4. Оставь меня в оковах (18+)

Strip me of shame

Caress me with pain

      

      Цветок папоротника обратился в пепел. Остатки осыпались на пол небольшой горсткой. Цири готова была поклясться, что слышала этот назойливый смех ведьмы. Он нарастал, а вмести с ним и ярость. Она толкнула со всей силы вазу и та разбилась вдребезги. Сердце ходило ходуном, грудь вздымалась. Она схватилась за табурет и швырнула его в сторону.       — Цири, Цири, ты чего?       Она вспомнила, что не одна. Тем же лучше. Когда их взгляды встретились, она разошлась не на шутку.       — Это все ты! Из-за тебя! Из-за тебя!       Сама не понимая, что происходит, накинулась на него и начала бить в грудь.       — Это все ты, все ты — приговаривала, как заведённая.       Финимор не сопротивлялся. И это послужило приглашением. Цири потеряла себя в ярости, лупила руками, хватала за голову, толкала его в сторону. Реньери был настоящей куклой в руках разъярённой ласточки. Последней точкой стала жестокая пощёчина, с ногтями проехавшимися по его белоснежной коже. Красные отметины наполнились бисеринами крови. Финимор тяжело дышал. Сжал глаза и в очередной раз, когда она замахнулась, опасливо прикрылся рукой. Цири замерла. Она вдруг увидела его раскрасневшиеся щеки, алые налитые губы, распахнутые широко глаза. Она слышала, как кровь струится по его венам, будто голодная вампирица. И вместо удара притянула его к себе и жадно поцеловала.       Финимор опешил. Это читалось во всем: в неуверенных поцелуях, в редких касаниях, в дрожи. Он обнимал её так, будто держал в руках раскалённую глыбу и боялся, что она опалит его.       Цири отпустила Реньери, замирая при виде распухших от поцелуя губ. Она провела большим пальцем по ним, затем легко смахнула кровь.       — Почему ты не сопротивлялся? Почему не остановил меня?       — Я это заслужил, — говорил он тихо и смотрел в её глаза. Финимору они казались бездонными озёрами, ему хотелось даже утонуть в них. Тело ныло от ударов, но он знал, что она права. В том, что Аврора потеряна для Цири, виноват лишь он. Как и во всём остальном. И если бы не связь…       — Мне слабо верится, что чудовище подобное тебе способно покаяться.       Финимор опустил голову и отступил. Её слова, словно хлыстом, ударили по его обнажённой душе. Нести покаяние всё равно, что тащить огромный камень в гору. Рано или поздно сорвёшься с ним вниз.       — Я не рассчитываю на твоё милосердие.       Цири хотелось его поцеловать и ударить одновременно. Это смирение, это покаяние смотрелось на белой физиономии, словно натянутая ненастоящая маска. Аврора сказала, что он больше не тот жестокий Белый Хлад. Но ласточка видела в нём чудовище, поглотившее и уничтожившее не один прекрасный и цветущий мир. И всё же при виде потемневших льдистых глаз сердце замирало, губы чесались от жажды поцелуев. Однажды сорвавшись, ей хотелось продолжить целовать его, кусать, выпивать до дна этот порочный нектар.       — И не рассчитывай, — в сердцах бросила она. Реньери до тошноты противно кивнул. Собрал в кулак своё раздавленное мужество и двинулся к двери. — И куда ты теперь? Опять на этот праздник? Искать свою Агату?       — Да не нужна мне она! — вспылил он. Вот оно, в его глазах загорелось то самое пламя, способное дать фору вечному огню. — Неужели ты не видишь, Цирилла, не чувствуешь, что я… Ты…       Цири замерла. Ей хотелось услышать признание, и она боялась этого. Казалось, оно было так неуместно сейчас, разрушающе опасно. Но сильно желанно.       — Я не питаю страсти к крестьянкам. Мне по душе…       Цири не дала ему договорить. Схватила его за рубаху и притянула к себе, затыкая рот поцелуем. А он внезапно ответил, прижал её к себе со всей потаённой страстью и силой. Цири и не подозревала, что в этом тощем эльфе скрывалась такая мощь. Она толкнула его на кровать.       — Цири, ты уверена? — спросил Реньери.       Вместо ответа она села ему на колени и распустила волосы. Финимор ахнул, она по взгляду прочитала, что он восторгается ею. Это разожгло интерес. Цири наклонилась и снова вцепилась в губы, прокусывая их до крови. Он ойкнул, но она не остановилась, впитывая металлический вкус. Ей хотелось сделать ему больно и от этой мысли в душе разгорался пожар.       Когда его руки скользнули по ее спине, она резко поднялась. Помогла ему стянуть кофту и ноготком обрисовала красивые линии на белоснежной мраморной коже. Каждое прикосновение импульсом ударяло вниз живота и возбуждало. Когда он посмел расстегнуть пуговицу ее рубашки, она тут же сняла ремень и стянула его руки. Продолжая глазеть в его растерянные глаза, завела их за голову и привязала к спинке кровати.       — Боишься меня? — спросила, желая услышать страх и трепет в его голосе.       — Думаешь, это страх?       Она ощутила твердость под собой и ухмыльнулась. Нет, это определённо не страх. Это то, что давно витает между ними и жаждет вырваться на свободу. И все же отдаленно ощутила разочарование.       Финимор поддавался её нажиму. Он хотел дать ей всё, чего она желала в этот момент и после, готов был устелить ковром звёзды и защитить от целого мира. Она игриво поёрзала на нем, и он прикусил губу. Желание копилось внизу живота и жаждало высвобождения. Но он держался, она слишком хороша, для быстрого акта. Ему самому хотелось наслаждаться близостью: ещё утром мысль о простом поцелуе вызывала в нём горечь и боль от недосягаемости. А сейчас она была так близка. И могла принадлежать ему.       — Цири…       Его голос с придыханием и сладкой хрипотцой ласкал слух. Цири прикрыла глаза и наклонилась. Носом потерлась о его нос и начала целовать, медленно, затем все более и более требовательно доходя до самой безумной жажды и чередуя нежность с укусами. Руками впивалась в его тонкие бледные запястья, ногтями погружалась в кожу и поглаживала оставшиеся отметины. Финимор застонал. Было в этом стоне смесь боли и желания — безумной и порочной жажды.       Руки Цири блуждали по телу Финимора, описывали каждый рельеф. Ногти впивались и царапали татуировки, оставляя красноту и чувствуя, как он вздрагивает и ёрзает под ней.       Финимор ощущал, как горит кожа под её пальцами, как болезненными импульсами отдаются царапины. Цири знала, как причинить ему боль, но и знала, что способна подарить наивысшее наслаждение.       Ей нравилась его беспомощность, нравилась власть над ним. Спускаясь ниже по шее, оставляла влажную дорожку, целовала ключицы. Вдыхала аромат. Его аромат. Несмотря на потерянного Белого Хлада, от него всё равно веяло свежестью, морозом и мятой. Цири покусывала соски, всасывала их и ласкала языком. Испытывала его на прочность. Даже через штаны ощущала его напряжение, неистовое желание. Финимор стонал, чередуя её имя с мольбами. Но ласточка была безжалостна.       Цири и сама горела жаждой. Но доставить ему удовольствие не совсем входило в её планы. Она желала насладиться сама. И для этого — он должен страдать.       — Цири, — прошептал он, как в бреду снова и снова повторяя её имя. Она закрыла его рот жарким поцелуем и запустила руку между ними, коснувшись его плоти в штанах. Он ахнул и напрягся, напоминал собой туго натянутую струну. Цири обвила его рукой, и он выдохнул прямо ей в губы.       — Ненавидишь меня? — упиваясь своей властью, спросила Цири. Она хотела это услышать. Она желала.       — Люблю, люблю, люблю тебя, — прохрипел признание Реньери. Оно само вырвалось из груди. Под действием нежной руки он мог выдать все свои тайны, лишь бы она не останавливалась.       Он мучился, но держался. Цири позволила себе подразнить его, водя рукой вверх-вниз. Он застонал, выгнул спину, пытался распутать руки. Ремень неприятно впивался в кожу. Боль волнами прокатывалась по запястьям и оканчивалась покалыванием пальцев. Он видел её горящие глаза и старался теряться в них, как прежде, как всегда любил. Но сладкая пытка путала мысли.       — Ты слаб. Ты не можешь мне противостоять, у тебя больше нет силы.       — Я бы не причинил тебе боль, — обрывисто проговорил он, почти что прошептал. Он не молил о пощаде, а ей этого хотелось. — Цири, продолжай. Я весь твой. Не сдерживайся.       Цири разозлилась. Последние слова не возымели над ней должного эффекта, и она стянула с его брюк ремень. Сердце бешено колотилось, и Реньери затаился. Даже не глядя, кожей чувствовал каждое движение ласточки. А она не торопилась, словно не замечала его страдания. Он был на грани того, чтобы молить её ускориться. Ему потребовалось проявить всё своё мужество, чтобы не мешать ей.       Цири резко спустила его штаны. Продолжила дразнить его плоть, заставляя его всё громче и громче стонать. Довольно улыбаясь, стянула и свои брюки. Опустилась, ощущая непривычно-забытую наполненность, и громко выдохнула. Запрокинула голову назад, ощущая его неуверенные толчки. Она поддавалась и старалась двигаться с ним в такт, постепенно набирала скорость. Упиваясь наслаждением, посмотрела на Реньери. И он смотрел на неё, смотрел так глубоко, как мог только он. В глубине души гнездилась мысль о том, что она поступает неправильно и жестоко, но ласточка прогнала её прочь. Финимор пробуждал в ней самые отвратительные и низменные чувства, выворачивал наизнанку её душу. Рядом с ним она была плохой и ей это нравилось.       Цири поддалась страсти и внутреннему огню, набирая больший ритм и не беспокоясь, что при этом чувствовал Финимор. Кровать под ними скрипела, и когда он застонал, она впилась ногтями в его руки. Толчки становились ритмичнее, воздух горячее, сердца сливались в унисон. Достигая апогея, она отдалась фонтану эмоций и упала на него. Слышала, как он дышал. Чувствовала, что он еще не закончил. Он ещё не был готов отпустить её. И она это знала.       Она это чувствовала.       Да, это то, чего она добивалась. Осознание удовольствием влилось в кровь. Она будто мстила ему за ведьминское проклятье, за ту коварную ночь в Аендэре, за Аврору, за свою больную любовь к нему…       — Ласточка, — прошептал он и потянулся за поцелуем, но она остановила его.       Слезла и отвернулась, быстро натянула штаны и поправила кофту.       — Кхм, — глубоко вздохнув, она заставила себя обернуться и отпустить его руки, а затем резко отошла в сторону. Щеки пылали огнем, а внутри кошки раздирали душу на части. Чувствуя, как горечь поднимается к горлу, проговорила:       — Уходи.       Финимор опешил, но слез и стал одеваться. Его белоснежные исцарапанные руки дрожали, он едва совладал с собой.       — Цири, давай поговорим… — зачем-то предложил Финимор и ощутил себя круглым идиотом. Какие разговоры? Когда всё в нём горело только одним — жаждой. Это было сродни боли, хотелось просто завыть. Но Цири… Он видел в её глазах наслаждение. Победу.       — Убирайся. Это ничего не значит.