9. самоисполняющееся пророчество [Ярослава, Калина]

      Сидя тёмной ночью у окна, Ярослава не сводила глаз с поля.       В деревне, куда они переехали, было неплохо. Пожалуй, даже хорошо.       Принимать их здесь, правда, поначалу не хотели. Смотрели кто с сомнением, кто со страхом — Ярославе пришлось унижаться, едва не умолять, приговаривая, что согласна на любую работу, а старики качали головой, тихо сокрушаясь и бормоча себе под нос.       «Пророчество… пророчество… пророчество…»       Смутный шум у Ярославы в ушах. Она смотрела на них отчаянно, вопрошая, о чём шла речь, пока они перешёптывались и хмурили брови, а про себя думала: почему вы продолжаете лепетать какой-то вздор? У меня сестра юна и слаба, разве вы не видите? Разве вы этого не видите?       — Пророчество, — заговорил тогда наконец седой старик, разъясняя, со знающим видом потирая бородку, — предрекало нам несчастья, коли явятся нам золото да уголь без гроша да сложим мы их в карманы.       Что это за бред и что он вообще значит?       Какие карманы, какие несчастья?       Золото, уголь, околесица.       Слова, кем-то когда-то брошенные, должно быть, в приступе лихорадки, и по несчастью принятые местными за истину, её волновали мало. У неё сгорел дом, и её мысли были заняты вещами куда более серьёзными. Мрачный вид дряхлого мужчины, с суровым видом рассуждающего вслух, не вызывал ничего, кроме желания горько рассмеяться ему в лицо и спросить: вот это вы считаете достойным основанием сказать нам «нет», вот это вы считаете настоящими проблемами?       Если вам не о чем порассуждать на досуге, так порассуждайте о том, что делать двум сиротам, оставшимся на улице зимой без гроша в кармане.       Безумный старик в тот вечер бросал им, уставшим, отчаянным и оставшимся без крова, случайные слова, нарекая их пророческими, связывая их непостижимым образом — путём размышлений, доступных, стало быть, лишь помешанным — с Ярославой и Соней. Выслушивая нелепые рассуждения, она, в промокших насквозь старых сапогах, с покрасневшими на морозе пальцами, хотела лишь огрызнуться, но не позволила себе. Могла только неверяще качать головой в ответ на то, как какой-то безумец был готов наречь их — абсолютно беспомощных и, что греха таить, совершенно жалких — потенциальной причиной несчастий, которые в будущем выпадут на долю деревни. Ей пришлось бросить на младшую сестру многозначительный взгляд, дабы та помалкивала и не усугубляла ситуацию — знала ведь её вздорный нрав. Сонечка лишь чихала в кулак, продрогшая на морозе, и смотрела на всех зло, исподлобья. Ярослава изнывала от собственного бессилия.       Но люди здесь были добрые — добрее, чем она ожидала. Посмотрели на них сочувствующе, покачали головой раздосадованно — и сказали: «Глупости это всё, пророчества эти ваши: да и кто бы взял в толк, о чём в них речь? Разве будет нам благо, оставь мы их на морозе? Поглядите на них — несчастные.»       Несчастные.       Несчастные, обездоленные, сиротки, погорельцы — Яра уже привыкла: какими только жалкими словами их не успели окрестить, одно унизительнее другого.       Она смирилась бы с любым до тех пор, пока ей предоставляли возможность заработать на кусок хлеба.       Так их и приняли. Ярослава, разгорячённая невообразимо, к тому моменту готова была уже рассыпаться тысячей проклятий, но вместо этого рассыпалась тысячей благодарностей — подарила им почти подлинную улыбку и почти искреннюю слезу, клятвенно заверив, что работать будет, себя не щадя.       Соня тогда вновь готова была вспылить, глядя, как соловьём заливается сестра, но смолчала — понимала: ситуация не та, чтобы давать волю гордости, хоть её в ней и было за двоих.       Им выделили дом на самой окраине, с видом из окна на простирающееся вдаль поле, покрытое снегом, с чернеющим по центру таинственным столбом. На это самое поле им строго-настрого наказали не ходить. Впрочем, чёрный столб всё ещё приковывал к себе её взгляд, стоило Ярославе задержаться у стекла. Высокий. Кажется, резной — хоть и не разобрать, что из него высечено. Почти зловещий, хорошо заметный даже издалека.       Ещё более зловещей обстановку делала царящая вокруг тишина. Люди на этом краю улицы были гостями редкими — не жили, не гуляли. Оно и ведомо: доброта добротой, а с высшими силами заигрывать не стоит. Ярослава видела, что даже молодёжь, как бы ни хорохорилась, пророчества всё же суеверно побаивалась, как бы вздорно оно ни звучало — обращались с ними опасливо, разговаривали робко, смотрели порой настороженно. Даже соседей у Ярославы с Соней не было — жили они в последнем доме, а следующий жилой был через четыре двора.       Были, впрочем, среди общей боязливости и исключения — как, например, бойкая девушка со светлой косой и её подруга, принявшие их с распростёртыми объятиями с первого же дня.       — Вы не серчайте, — с усмешкой взмахивала рукой Калина Соловьёва, — у нас тут, как бывает, много значения этому придают, но это ничего. Обживётесь да они привыкнут. Никто потом и не вспомнит.       У Калины Соловьёвой были красные сапожки и красивые бусы; говорила она громко, улыбалась ярко, вела себя лихо и беззастенчиво — задорная и уверенная, она была местной любимицей. Её подруга, Валерия — кажется, Друбецкая; Ярослава старалась запоминать фамилии — была посмирнее, но не менее дружелюбной.       Ярослава друзей не искала и к подобному радушию не привыкла, но отвергать посчитала глупостью — и так у неё почти появились первые подруги.       Калина была, пожалуй, даже слишком доброжелательной: охотно посвящала Яру в местные традиции и быт, могла нежданно-негаданно нагрянуть с визитом и так и норовила утянуть её куда-то за собой.       — Ты совсем не умеешь отдыхать, Ясенька, душенька.       Ясенька.       Яра кривилась, слыша это прозвище — для неё Ясенька умерла вместе с их безвольной матерью — но с Калиной ни разу не огрызалась: та ведь не со зла, со всеми же так общалась. Потому она лишь устало улыбалась.       — А кто же тогда работать будет?       Ответ вертелся на языке, непрошеный и неприятный — Сонечка тоже может. Ярослава предпочитала это игнорировать — ей бы не хотелось, чтобы сестре пришлось.       Калина лишь раздосадованно вздыхала, тут же продолжая щебетать на какую-то другую тему.       Ярослава, что греха таить, уставала — едва спала, ела, как синичка, но не роптала. Ведь в доме её всегда ждала сестра, ради которой это всё и делалось — которой, как она надеялась, в жизни повезёт чуть больше.       В один из предпраздничных вечеров, правда, Калине удалось-таки, несмотря на отговорки Яры, затащить её к себе в дом и заставить забыть на время о заботах и настигших их несчастьях.       — Всё, что нагадано в эту ночь, — говорила она деловито, с хитрым блеском в глазах, — обязательно сбывается.       Валерия сидела рядом, подперев щёку рукой с нечитаемой улыбкой — кто знает, что за ней скрывалось: заинтересованность, умилённая снисходительность или просто хорошее настроение. Ярослава стояла у окна, задумчивая.       — Ну вот, ты снова молчишь и смотришь загадочно вдаль, — фыркнула Калина, и тогда Ярослава медленно повернула к ней голову, слабо улыбнувшись.       — Не сердись, не очень я верю в это всё — в моей родной деревне мы таким не занимались. К тому же, мне и гадание не нужно, чтобы сказать, кто из вас за кого замуж выйдет.       — Пф, — закатила глаза Калина — чуть более озорно, чем ей бы хотелось, — а вот кто знает! Высшим силам всяко больше известно, чем тебе — так чего бы и не проверить?       Ярослава лишь вздохнула, покачав головой, и неохотно присоединилась к ним за столом, с едва заметной тенью заинтересованности слушая щебетание Калины и пока не принимая непосредственного участия в гаданиях, где всё шло достаточно предсказуемо.       Впрочем, когда речь зашла о каком-то «опасном» гадании на суженого с зеркалами, Ярослава была вынуждена включиться.       — Это вздор, — бормотала она неохотно, пока Калина с горящими глазами упрашивала её.       — Ну Ясенька, милая! Раз уж всё равно не веришь и даже не боишься, так чего бы и не попробовать? Считай это твоим мне подарком.       Её уговаривали долго — взяли натиском, а не убедительностью; порядком уставшая от причитаний Ярослава в итоге сдалась и согласилась, заслужив от Калины одобряющий смешок и краткое объятие.       — Отлично! Сейчас всё объясню.       Ярослава почувствовала некоторые сомнения уже в тот момент, когда речь зашла о свечах — не то чтобы она призналась бы, конечно, но огня она панически боялась — но слов обратно брать не стала и после недолгих приготовлений с обречённым вздохом проследовала в тёмную комнату с двумя зеркалами.       Два зеркала, две свечи и одна Ярослава — достаточно нервная, бросающая странные взгляды на пляшущие огоньки и силясь не представлять, как они разрастаются и пламя пожирает и дом, и её вместе с ним. Тряхнув головой, она взглянула в зеркала — в то, что Калина назвала «коридором».       Глупости.       И пустота.       Она вглядывалась туда несколько минут с совершенно невпечатлённым видом, мыслями будучи где-то далеко — в рассуждениях о Сонечке и о том, что бы завтра сообразить на ужин, чтобы деньги остались и после — и наконец устала.       Собралась вздохнуть и выйти из комнаты, осторожно намекнуть Калине, что всё это — глупости несусветные, но тут в зеркале что-то промелькнуло, и она обмерла.              Ха-ха…       Тень ли, человек ли — волосы тёмные, в нынешнем свете кажущиеся чернее ночи, глаза — с прищуром хитрым, хищным, улыбка странная и туман вокруг черный-черный; будто и по комнате расплылся.       Ярослава закусила губу — нельзя ведь бояться, вроде, верно? — руки сжала до того, что ногти впились в ладонь, и отшатнулась, едва не столкнув свечи.       Ха-ха…       Туман — чёрный-пречёрный, смех всё ближе и ближе; руки тянутся, тянутся — чьи? — и тогда…       — Чур меня!       Ярослава сама не заметила, когда успела схватиться за полотно и накинуть на одно из зеркал — и туман, казалось, исчез: вместе с пламенем свечей.       Она выдохнула.       Сердце билось так, как даже во время пожара в их родном доме, кажется, не билось; она взглянула на свои руки, лишь чтобы обнаружить, что они ужасно дрожат, и тогда бросилась стремглав из комнаты, не оглядываясь.       Калина и Валерия запомнили её бледной, как полотно — словно совершенно вся кровь от её лица, и без того бледного, отхлынула; не сказав ни слова, Ярослава умылась холодной водой и, кивнув на прощание — они поймут, почему не говорит, сами ведь наказывали не разговаривать, если всё получится — покинула дом.       Глупости, глупости, глупости.       Она старалась не вспоминать об этом более.       И справедливости ради, ей удалось. Один-единственный вечер оказался легко вытеснен из памяти повседневными заботами, которых, казалось, становилось всё больше и больше.       Дни и недели сменяли друг друга — некоторое время прошло с того гадания. Ярослава, заработавшаяся, помрачневшая, постепенно обнаруживала себя охваченной отчаянием.       У них с Соней был ветхий дом с видом на белое поле. Ветхий дом — и более ничего.       Сколько бы Ярослава ни трудилась, положение лучше не становилось — пусть даже Сонечка старалась помогать.       Игорь, молодой парень из деревни, казалось, немного смущался, когда приходилось общаться с Ярой — но едва успевший загореться луч надежды погас так скоро, как и появился: едва ли он мог предложить ей что-то, кроме наивной преданности да тоскливых взглядов.       Ярослава не любила безысходности, но медленно и верно в неё погружалась. Она не плакала, в десятый-двадцатый раз штопая старую рубаху — но мысль о том, что из этой ямы она не то что сама не выберется, так и Соню вытянуть не сможет, всё ещё тупой болью и страхом отдавалась на задворках сознания.       И неужели вся жизнь так пройдёт?       Калина — отдушина, пусть и незначительная; видеться им удавалось редко, но той всегда было, что рассказать.       Она, силясь кое-как поднять подруге, которой теперь считала Яру, настроение, продолжала знакомить её с местными сказаниями да обычаями.       — А вот это, — говорила она в один из вечеров, лениво показывая ей старую деревянную фигурку, если и имевшую раньше какую-то силу, теперь безнадёжно её утерявшую, — дома случайно откопала. Сожгу потом.       — И кто это?       — Да кто его разберёт, — посмеивалась она, — то ли божество, то ли нечисть какая. Я даже имени его не знаю. Здесь о нём говорить не принято — уже лет пятьдесят не поклоняются, а может, и того более.       — Почему же?       — Последствия, — жала плечами Калина. — Раньше, говорят, к нему обращались, прося о богатстве, успехе и благополучии. И даже получали. Но цена за это была слишком высокая — брал в ответ в несколько раз больше, чем люди просили, и в итоге, когда беды стали обрушаться на деревню одна за другой, подношения делать перестали.       Ярослава хмурилась.       — Глупости. Всем известно — даже если и попадётся какая нечисть злая, её, если она с людьми связана, наоборот, задабривать надо.       — Может, у вас так и было, а тут вот так случилось, — невозмутимо отвечала Калина, скучающе вертя деревяшку в руках. — Везде оно по-разному, понимаешь. Да и это всё-таки россказни, которые я от бабки да прабабки слышала, а там кто знает, что на самом деле. Но всё же видишь? Даже деревня с каждым годом дальше отсюда двигается. Говорят, даже на поле это лучше не ступать.       Ярослава поджала губы. Ступать туда опасно, а их прямо по соседству поселили. Чудненько.       — Можно посмотреть?       Калина изогнула бровь, но тут же понимающе хмыкнула, заметив, что взгляд подруги упал на фигурку в её руках — тут же передала её Ярославе.       — Не боитесь дома такую держать, раз она такая уж опасная?       — Ха, — усмехнулась Калина, — не беспокойся, уж это-то старьё точно несчастий не принесёт.       Ярослава задумчиво провела пальцем по грубо обработанному дереву, вглядываясь в неосторожно высеченные, но даже так узнаваемые черты: хитрый прищур, вырезанная ухмылка, сложенные руки. Что-то в ней похолодело.       — Напоминает немного…       — Кого?       Ярослава тут же осеклась, осознав, что задумавшись, стала говорить более необходимого. Натянуто улыбнулась.       — Никого, обозналась. В родной деревне знакомый был, но сейчас вгляделась — разные совсем.       — А, — беззаботно рассмеялась Калина, — понятно. А то напугала уже.       — Нет-нет, что ты, глупости.       В тот вечер Калина провела с ней ещё немного времени, беседуя о том о сём, отвечая на вопросы и делясь историями из жизни. Когда уходила, прежде, чем закрыть дверь, усмехнулась.       — Но ты смотри, красна девица, помни, что я тебе рассказала. На поле лучше не ходи.       — Разумеется. Добрых снов, Калина.       — И тебе того же.       Услышанное единожды и давно позабытое потустороннее «ха-ха» эхом отдавалось у неё в голове.       И после всё, казалось, шло своим чередом: Ярослава работала, чтобы обеспечить сестру, трудилась, чтобы прокормить их обеих, и мысленно просила все существующие и несуществующие силы о том, чтобы Соне повезло в жизни чуть больше.       Но пока что эти силы не были к ним благосклонны.       Ночи проходили одинаково — с Соней, тихо сопящей, и Ярославой, сидящей у окна и вглядывающейся в поле, не в силах уснуть.       Ей было холодно, и она была не совсем сыта, пусть и не голодна совсем. Ночами всепоглощающая безысходность накрывала её пуще прежнего: всё вокруг начинало казаться бессмысленным и безнадёжным. Ярослава, кажется, ещё не попробовала огненной воды исключительно из-за того, что чувствовала себя в ответе за Соню.       С каждым днём она задерживалась у окна всё дольше, а чернеющий столб — стало быть, идол, или что это могло быть? — тянул её к себе всё сильнее.       Она помнила, что говорили деревенские и о чём напоминала Калина.              Даже деревня с каждым годом от того места движется всё дальше. Цена слишком высока.       Но достаток и благополучие в её ушах звенели куда громче.       В очередную ночь, когда Соня, вновь немного простудившаяся, легла спать, Ярослава чувствовала себя неспокойно и особенно неусидчиво; словно чему-то предназначено было произойти.       Она даже не могла спокойно сидеть у окна: тихо шагала из стороны в сторону, чувствуя растущую тревогу, но взглядом то и дело возвращалась к виднеющемуся в отдалении столбу.       …о богатстве, успехе и благополучии… и даже получали…       «Цена высока». Высока — это сколько?       Оставаться на одном месте Ярославе не удавалось совсем.       …о богатстве, успехе и благополучии.       Она так устала.       Высока — это та, которую ты не готов отдать. Но цена всегда обсуждается заранее, разве нет?..       Это всё глупости, глупости, вздор!       Ярослава терзалась. И отчего ей сегодня так неспокойно?       Поле белое-белое, а возле столба словно туман — чёрный-чёрный.       Глупости.       Ярослава бросила взгляд на Соню. Та мирно спала.       Она колебалась всего минуту, прежде чем решиться и наконец поддаться этому невидимому зову, накидывая на себя старый плащ.       Что вообще может случиться, если она просто пойдёт посмотреть? Это всего лишь поле.       Одним глазком.       Слова о пророчестве и золоте да угле без гроша, как водится, давно ей были позабыты.       Зато всеми остальными вскоре вспомнились.