ГЛАВА 2

Горшенев медленно поднимается по абсолютно темной лестнице, цепляясь за перила. Он и без того чудовищно пьян, а сейчас ему приходится еще и искать на ощупь каждую ступеньку. С трудом вскарабкавшись на свой пятый этаж, он хлопает себя по карманам в попытке найти ключи. Когда Миха все же нащупывает холодную связку, он долго пытается попасть ключом в замок. Выходит громко, но это не страшно: отец сегодня на даче, а мама спит крепко. Справившись с дверью, он вваливается в прихожую, на ходу снимая кожанку и берцы. Дома темно и тихо. Его мучает жажда, он сразу идет на кухню. Яркая вспышка внезапно ослепляет его: он мутно видит комнату и отца за столом. «Нагулялся?» — отец угрожающе спокоен. Миша не привык к такому спокойствию. Промямлив что-то невразумительное и болезненно щуря глаза, Горшок спешит налить воды в первый попавшийся грязный стакан. Он уже собирается уходить, когда грузная фигура отца перекрывает ему путь. Как кутенка, его берут за ворот и резко усаживают за стол. На голову, на колени, за шиворот Горшенева высыпаются мелкие темные кусочки. Грибы. Которые они не так давно насобирали с Князевым под Петербургом. Грибы. Которые он спрятал на самой дальней антресоли, куда никто не заглядывал лет так семь. «Это что?» — отец все еще невозмутим, но в его голосе чувствуется сталь. Миха молчит, потупив взгляд в стол. Старший Горшенев с силой трясет его за плечо, заставляя поднять голову. «Что это, гаденыш?» — отец все еще крепко держит Миху. «Сам не видишь? — Горшок снова заводится с пол-оборота, вскакивает, стряхивая руку отца. — Тебе-то блять какое дело?» Отец молчит, но его лицо идет красными пятнами. Миша смотрит в его черные глаза с вызовом, и даже не сразу понимает, из-за чего он летит на пол и больно ударяется головой о стену. На шум выходит сонная мать, трет глаза полной рукой. «Вы чего тут устроили? Лёша спит!» — она не сразу замечает Горшка, но когда все же видит его на полу с окровавленным лицом, испуганно вскрикивает. Татьяна Ивановна тянет его наверх, снова усаживает за стол, пока отец накапывает что-то себе в стакан и выпивает залпом. «Что… Что же ты делаешь, Юра? Ты же его убьешь!» — мать уже срывается на крик. «И сделаю правильно, — отец хрипло вдыхает. — Я не потерплю наркомана в моем доме.» И тут Миху снова клинит. «Да пошел ты нахуй!» — кровь заливает рот. Он отталкивает руки матери, вскакивает со стула, шатаясь, идет к выходу. Он даже не надевает берцы, просто хватает их на бегу. Мама что-то кричит вслед, но Горшок ее уже не слышит, в несколько шагов скатываясь по темной лестнице. Половину пути до Там-Тама он идет и вовсе в одних носках, зачерпывая воду из осенних луж: о существовании обуви он просто забывает. Уже в клубе Горшенев дрожит, ногтями отколупывая засохшую кровь из-под носа. По ощущениям, тот не сломан, просто разбит. На душе скребут кошки. Он подсаживается к какой-то компании пропахших сыростью и табаком панков, пьет прямо из бутылки, заботливо подсунутой кем-то из них. «Ты откуда нарисовался?» — спрашивает красноволосая прыщавая девчонка. «Вырвался на свободу», — гордо заявляет Горшок, шмыгая носом. Его уже тошнит, а потому девчонка мало его интересует. Он тяжело поднимается на ноги и бредет в туалет. Миху даже рвет как-то вяло, не принося облегчения. Он встает и вытирает рот рукавом, проходит мимо приоткрытой кабинки и случайно заглядывает в нее. Парень из той компании затягивает на руке ремень, сидя на унитазе. «Грязь?» — спрашивает Горшок. «Чистый», — отвечает парень, не поднимая глаз. «Так говно же, меня после него полоскало всю ночь», — доверительно делится Горшенев. На этот раз собеседник все же поднял на него мутный взгляд и криво улыбнулся: «Так только после первого. Потом хорошо.» «Тогда где взять чистого?» — Миха никогда не понимал, когда его любопытство неуместно. «На крыше сидит. Вены кончились… Закрой дверь», — парень переместил жгут на предплечье.