то, сколько сил потребовалось этой смелой птичке, чтобы написать эту коротенькую весточку, надеясь этим искупить свою бессмертную вину перед ними двумя. Хочет сделать хоть что-то хорошее-правильное-нужное. В судьбе он вписан не на роль второстепенного предателя — послужит он для великих целей, начав с малого.       Сама она не верит, что после смерти попадёт в Селестию и сможет переродиться бессмертной душой героя — не героиня она, не заслужила ни почестей, ни короткой строчки в истории. Всё это… для других, кто не она, не она.       Но и в вечные страдания не верит для себя. Что взять с неё, девочки-порыдашки, девочки-тронь-меня-и-я-расплачусь?       Что взять с неё, такой несуразной, угловато-острой, но в душе — мягкой, как мякоть прогнившей фиалковой дыни?       Едва ли устроят ей вечные страдания посмертно, не нужно, она сама себе их устраивает при жизни, позволяя всей нечисти из сказок, детских и забавных, поселиться в своей голове, и вырасти в пугающих и мрачных. Личный маленький ад в голове для той, у которой своего-то отродясь не было.       «Н» всегда значит «ничего».       Ничего у неё не осталось. В карманах шарится ладонями по пустоте, розовыми ноготками царапая ткань, и ищет не деньги, звякающие об её кольца на узловатых пальцах, но ищет немного тепла и, возможно, любви.       Помнит таверну, но не помнит названия. Смотрит на вывеску, а там пусто, пусто, н-и-ч-е-г-о. До самого закрытия мается, зайти не решаясь, боясь, что зайдёт, а там тоже.       Тоже ничего.       Обманули её, посмеялись над ней, такой глупой девочкой-у-которой-ничего-нет, девочкой-которую-жалко-даже-ей-самой.       А он, оказывается, действительно вернулся. И к ней словно вернулось самое ценное, что у неё было.       А Дилюк гладит её по волосам, — неловко, совершенно отвыкнув от нежности, — и говорит       ничегоничегопереживём.       И Астра верит каждому его слову.