5. золотое яйцо [Сонечка, Данила, упоминание Ярославы]

      Ей снился сон…       … в котором она оказалась там, где одна бесконечно одинокая, безмерно обиженная девочка однажды оставила всё своё прошлое. Среди вороха трижды перештопанных вещей, между сшитой из лоскутов игрушкой и подаренным непутёвым отцом снежным шаром, лежало золотое яйцо — маленькое, сияющее.       «Я вернусь», обещала девочка, меняя тонкую дублёнку на форменное пальто, «и у тебя будут свет и тепло.»       И пошагала прочь.       И так оно и осталось там лежать, затерянное среди воспоминаний, от которых их хозяйка мечтала и одновременно до ужаса боялась избавиться.       Время прошло, и она вернулась — лишь для того, чтобы укутать яйцо в дорогую ткань и перенести из тени на место, где свет отражался на золотой скорлупе. Заботливо обёрнутое, согретое, оно сияло немного ярче, но девушка не стала любоваться, спеша поскорее покинуть это место.       «Я вернусь», обещала девушка, меняя форменное пальто на безупречно белые меха, «и у тебя будет самая просторная клетка, какая только может существовать, и самые изысканные лакомства, которых можно пожелать. Я обещаю, когда ты вылупишься и расправишь крылья, никто ни за что не сможет заставить тебя охотиться для них».       И пошагала прочь.       И так оно и осталось там лежать, укутанное тканью, стоящей целое состояние, сверкающее на свету — но тем не менее остающееся в куче хлама, забытого и бесполезного, на который не взглянуть без слёз.       Шло время, но девочка не возвращалась.

***

      Ей снился сон…       … в котором эхом от стен отражались слова жалкого мальчика, которого она однажды, вырываясь из маленького искусственно созданного ада, за руку вытянула за собой.       Он был хилым и слишком мягкосердечным, пугливее, чем маленькая птичка; с его нерешительностью он не сделал бы и шага в сторону, если бы ему в лицо было направлено дуло ружья. Чертыхаясь и ругая его на чём свет стоит, она тогда выдернула его из дыма и отчитала, не стесняясь в выражениях, тайно проклиная секундную слабость; он, с его раздражающей, неловкой улыбкой, на её гневную тираду лишь сердечно поблагодарил, извинился и добавил.       «У Вас глаза красивые, золотые».       Ничего подобного: таких эпитетов удостоиться могла, пожалуй, лишь её старшая сестра, умеющая расположить к себе кого угодно. На ту взглянешь — и кажется, что тонешь в жидком золоте; по крайней мере, так говорили некоторые, не замечая её скептической ухмылки. А вот у неё… у неё глаза были жёлтыми, пугающими. И сравнивали её неизменно лишь с хищной птицей.       Она смотрела на золотое яйцо, не мигая, а в голове всё звенели слова мальчика, с которым она ни разу не разговаривала после.       «У Вас глаза красивые, золотые».       Глупости, пожалуй; странно это, пожалуй. И пожалуй, нет здесь даже никакой связи. Но кажется, что именно из-за них она не смогла бороться с непонятным чувством, заставившим её потянуться за яйцом, освобождая его из объятий мехов и тканей, и украдкой забрать себе.       Почему-то она абсолютно точно знала, что из таких вылупляются птицы. Красивые, быстрые, кровожадные хищные птицы, каких хотел бы заполучить себе любой охотник и любой ценитель красоты. О таких говорили, что они рождены всего для нескольких целей: чтобы охотиться, быть кому-то преданными и радовать глаз.       «Слишком много свободы вредно для них», говорили люди.       «Если архонтам было угодно подарить нам такую полезную возможность облегчить себе жизнь, то нет ничего зазорного в том, чтобы ей пользоваться», добавляли другие.       Но она, пряча яйцо за пазуху с заботой, доселе ей неведомой, знала, что не даст этой «возможностью» пользоваться никому.       Та девушка обещала вернуться — возможно, она сдержала бы обещание, как сделала в прошлый раз. Но прошло уже слишком много времени, и ждать дольше было нельзя.       «Опоздала», думала она, придерживая хрупкое яйцо с несравненной аккуратностью, «теперь я позабочусь об этом сама».       И взяла дело в свои руки, укрывая пока не появившегося птенца от всего мира с трепетом, с которым мать заботится о ребёнке. Чтобы не увидели его охотники, которые тут же пожелали бы забрать птицу, чтоб та служила им; чтобы не заметили его забияки, которые забавы ради захотели бы разбить его и сбежать, не думая дважды; чтобы не узнал о нём хлебнувший горя подросток, который восхитился бы и захотел бы, чтобы птица принадлежала только ему и послушно следовала каждому его слову.       Может быть, думалось ей, мои глаза всё же могут считаться золотыми, а не хищно-желтыми.       Тогда, думалось ей, почему бы мне не считать эту птицу способной существовать на свободе, а не рождённой жить ради других?       Глупости, пожалуй; странно это, пожалуй. И пожалуй, нет здесь даже никакой связи. Но в бредовом сне, казавшемся ей сейчас самым логичным на свете, эти слова для неё были полны смысла, и она пообещала себе: хоть из яйца и вылупится просто хищная птица, но пусть она сама решит, где парить, где охотиться — и охотиться ли вовсе.       И она… не будет одинока.

***

      Ей снился сон…       … в котором она, вернувшись домой, остановилась на пороге.       Золотое яйцо, которое она опекала с таким трепетом, лежало разбитым на полу; её добрый приятель, с которым прошли они огонь и воду, стоял рядом с молотком в руках.       «Я пытался повесить картину», извинялся он, «и когда забивал в стену гвоздь, не заметил, как столкнул его с соседней полки».       Она смотрела невидящим взглядом то на него, то на сверкающую скорлупу.       Он был против этой идеи с самого начала, она помнила. Верил, что птица, которая могла однажды появиться, действительно была создана, чтоб быть использованной. Считал, что это естественно и усилия оградить её от мира тщетны и глупы. По-доброму смеялся, когда ловил подругу в те неловкие моменты, когда она, вопреки собственным мыслям о том, насколько это ребячливо, вечерами бормотала рядом с подоконником свои мысли и истории и рассказывала сказки, чувствуя себя по-детски взволнованно, когда ей казалось, что яйцо начинало сиять ярче после этого.       Она замечала, как он, несмотря на весь свой скептицизм, иногда на него заглядывался; ей казалось, что его рука вот-вот потянется к нему, чтобы коснуться сияющей скорлупы. Иногда ей чудилось в его глазах желание взять его, полюбоваться им, присвоить его. Но это был бред, не так ли?       Возможно, её затея действительно была глупой…       … а возможно, не стоило другу ничего говорить.       «Ничего», промолвила она, «бывает».       «Прости меня», отвечал он, «но сильно не расстраивайся. Это всё равно была бы просто хищная птица».       Да, действительно. Нечего расстраиваться, не так ли? Жила так раньше, продолжит жить и сейчас.       Жёлтые глаза — это просто жёлтые глаза. А хищная птица — это просто хищная птица.

***

      Ей снился сон…       … после которого было ужасно неприятно просыпаться. Всё тело ломило, а веки отказывались размыкаться. С трудом приподнявшись на кровати и оперевшись на изголовье, она с тихим стоном потёрла голову, хмурясь, и проборматала.       — Приснится же бред…       — О, цветик, ты встала.       Данила подошёл к ней с улыбкой, которая не пропадала с его лица, кажется, никогда, и не тускнела даже в ответ на Сонечкино ворчание и угрюмость. Сейчас она тоже выглядела сурово. Он привык, что она была неласковой — она не видела причин это менять.       — Чувствуешь себя лучше?       — Наверное.       Соня неопределённо повела плечом. Голова всё ещё трещала, и отголоски недавней лихорадки давали о себе знать слабостью и лёгким ознобом. С задумчивым «хм» Данила кивнул на тумбочку, где стоял уже немного остывший чай.       — Выпей немного. Я тебе мармелада принесу.       — Ага.       Сейчас ей не хотелось ни чая, ни мармелада. Уставившись в потолок, она сомкнула руки на груди, силясь удержать глаза открытыми.       — Знаешь, мне такие глупости снились.       — Правда? — ответил он беззаботно, пожимая плечами. — Ну, знаешь, при температуре часто снится какой-то бред. У тебя, насколько помню, вообще постоянно такое при болезни. Ничего, вот вылечишься и будешь снова спать крепко и спокойно.       Он не стал расспрашивать её о подробностях. Подошёл поближе и приложил руку ко лбу, удовлетворённо кивнув.       — Уже и температуры, кстати, почти нет. Скоро совсем поправишься.       — Ага, — бесстрастно сказала она, отворачивая голову, стараясь увильнуть от его прикосновения.       — И хорошо, — добавил он. — Сейчас некогда болеть. Скоро в Натлан.       Соне не хотелось отвечать ему улыбкой, не хотелось что-то говорить. Её мысли сейчас были заняты не этим, совсем не этим; но он, не замечая этого, продолжил.       — Я очень рассчитываю на тебя, — его улыбка стала теплее, он провёл рукой по её ладони. Соня в ответ просто приподняла бровь. — Ты знаешь, я так ценю, что мы всегда рядом на поле боя. Если бы не ты, я бы давно уже…       — Да прекрати ты уже, — проворчала она, хмурясь, но руки не отняла. Данила лишь рассмеялся.       — Да-да, прости, ты не любишь этой размазни, — извинился он. — Скажи, если вдруг придётся, если я попрошу… ты ведь меня прикроешь? Как всегда?       Последние слова звучали вкрадчиво. Соня никогда не ответила бы на них «нет». Какой бы грубой она ни казалась, как бы от него ни отмахивалась, ей было прекрасно известно, что несмотря на это, стоит Даниле оказаться в опасности — и она перегрызёт глотку любому.       Данила тоже об этом знал. Потому её молчание его ничуть не потревожило. Он лишь улыбнулся.       — Схожу за мармеладом.       Он скрылся. Соня с усилием повернула голову к окну. В стекле было трудно уловить отражение. Разобрать ей удалось лишь два размытых жёлтых пятна — очевидно, её глаза. Яркие… совсем как у хищной птицы.