1. Пламя

      Все, что беспокоило Финимора — рабские отметины на некогда белоснежной коже. И каждое утро он проверял их наличие: обрисовывал витиеватые узоры — каждую причудливо изогнутую линию, пытался содрать их ногтями и раздирал кожу до крови. Всё было безрезультатно: татуировки красовались на месте, цветы увядали, а вместе с ними и он.       Вот и сегодня утро началось с привычки. Реньери пробудился в мрачном настроении. Марево сна ещё окутывало разум, и ему чудился далёкий и неуловимый образ коварной ведьмы, скрывающийся во тьме. То он слышал её смех, то терялся от крика, то падал на колени и молил о пощаде. И настоящее пробуждение сопровождалось необъятным нависающим ужасом, будто кто-то невидимый закидывал петлю на шею и стягивал её. Пот струился по лицу, руки горели огнем, и он жадно хватал ртом воздух. В такие мгновения Финимор ценил простые вещи: возможность дышать, двигать руками, ходить и наслаждаться едой.       Джозиана ушла на рассвете. Её тоже мучили кошмары, он это знал. Пока они связаны, то переносят всё вместе: будь то радость или боль. Он знал, что она уходила всегда вглубь леса, там у неё было любимое дерево, где она стреляла из лука, пока не устанет. Вот и сейчас он чувствовал тяжесть в руках.       Финимор привык просыпаться в одиночестве, слышать эту громкую тишину дома, видеть обшарпанные стены и осознавать, как низко он пал. За три года их странствий ни одной жалобы не слетело с его губ. А жаловаться хотелось. Даже очень. Он давно забыл про нормальную еду или приятную ванну, про массаж и нежные ароматы, про удовольствия. Весь его путь напоминал вымощенную углями дорогу, по которой приходилось идти босиком.       Вода в кувшине была ледяной. Да и в домике царила прохлада. Он уже не впервые ловил себя на мысли, что ему не нравится холод, что он всё больше и больше теплел, что он нуждается в тепле. Умывшись и приведя себя в порядок, он подошёл к огромному заляпанному зеркалу. Смело посмотрел на себя. Впервые за три года их странствий. От былого Финимора аер Реньери остался лишь призрак: волосы пришлось срезать, так как они мешали и в путешествиях повадились заводится вши, бледность исчезла, и он более походил на живое существо, чем прежде. Но хуже всего — его глаза темнели.       Раздался стук и он вздрогнул. Тут же накинул через голову рубаху и нервно разгладил ткань. Это Цирилла, только у неё такой стук: не громкий и не тихий. Джозиана же стучала тихо, почти бесшумно.       — Входи.       Пока дверь открывалась, Финимор мысленно проклинал себя за дрожь в голосе. Почему он всегда робел, стоило только ласточке появиться на пороге? Один её взгляд, даже мимолётный и он таял, как снег на солнце. Вот и сейчас, он готов был исчезнуть, стать снежинкой на её сапоге.       Цири оглядела комнату и разочарованно вздохнула. Скрестила руки на груди и неловко замялась. Хлад вдруг ощутил досаду. Она искала Аврору.       Ищи меня.       — Авроры снова нет? Она часто стала пропадать.       Говори. Ответь хоть что-нибудь!       — Её уже не было, когда я проснулся.       — Может, она нашла новую компанию? — Цири многозначительно на него посмотрела. Видимо она ждала подтверждения.       — Нет. Она тоскует по вампиру.       Цири так закатила глаза, будто бы не поверила ему. Хотя это было правдой. Финимор это точно знал. Он чувствовал.       — Тогда я ухожу. Вернусь под вечер.       — Тебе нужна помощь?       — Нет! — она так резко ответила, что Финимор ощутил себя кругом виноватым. — То есть, там один вопрос… — зачем-то оправдалась она. Он вдруг понадеялся, что она не хотела обидеть его. — В общем, пустяк. Личное.       Цири ушла и за нею захлопнулась дверь. Реньери опустил плечи. Личное. Может, не у Авроры появился другая компания. Может, у неё? В груди защемило. Настроение стало мрачным. Он сел за стул и достал деревянную фигурку ласточки, которую вырезал год назад из балки, подаренной Цири. Поставил на стол перед собой и подавленно вздохнул.       — Дурак. Глупо было надеяться, что я для неё что-то значу. Нет! Я не должен даже надеяться, я недостоин.       Чтобы не предаваться унынию, достал ножик и взял недоделанную фигурку куклы, которую вырезал для одной маленькой девочки.       

      ●●●

             Под вечер вернулась Джозиана. Завалилась в домик так, будто была уверена, что его нет. Реньери даже не поднял голову от фигурки. Это же не Цири, чтобы отвлекаться. Да и от неё веяло спокойствием. Она подошла к столу и схватила ласточку. Покрутила в руках, пощупала, будто пыталась найти изъяны. Финимор выхватил фигурку и сунул в карман.       — Хватит злиться, — нахально заметила она. Он каждый раз забывал, что её характер, как и его, менялся. Это уже давно не та маленькая затравленная девочка, это будущая опасная ледяница. — И когда ты уже расскажешь ей?       Финимор вздрогнул. То, что Джозиана заметила и ощутила его — не новость. Он для неё всё равно, что раскрытая книга. Ничего не утаить. Неудачный и тягостный симбиоз. Иногда он боялся смотреть на нее, боялся чувствовать их неправильную связь, до того мешающую, как занозу в пальце. Она вторгалась в его личное, закрытое, запретное. Вторгалась туда, куда сам он не мог войти.       Джозиана доставала из колчана стрелы и очищала их от яда. Обычное вечернее занятие после охоты или очередного задания по убийству какого-нибудь чудовища для сельчан. Прежде он бы считал такое ремесло низостью, но сейчас оно больше подходило его разрозненной натуре. И он тоже подрабатывал. Кушать ему хотелось теперь вдвое больше, чем раньше.       — Я меняюсь, — намеренно перевёл он тему, всё ещё не отвлекаясь от игрушки.       — Как и я. Это естественно. Если я должна стать Хладом, то рано или поздно ты перестанешь быть собой.       Возмутительное спокойствие Джозианы не понравилось Финимору. Он посмотрел на раскрасневшуюся на руках кожу, на мелкие ссадины и царапины, на руки, которые прежде были идеальны, словно выточены из льда. Сейчас — это руки работяги, который честным трудом зарабатывает себе на хлеб.       — Интересно, какой я стану, когда буду полноценным Хладом?       — Этот процесс не одного дня. Хлад избрал меня и вселился ко мне при рождении, я не знал иной жизни и мы с ним были едины, я был им. А ты — другое дело. Ваше слияние может длиться годами и веками.       Джозиана бросила работу над стрелами.       — Так ты поговорил с Цири или нет?       Сердце ухнуло вниз, и Реньери опустил плечи. Захотелось провалиться под землю, спрятаться от всех в темницу. Он согласен был даже на самую глубокую в аендэрском дворце. Во рту загорчило и в груди зарождалась паника.       Не лезь! Не вмешивайся!       Но Джозиана сделала вид, что не заметила его чувств. Просто играла острым клинком с нитями его хрупкой души. А может и мстила за все года его издевательств. Хоть это и было возмутительно, Реньери не спешил говорить об этом. И даже защищаться. Будь он на её месте, то Аврора прошла бы не одну пытку Графа, а то и лишились бы своей милой головки. А Джозиана проявляла настоящее королевское милосердие к нему. Даже если это из-за связи и она не искренна, он был благодарен ей за опеку, за заботу, за то, что она рядом. То, что творил он, потомок древнего рода Реньери, не сможет откупить покорность и смирение, да даже его смерть не восполнит муки одной только Джозианы. А сколько других пострадало.       — Эй, — Аврора села рядом и на всякий случай проверила лоб. Забота о нем хоть и была, в некотором роде, приятной, но задевала осколки от разбитой вдребезги гордости. Да, он пал, да, он сломлен — но он не дитя, за которым присматривает мамочка! — Не злись. Ты должен быть здоров, пока мы связаны. Что с Цири? Я сегодня уехала, чтобы дать вам это время.       — Она меня ненавидит.       — Она тебя не ненавидит. Но показывает это для порядка, чтобы ты не расслаблялся.       Она врет! Не может это быть правдой!       — Зачем ты даешь мне эту ложную надежду? — руки похолодели, и сердце вопреки затрепетало надеждой со вкусом боли. — Джозиана, ты мучаешь меня! — Реньери схватился за голову и начал размеренно дышать. — Цирилла слишком хороша для меня. Я не могу надеяться даже на её улыбку. Да и она никогда не простит мне то, что я сделал с тобой. Как и ты.       Предательское и тошное отвращение к себе захлестнуло с головой и Финимор закрыл себя руками. Такому как он впору страдать, а не сидеть тут, рядом с прекрасной Джозианой и рассуждать о её сестре. Он не достоин быть в этой комнате. Не достоин покровительства. Не достоин произносить её имя.       — Я простила тебя, и ты это знаешь, — Джозиана подошла к столу и провела пальчиками по стрелам. — Соберись и поговори с Цири. Вам нужен этот разговор до того, как я уеду к Регису.       — Как только наша связь разорвётся, я покину этот город и уйду, куда глаза глядят. Я не буду больше докучать ей.       — Ты упертый, как баран! Вы оба упираетесь! Между вами такие искры! Я не глупая и вижу ваши взгляды, вижу улыбки, вижу, как вы тянетесь друг к другу. А после того, как ты её спас рискнув своей жизнью, кхм, нашей жизнью, она смягчилась, — Джозиана взяла в руки венок, который Финимор сплёл накануне. — Сегодня купальская ночь. Подари ей этот венок, идите на гуляния, развлекайтесь.       Нет!       — Передай его ты. Скажи, что это от тебя. Я не могу.       Джозиана громко и картинно вздохнула. Резво подошла к нему, бросила венок на колени и двумя пальцами приподняла подбородок.       — Я постараюсь скрыться до утра, чтобы не подслушивать твои чувства.       Что она делает?        — Хватит! — он попятился назад, подальше от этих невероятно-зелёных глаз, напоминающих цветущие летние поля. До чего же сёстры похожи! А с новым характером Авроры, стали как две капли воды. — Неужели ты не понимаешь? Я — чудовище!       Он разодрал рубаху и показал исцарапанные ногтями груди, ненавистные татуировки Кармиллы.       — Я ужасен! Посмотри на меня, посмотри, какой я! — голос срывался на хрип, но продолжал истязать себя руками. Глаза Джозианы потемнели, но она не показала, что испытывает те же чувства. — Разве такой как я могу быть достоин внимания Цириллы? — он падает на колени и закрывает голову руками. — Лучше бы Кармилла убила меня тогда! Пусть мучительно, но разорвала на части, чем оставила жить со всем этим.       Финимор ощущал гуляющий по коже холодок и поднимающееся с кончиков пальцев спокойствие. Касание Джозианы было холодным, но не внезапным. Она села на колени рядом и обняла его. Он ощутил слёзы на своей коже и почувствовал её эмоции. Будучи наполовину ледяницей, ей удавалось скрываться от него. А тут впервые он узнал, что она тоже страдает.       — Прости меня, — щёки Реньери покраснели. — Я сделал тебе больно.       — Не больнее, чем от собственных мыслей, — она заставила его посмотреть на себя. Смахнула его слёзы, а он её. Будто зеркала друг для друга. — И где же тот уверенный во всём Хлад?       — В тебе, — он опустил глаза.       — Мы не знаем, что будет после того, как у меня цветы распустятся, а у тебя завянут. Мы не знаем, что там придумала Кармилла. Поэтому не теряй времени зря. Ты достоин ухватить кусочек любви. Ты уже не то чудовище, которое правило Аендэром! Помни — купол пал. Ты больше не он.       Он аккуратно сжал её пальчики и позволил себе поцеловать их.       — Тебе пора возвращаться к твоему вампиру.       — Пора. Давно пора.