4. обитель за краем моря [Хотис]

      Море волнуется раз.       За бортом бушует шторм в море, что не успокаивается уже несколько часов подряд, но никого из экипажа это давно не волнует. Куда важнее — снисходительные смешки, откупоренные бочки с вином и разлитый ром. Сегодня — можно, сегодня — тот самый особый день, даже если сами причастны к поводу едва-едва.       Сегодня можно, ведь их Розмари, эта негодяйка, опрокинувшая не одного нерадивого жениха за борт, родила ребёнка — здорового, крепкого, непривычно-тихого, но ребёнка. Немного свела с ума всех на корабле, немного — заставил поседеть каждого, кому не посчастливилось оставаться с ней на корабле, пока остальные сходили на сушу.       Розмари, эта бравая разбойница, эта покорительница штормов, охумутавшая капитанского сына, родила дочку, и более ничего не тревожило её в этот вечер — ни гроза, ни волнующееся море, ни распоясавшаяся команда, отмечавшая пополнение в капитанской семье; к Тысяче Чертей прибавился ещё один чертёнок.       Розмари улыбается, щурится чуть слезящимися глазами. Её дочь, её совершенно маленькая, по сравнению с необъятным морем, что покорится ей вскоре, дочь, лежит у неё на руках, завёрнутая в голубое одеяльце.       В той, что, казалось, нежности и за всю жизнь не сыскать, оказывается её столько, что выплёскивается за край; Розмари не может не улыбаться, когда её стёртые пальцы неловко хватает крошечная малютка своими, по-младенчески нежными, ещё не запятнанными тяжёлым трудом и морской солью; Розмари не может не тихо-тихо, точно это её секрет, смеяться, прижимаясь обветренными губами к влажному лбу.       — Моё сокровище, — шепчет Розмари, убаюкивая дочь, — мой клад. Все моря подчинятся тебе, а корабль станет твоим и только твоим обителем. А пока спи спокойно, драгоценная моя, я буду сторожить твой сон, пока не сможешь своими собственными руками поднять флаг.       Шторм продолжает бушевать до следующего заката.       Море волнуется два.       Хотис с самого детства научилась залазить в воронье гнездо; чтоб повыше было и поспокойнее. Из-за её привычки лазить туда, куда не стоит, старые пираты, как бы не отнекивались, всё же проводили проверку — крепка ли верёвка, устойчив ли трап. Никогда не ругали, только смеялись с неё, такой мелкой — всем едва ли по локоть в свои гордые семь, — и упрямой. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не утонуло.       В вороньем гнезде и высоко, и тихо, если не считать старого боцмана, что давненько взял на себя обязанности смотрового. Говорит — хочет на старость лет полюбоваться тихим морем свысока, а молодняк кто-нибудь да без него погоняет.       — Опять сбежала от работы, а? — усмехается боцман, едва заметив её синюю макушку. — Папка твой ругаться будет, что я тебя прикрываю. Кто не работает, между прочим, тот и не ест.       Хотис подтягивается, оказываясь полностью на смотровой площадке. Мотает головой, сбрасывая свободные пряди с лица, и ничего не отвечает — не нужно, всё равно её снова прикроют. И работает она, работает — и палубу драит со всеми, и с готовкой помогает, и уже стреляет по пролетающим мимо чайкам из мушкета. Ждёт, когда возьмут её с собой, дадут взять на абордаж.       Старый боцман тоже знает, что она — дочь своих родителей, внучка своего деда, потому ругается каждый раз невсерьёз. Только насмешливо тянется потрепать её по волосам — Хотис своенравно уклоняется, даже так чувствуя, как мозолистые пальцы пахнут табаком. А он из вредности всё равно дотягивается — весело же, капитанскую внучку-то злить.       Хотис хмыкает, отворачивается и чувствует, как на плече заворочался крысёныш. Ей говорили избавиться от него, а она имя дала и дрессировала, чтоб никуда не делся, пока она лезет в воронье гнездо или тренируется на шпагах с матросами. Те поначалу все поддаются, но, получив пару раз по пальцам, воспринимают её всерьёз. Пиратской крови в ней больше, чем чего либо ещё.       Пит гнездится у неё на руках, устраивается поудобнее, а сама она сидит, ноги вниз свесив. Старый боцман чуть брезгует, но продолжает расслабленно курить папиросу. Чем бы дитя не тешилось.       Хотис — неразговорчивая; язык у неё неловкий, никак не справляющийся с шипящими звуками. Сразу заплетается, отказывается поддаваться; среди моряков некому с ней заниматься, а она сама лишний раз и не лезет. Только в этот раз спрашивает отчего-то:       — Расскажи мне про мать.       — Про мамку, гришь, твою рассказать, — бездумно повторяет боцман, затягиваясь, — а чего рассказывать-то? Ну, славная деваха была, Розмари-то, кого угодно могла перепить, вот так. Жалко её, конечно, но сама понимаешь, как бывает, наши редко долго живут, вот и она не прожила.       Хотис не смотрит на него, только ниже опускает голову, почёсывая за ушком присмиревшего Пита. О своей матери ей известно только имя и то, что после родов она подхватила какую-то хворь и так и умерла — не смогли ей ни помочь, ни вовремя пришвартоваться у берега.       Хочется чего-то… большего. Чего-то сокровенного, что можно было бы положить в свой пустой сундук в душе и закрыть на тридцать три замка и никому не показывать. Потому что это были бы её личные воспоминания о матери.       Но никто ничего не говорит, потому что не принято это — сопли на корабле разводить. Даже отец — и тот лишний раз не говорит о матери.       Она уже собирается всё-таки спускаться к работе — ей ещё помогать готовить обед, наконец-то будет не только рыбу чистить. Отец с дедом ограбили судно богатенького торговца и хорошо поживились его добром. Сегодня пир без особого повода.       Пит забирается ей на плечо, хорошо выдрессированный, а Хотис уже чувствует под ногами тугую верёвку трапа, когда штурман украдкой бросает ей в спину:       — Глаза у тебя мамкины, Хо. Смотрю на тебя, и её в молодости вспоминаю. Далеко ты пойдёшь, как она и хотела.       Море волнуется три.       Все звали её капитанской внучкой, и никогда — капитанской дочкой.       Дед её, капитан корабля, что всегда и всем был известен как «Тысяча чертей», строгий донельзя, совершенно не ласковый человек, не семейный — даже по пиратским меркам.       Порой Хотис слышала, как о нём перешёптываются. Говорили о том, как двух провинившихся он высадил на острове и двух остальных заставил живьём закапывать за то, что те посмели за спиной у команды взять себе часть добытого. Говорили о том, как брал он пленных, и каждого из них истязал, точно упивался кровью. Команда его не любила, но не рисковала даже взгляда поднять, а только завидев Хотис — сразу умолкали, точно боялись чего-то.       О нём так часто говорили, что и для самой Хотис дед стал не родной кровью, что не сможет смыть даже солёная вода, а живой легендой.       Легендой, взявшей на абордаж пятьдесят три судна. Легендой, держащей в страхе все моря уже больше тридцати лет. Легендой, с которой ни одно другое судно добровольно не рискует связываться.       И корабль его, флагманский исполин, рассекающий волны, вооружённый от носа до самой кормы, для всех стал предвестником беды — даже для самого экипажа.       Даже для собственной семьи.       Хотис помнит, как отец учил держать её меч в своих руках. Тяжёлый для детских рук, но для упрямой Хотис не было ничего, что могло уберечь её от мечты пойти по стопам родителей, по стопам деда. Отец не отговаривал её, но и не поощрял — лишь исполнял детскую прихоть.       Показывал, как заботиться о стали, чтобы она стала её самым надёжным напарником в самый опасный момент; показывал, как разбирать и чистить мушкет, чтобы каждая пуля попадала ровно в цель.       Сейчас её руки крепче — не дрогнут, не выронят из своей стальной хватки ни меч, ни мушкет. Заточенное лезвие со свистом рассекает воздух, когда Хотис резко взмахивает им, наставив на захохотавшего деда. Беспощадная гроза качает судно, бьёт по застывшему в безразличии лицу крупными каплями, так и не сумев стереть её веру в свою правоту.       — Меняю твою жизнь на корабль. Выиграю — заберу его, проиграю — можешь мою голову закинуть на мачту потехи ради.       В голосе ни намёка на сомнения, лишь закалённая в огне уверенность; спина её прямая, несгибаемая, как самая прочная мачта. Предав своего отца морской пене с лёгкой руки деда, утратила всякую жалость. Выросшая в море и суши не видавшая, всё же едва похожа на воду — не заставляет её волноваться ни насмешка в сторону её слов, ни осознание, что то может быть последним её днём.       Но живая легенда, спрятав насмешку в густой бороде, обнажает свою саблю в ответ:       — Показывай, что умеешь, крысёныш.       Море волнуется четыре.       Море — беззаботный штиль; облака ложатся на водную гладь ровным слоем. Пит ворочается на плече, пока Хотис бездумно смотрит на тонкую линию между небом и морем, сидя на краю борта, свесив ноги вниз — ближе к личной бездне.       Внутри — ничего, кроме безразличия; даже ярости не осталось. Возможно, в ней слишком много алкоголя — больше нечем было глушить боль, пока ей обрабатывали рану.       — А дальше-то что, а?       К ней подходит старый боцман; совсем седой уже, обменявший угольно-чёрную копну волос на серебро, но всё ещё на борту, всё ещё извечно оказывающийся рядом, извечно позволяющий ей всё, пока остальные только присматриваются к ней и решают, что дальше-то делать.       Хотис с горла отпивает ром. Руки ещё слабые, деревянные совсем. Немного бьёт дрожь из-за боли, продолжающей пульсировать во всём теле. Своим левым глазом она видеть больше не будет — никакой врач ей не нужен, чтоб понять это. Хочется живьём содрать с себя лицо, чтобы избавиться от непрекращающегося зуда, но она терпит, даже лишний раз не трогает туго затянутый бинт на половине лица.       Между пальцами, что бездумно вертят побрякушку, блестит голубой Глаз Бога. Благословение богов, в которых она не верит. Благословение богов, что ей не нужно.       Всё, что ей нужна, это верная команда.       — Курс на начальную цель, — хрипло, ещё тихо, но уже приказным тоном отвечает Хотис, пусть ещё не ставшая капитаном в глазах других, но изначально рождённая ради этого, — древним сокровищам первых пиратов. Всё, кроме этого — за борт, как и тех, кто не последует за мной до конца.       И пусть не все с легкостью пойдут за ней, приняв перемены, но решившиеся — окажутся самыми верными и преданными товарищами.       Хотис никогда не была капитанской дочкой, но сама стала капитаном.