10. не оборачивайся [Лаки]

      На потолке элементальной пылью рассыпается звездное небо; мягкая бирюза оттеняет мрак, чуть слепя слезящиеся глаза. Анемо бабочки кружатся по небольшому фургончику, оседая на её пальцах и острых коленках, словно в мнимом утешении.       Лаки лично украшала фургончик изнутри; тратилась на милые безделушки, чтобы сгладить неуютную пустоту, тратилась на краску, рисуя бирюзово-розовые звёздочки на стенах и потолке, старательно выводя каждую линию, аккуратно закрашивая каждый уголок. Старалась, правда старалась — даже не в попытках кому-то что-то доказать, а просто для себя и своей мелочной души. Хотела порадовать себя, порадовать взгляд, сделать своё пребывание вне сцены чуть терпимее, чуть приятнее.       Сейчас эти звёздочки переливаются в мерцающей элементальной пыли, совсем-совсем как настоящие, и Лаки чувствует себя лучше. Даже если поссорилась с главным фокусником в труппе, даже если на неё снова смотрят косо, даже если её снова сделали виноватой во всём — у неё есть карманные звёзды, есть податливый ветер меж пальцев, и, самое главное, она сама у себя тоже есть. Пусть ей хочется больше, — Архонты, как же сильно она хочет большего, — но она решает не капризничать. Ей воздастся, все увидят — ей ещё как воздастся. В тройном размере.       Лаки откидывается головой на свою кровать, оставаясь сидеть на полу в своём костюме для выступлений — жвачно-розовый костюм чуть помялся, а расшитая накидка осталась валяться где-то у порога.       Лаки-Лаки-Лаки. Хорошее имя для неудачницы. Порой ей интересно, почему её назвали именно так — а после бросили, оставив лишь короткую записку с незамысловатым именем и звенящей пустотой за душой.       Лаки никогда не оборачивается на своё прошлое — его попросту нет.       Маленькая, несуразная, выглящая как само воплощение слова «цирк», смотрится как нигде лучше на цирковом манеже. В жизни — пройдёшь мимо и не заметишь; здесь, под светом софит — взгляда не отвести.       В её руках бумажные птицы обретают собственную жизнь, бирюзовым шлейфом тянущуюся за ними высоко над головами зрителей; люди приходят на выступление ради её шоу, и Лаки даёт им самое запоминающееся шоу в их жизни.       Лаки четырнадцать, и Лаки — маленькая, несуразная и вредная девица, которая вечно ругается со всеми в труппе. Лаки четырнадцать, и она звезда каждого выступления, даже если должна быть на подхвате, должна быть безликой ассистенткой. Лаки четырнадцать, но она быстро научилась понимать, то людям от неё нужно — им нужно развлечение, и она не умеет ничего, кроме этого, так что рада угождать из раза в раз.       Лаки четырнадцать, и она всё делает на потеху публики; чем больше её любит народ, тем больше тень из зависти и ненависти остальной труппы. Чем больше ей приносят цветов, ложащихся мягкими лепестками в руки, тем острее становятся взгляды ей в спину.       Лаки четырнадцать, и она ни о чём не сожалеет, пока её любят, пока на неё обращают внимание — хоть как-то, хоть где-то.       Покидая манеж, скрываясь от взглядов зрителей и софит, ныряя вновь во мрак, Лаки уговаривает себя не оборачиваться на свет — даже мельком.       — Ты же фокусница из цирка Даффи?       Лаки смотрит на Лини и чувствует себя странно.       Лини чуть старше её — не сильно, но ощутимо. Смотреть на него — всё равно, что смотреть в кривое зеркало, и искажённое отражение из них двоих именно она. Кривое, несуразное, вызывающее лишь смех отражение.       — Ага. А ты, говорят, на улицах фокусы показываешь.       Лини кивает ей и чуть улыбается — все они, круглые сироты, выросшие на улицах, так как он улыбается — улыбка совсем до глаз не доходит, и веет холодом, несмотря на дежурную вежливость. Лини повезло меньше, чем ей, но одновременно с этим — намного, намного больше, чем ей.       Его не подобрал бродячий цирк, их всегда было двое — Лини и Линетт. Неразлучный дуэт. Нерушимая кровная связь, заменяющая любые другие привязанности. Лаки тоже так хотела бы, возможно.       А ещё хотела бы харизму Лини. хотела бы уверенность Лини. Хотела бы ловкость рук Лини. Хотела бы узнать каждый секрет Лини, каждый фокус, каждый трюк. Хотела бы себе жизнь Лини, личность Лини, характер Лини…       Лини улыбается ей, когда говорит:       — Не хотела бы обменяться опытом? Или парное шоу устроить? Должно получиться интересно.       А Лаки лишь голову задрала повыше, да хмыкнула так, словно её оскорбили; она, да с уличной швалью будет яшкаться?       Лаки не уверена, но подозревает, что Лини обо всём догадался — и о её зависти к нему, и об огромном желании действительно подружиться с ним, и обо всём-всём. Но какая разница, если она сдержалась и так ни разу не обернулась на него, когда уходила.       Лаки кусает до крови губы, нервно тянет себя за волосы, пытаясь не расплакаться от обиды; маленькая, несуразная, выглядящая как само воплощение слова «цирк», смотрится вне циркового манежа как клоун, которого остальная труппа забыла взять с собой, и так оно в итоге и оказалось.       Кому нужен маленький цирковой уродец. Кому нужна маленькая, злобная девочка, которая умеет только красиво пускать пыль в глаза. Кому нужна маленькая, злобная девочка, которая не умеет нормально общаться, не умеет работать в команде, не умеет сотрудничать, не умеет уступать, вообще ничего она не умеет, эта глупая, глупая Лаки.       Кому нужна маленькая, несуразная, выглядящая как само воплощение слова «цирк» Лаки.       Она хрипит, задушенная собственной ненавистью; она хрипит, тянет розовые локоны до боли, до скулежа. Плачет от обиды и злобы; всё в груди сдавливает, всё в груди плавится, горит.       Прогнали. Прогнали её из труппы. Прогнали клоуна, который ничего, кроме цирка, и не видел в своей жизни; прогнали глупую-глупую Лаки, которая совершенно не ладила с труппой и всё им портила.       Прогнали. Оставили одну. Никому она, круглая сирота, вообще не нужна. Даже из жалости не оставили, как побитую собачку, которую всем должно быть жалко. Лаки уже даже не жалко — просто раздражает-раздражает-раздражает-раздражает…       Лаки обидно, Лаки злится; размазывает по раскрасневшемуся лицу слёзы и сопли, почти рычит от досады. Заставляет себя успокоиться, взять себя в руки — она давно дала себе слово, что она всем покажет. Ей за всё воздастся. Не будет больше ждать, не будет мириться — сама себе и на жизнь заработает, и на каждую хотелку. Порадует себя так, как никто и никогда не сумел бы порадовать.       С неё достаточно, достаточно. Она сыта по горло цирком, сыта по горло чужим пренебрежением, сыта по горло бедностью. Сыта по горло Фонтейном. Может, она и хроническая неудачница, но она всем — даже поганой судьбе, — докажет, что всё она сможет. Сама. Никто ей не нужен — ни друзья, ни труппа, никто.       Бросаясь прочь от всего, что у неё было, — абсолютно всё взятое взаймы, — Лаки ни разу не оборачивается.