Глава 2. Невыносимая боль

      Семейство подобно муравьиному гнезду, что ветвится под землёю сотнями путей и ходов — мало им одного острова, одного покорившегося рода, одной осквернённой и переписанной веры… одной страны.       — Дальше — Север, — говорит коротким полушёпотом Хьордис, затворяя дверь: даже комнатки у всех похожи на муравьиные норы.       Иная северянка на такие слова взревела бы: «Запомни уже, отродье Фьо́тры, имя нашей земли!», сбив кулаком и маску, и спесь. Давным-давно бы уже это случилось — однако в Семействе, кроме них двоих, северянок в помине нет: как, мол, ни уповай на отреченье, как ни разбавляй дикую кровь ритуальным вином, как ни прикрывай зверьё масками да прозвищами — дикарка дикаркою останется.       Риден замечает, как дёргается собеседница и вжимается в плечи маска.       — Так решила Длань, — добавляет Хьордис — верно, взволновавшись её молчанием. Риден беззвучно усмехается: коль боится «Стрела» выражать свою волю той, кто в Семействе выше — впору прятаться за волей чужой.       «Длань» в этом гнезде — королева; и, как у многих королев, у неё всегда мало владений. Но Риден это заботить уже не будет, когда, закончив дело, она оставит на своей скромной постели маску да расправленное одеяние — и навсегда покинет Семейство.       Когда — она знает — начнут шептаться о том, что Двуединая Богиня призвала её к себе в благодарность за честный труд на общее благо; когда «Длань» назовёт следующую дочь, рождённую в Семействе, её именем.       Краем глаза Риден замечает чернеющее в полумраке комнатки-норы вино — должно быть, один из даров новопосвящённого дома Йонне. Вытягивает руку в перчатке, прикасается к глиняному стакану.       Разлить бы, да уронить в тёмную лужу факел, да поглядеть, как огонь перекинется на скатерть, на пол…       Не выйдет. Хьордис, право, удачлива: вино да камень огня не удержат.       В отличие от излюбленного сестрицей жгучего пойла и сухих бревенчатых стен.       Риден прикрывает глаза, вновь усмехаясь в маску. Сестрица могла бы всё предвидеть — или, на худой конец, проснуться чуть раньше да перехватить не окрепшую ещё руку со свечой.       Или — добить в миг беспомощности: несносную, всюду разнюхивающую и поучающую, даром что старше лишь на несколько мгновений.       Но она этого не сделала.       Риден помнит, как долго судачили потом о криках невыносимой боли, доносящихся сквозь клубы дыма из объятой пламенем хижины. Помнит, как шептались о теле — до того обугленном, что не разглядеть было глубоких ран, нанесённых парой дней ранее какой-то душегубкой с ножом.       Помнит, как перед содеянным забрала сестрины пожитки — и как бережно провела рукой по краю холодной каменной маски с семиконечной звездой… или же, быть может, «искрой».       Воистину, сестрица ею и была — «искрой», что разожгла единственную цель, удержавшую Риден здесь.