Беседы о колдовстве

Под чёрным звёздным небом стояла мёртвая тишина. Ни ветерка, ни шелеста листьев, ни топота припозднившегося после охоты ёжика, спешащего тёмной ночью к своей семье, не было слышно. Нарушали безмолвие только хаотичное потрескивание хвороста в горевшем костре да мерное сопение отдыхавших неподалёку людей. День был насыщенным, а потому уже к вечеру путешественники изрядно устали, и женская половина туристической компании, приведя импровизированные жилища в порядок, отправилась спать вскоре после заката. В то же время мужская часть группы составляла график дежурства по лагерю: всё-таки в лесу обитали дикие звери, поэтому было необходимо, чтобы кто-то один нёс вахту наблюдателя и поддерживал пламя в костре постоянно горящим. Так как большую часть дневной тяжёлой работы взяли на себя взрослые мужчины, было решено, что в первую ночь дежурить будут Питер и Эдмунд. Питер честно отсидел свою половину ночи, несмотря на то, что последние пару часов его неумолимо клонило в сон, и юноше приходилось вставать, передвигаться между палатками, поправлять головешки в костре, чтобы не заснуть. Ночное безмолвие давило на уши и нервы, заставляя оглядываться и выискивать в чёрных древесных силуэтах какое-то движение. Питер как никто другой помнил, что такая тишина никогда не была хорошим знаком, она всегда вызывала у него беспокойство, словно веяла какой-то непостижимой угрозой. Проснувшийся раньше времени Эдмунд, заметив беспокойное поведение брата и обстановку вокруг, без лишних вопросов понял, в чём дело, и, отправив брата отдыхать в палатку, сам укутался потеплее в свитер и вязаный шарф — всё-таки ночи уже были холодные — и сел возле костра с кружкой горячего чая в руках. Беспокойство старшего было мальчику близко знакомо. Всегда, когда в ночь перед боем стояла оглушительная тишина, не предвещавшая ничего хорошего, оба брата испытывали волнение. Наверное, всему виной была старая примета, про которую рассказал им когда-то давно мистер Бобр: если ночью в Нарнии не слышно ни звука, значит, жди беды. Они не в Нарнии. Но, Великий Лев, как же было тяжело отказываться от старых привычек. И если причины напряжения Питера сейчас были для Эдмунда до прозрачности понятны, то его тревожные сны до сих пор вызывали волнение у младшего брата. Отпив пару глотков травяного чая с ароматными листьями дикой малины и лимонника, мальчик погонял в угасающем костре дрова с целью разжечь огонь сильнее и задумался, устремив взгляд в медленно разгорающееся пламя. Юноша вспомнил уже забытый вечер на заре их правления, когда старший брат пришёл к нему с вопросом, от которого волосы на голове у короля, не носившего ещё тогда прозвище «Справедливый», зашевелились от ужаса воспоминаний. Подходила к концу первая зима с начала их правления Нарнией. После этого разговора Эдмунд долгие холодные вечера будет погружён в мысли о том, что же случилось, что Верховный король не только поступил вопреки воле Аслана, заговорив с Эдмундом о произошедшем год назад (хотя сам Эдмунд его не винил, наверное, на месте брата и сестёр он бы ещё раньше не выдержал и спросил, как же это всё было на самом деле: никому ведь не хочется довольствоваться домыслами), но и в целом проявил интерес к колдовству, которого раньше за их старшим не водилось. Всё, что связано с магией из всей четвёрки правителей как раз-таки притягивало и завораживало внимание «серебряного» короля: стыдно было признаться, но общение с Белой Колдуньей оставило в душе Эдмунда не только ощущение холода и ужаса, но и неизгладимое впечатление и восхищение. Эд не стремился изучать магию, пользоваться ею для личного удовлетворения или даже для блага королевства. Нет, подобных воспоминаний с него было довольно. Но юноше нравилось читать о Тайной Магии, правившей Нарнией, не говоря о том, что именно она спасла жизнь ему самому и Аслану, взошедшему на Каменный Стол за него. Это была великая благодать для Эдмунда, и он считал своим долгом как минимум выяснить всё о Каменном Столе и истинном значении жертвоприношений. Так, увлёкшись изучением, Эдмунд стал узнавать больше о магии и особенностях других нарнийцев и волшебных созданий, обитающих неподалёку. Так он узнал много о драконьем золоте и ритуальных плясках фавнов и сатиров, о песнях сирен и магии звёзд, о далёких колдунах и чарах ведьм, с одной из которых ему лично приходилось иметь дело. Что-то Эдмунд знал из книг или рассказов нарнийцев, а что-то видел своими глазами. Магия наяд и дриад завораживала, сила Аслана внушала благоговейный трепет, а колдовство Джадис в большинстве своём ужасало, но тогда, в самую первую встречу, оно покорило его своей удивительной морозной красотой. И король отчасти понимал профессора Дигори, который в своё время, будучи мальчишкой едва ли старше его самого, не удержался и позвонил в колокольчик, очарованный пугающей и одновременно прекрасной женщиной. Никто ведь не знал, что всё обернётся именно так, как случилось в итоге. Что последняя королева Чарна, погубившая собственную сестру, разбуженная одним любопытным мальчишкой, покинет свой родной мир за ним следом, что путешествия принесут её в совсем ещё юную, можно сказать, новорождённую страну, полную магии и надежды. Что однажды по велению этой самой женщины некогда счастливая и солнечная жизнь в сказочном королевстве окажется погребена на сотню лет под толщей снега и отчаяния. Что маленькая девочка, случайно встретившая фавна у Фонарного Столба, станет в будущем самой отважной королевой всех времён, несмотря на её юный возраст. Что последовавший за ней другой юноша польстится на заколдованные сладости и тщеславное желание быть лучше и значительнее своей семьи и совершит поступок, о котором будет помнить всю свою жизнь. Лишь спустя годы правления молодой король сбросит со своих плеч тяжесть вины и оставит лишь воспоминания о собственном предательстве. Он не пожелает забывать об этом, как стараются забыть его родные, как старательно стирают из памяти некоторые молодые нарнийцы, в то время как более старшие и мудрые говорят о том, что Его Величеству был дарован ценный урок: то, что ты делаешь, отразится не на тебе одном, а на всех, кто тебя окружает. Особенно важно помнить о значимости выбора, когда ты король. И он будет помнить. И всегда: на поле битвы, или же во время вынесения вердикта на суде, или при решении споров между его подданными — король Эдмунд будет помнить о последствиях выбора каждого из присутствующих, а не только его собственного; он будет суров с непреклонными и милостив с раскаявшимися. Решения его будут строги, но справедливы; с годами именно эта черта молодого правителя будет ассоциироваться с его именем. Именно к нему будут идти нарнийцы для разрешения разногласий, зная, что, каким бы ни было решение темноволосого «зимнего» короля, оно непременно будет справедливым. И именно таким прозвищем одарят его подданные, даже не подозревая, что самый большой дар для Его Величества — доверие не только семьи, но и его подданных. Но это всё случится позже. Гораздо позже. А тогда двенадцатилетний король Эдмунд, продолжавший терзаться грузом вины за собственное предательство и в глубине души радовавшийся скорому окончанию зимы, которую ждал с таким опасением, но пережил и с собственной точки зрения, и на взгляд своего ближайшего окружения вполне благополучно; едва не пролил на пол, задев локтем от резкого движения, кубок с успокаивающим липовым отваром, заботливо оставленный ему прислуживавшей наядой, прежде чем оставить короля наедине с письмами-предложениями из соседних стран о ведении совместной торговли; когда в его кабинет вошёл старший брат и уселся на край его письменного стола, что противоречило всем правилам дворцового этикета. — Эд, надо поговорить, — Питер начал так же решительно, как вёл в бой войска: быстро, стремительно, с уверенностью и наскоком, а потом внезапно запнулся, словно не мог подобрать слова. — Я хотел тебя спросить… О… О колдовстве, — выпалил светловолосый юноша, глядя младшему в глаза и нервно закусывая губу, смотря, как сидевший на стуле сын Адама медленно бледнеет. — Что ты имеешь в виду? — Эдмунд с волнением посмотрел на Верховного короля, его родного брата, который был всего-то на три года старше его самого, но ответственности на том было в несколько раз больше. Как минимум за троих младших. Неужели он снова сомневается в Эдмунде? Неужели в чём-то подозревает? Эдмунду казалось, что недомолвки, сомнения и недоверие остались там, в Англии, в жизни далеко за дверью платяного шкафа, которая временами представлялась каждому из четверых Пэвенси длинным, удивительным сном. — Я… — Питер сглотнул, слез со стола, не оборачиваясь на встревоженного брата, медленно прошёл к стене, стуча сапогами по гранитному полу, и остановился у большого окна с резной рамой, глядя на ещё заснеженный лес и скрестив руки на груди. Эдмунд слышал, что слова даются брату с трудом, и потому нервничал с каждой минутой всё сильнее. — Я хотел спросить тебя о Джадис, — немного помолчав, добавил Питер, стараясь подбирать слова так, чтоб младший брат не воспринял его вопрос как упрёк, — о том, как… каково это — быть под властью её чар… На… на что это похоже? Старший брат повернулся к младшему со странной смесью волнения и чего-то ещё на лице; Эдмунду так и не удалось понять, что же за мысли и чувства гложили его государя, но вопрос застал младшего юношу врасплох, и несчастный кубок с отваром всё-таки оказался на полу. Хорошо, что так старательно готовившая его наяда не увидела, что стало с результатом её стараний. — Ч-что ты сказал? — Эдмунд уставился на старшего брата, и тот подумал, что, несмотря на различие в статусах, младший сейчас же вытолкает его взашей из своего кабинета. — Я… Эд… Я не хотел заставлять тебя вспоминать о том, что было с тобой в плену у Белой Колдуньи, но… мне важно знать, понимаешь… она ведь околдовала тебя… Эдмунд склонил голову, выпрямившись в кресле, и повернулся лицом к окну, внимательно слушая брата и пытаясь понять, к чему же тот ведёт… Было непохоже, что Питер усомнился в младшем короле. Тогда что же случилось? Тот злополучный рахат-лукум действительно был создан магией и заставил бы любого, кто его попробует, желать ещё и ещё, не отдавая себе отчёта в том, какую цену он готов за него заплатить. Хотя Эдмунд и понимал, что, не будь в его сердце обиды, злости и зависти, возможно, он и смог бы сопротивляться чарам Колдуньи, но эти чувства в сердце одиннадцатилетнего мальчика жили, и противиться колдовству снежной королевы будущий король даже не пытался: ну в самом деле, как можно отказаться от такого заманчивого предложения — стать принцем, а брат и сёстры, которые вечно указывали тебе и поучали тебя, будут прислуживать и выполнять все твои поручения? Вот только как сказать об этом брату, который с таким доверием глядел на него сейчас, Эдмунд не знал. Как не знал и причины, по которой Верховный король вдруг заинтересовался колдовством, да не каким-нибудь, а тёмной, опасной магией, которая может подчинить себе и управлять волей других. — Всё было не совсем так, государь… — опасливо начал темноволосый юноша, но Питер перебил его на полуслове: — Эд, неважно, как и почему это случилось, мы уже давно простили тебя, и никому из нас не хотелось бы поднимать эту тему вновь. Но мне нужна… твоя помощь… — светловолосый парень вздохнул и снял с головы золотую корону, медленно вращая её в руках, словно увидел впервые. Он не отрывал взгляда от своего венца, пока говорил, словно стыдясь посмотреть младшему в глаза, чего прежде не бывало. Всё дело в том, что Питеру был нужен совет того, кто ощутил колдовство на собственной шкуре, но вот говорить о своих подозрениях и уж тем более выдавать секрет любопытному братишке он не хотел. — Скажи… что ты чувствовал, будучи околдованным Джадис? На самом деле, откуда Питер знал о том, что Джадис околдовала его своими угощениями, для Эдмунда оставалось загадкой, потому как всю историю целиком он рассказал только одному Аслану, но Лев точно не стал бы разносить сплетни по всей Нарнии, особенно если учесть, что именно он велел будущим принцу и принцессам не поднимать тему предательства одного из сыновей Адама и его причин. Но как минимум один из троих близких ему людей знал что-то более глубоко об этой истории, чем остальные, и, судя по всему, его это как-то беспокоило. — Я не совсем понимаю тебя, брат мой. — Ты знал, что находишься под волшебными чарами? Или до последнего не ощущал этого? На что это похоже? — выпалил Питер как на духу, словно понимал, что если не скажет этого сейчас, то вовсе не наберётся смелости произнести вслух то, что его волнует. Кажется, Эдмунд начал наконец понимать, чего от него хотел брат. А значит, если постараться, то он сможет выяснить и для чего «золотому» королю, по-прежнему вращающему в пальцах собственную корону, нужны его не самые приятные воспоминания. Дело наверняка серьёзное, иначе бы Питер не стал тревожить брата подобными расспросами, зная, каких усилий они могут стоить младшему, в этом Эдмунд был уверен. — Нет, не знал, — честно сказал Эд и последовал примеру брата: снял с головы серебряный венец и положил его на письменный стол рядом с поднятым на место, но уже пустым кубком и тихо вздохнул. — Это вообще никак не ощущалось. Я ведь тогда пошёл за Люси, хотел сказать, что верю ей, но её рядом не было. Когда я позвал Лу, вместо ответа услышал стук копыт, скрип полозьев, а через пару мгновений передо мной прямо в санях сидела она. И тот отвратительнейший гном… Бр-р-р… — Эдмунд поёжился от неприятных воспоминаний, а Питер уже пожалел, что потревожил младшего брата. — Эд, прости, я не должен был… Ты не обязан… — Юноша виновато посмотрел на резко повзрослевшего не по годам Эдмунда, который уже давно не напоминал законченного мальчика-эгоиста, каким считал его Питер когда-то. — Всё в порядке, Пит… На самом деле, мне уже давно хотелось поделиться пережитым тогда с кем-нибудь, но казалось, что никто не хочет об этом знать. — Мы просто не хотели тебя беспокоить, — перебил младшего брата Питер, на что получил абсолютно спокойный взгляд в ответ. — Я понимаю, — грустно улыбнулся сидящий мальчик, ероша рукой волосы на затылке так же, как иногда это делал его брат, когда нервничал. — Но я правда в порядке. Просто… Это было странно. Она внушала такой ужас и благоговение одновременно, так красиво говорила, обещала золотые горы… Знаешь… Эдмунд опустил взгляд, водя носком по полу, как будто он не король, а провинившийся мальчишка, разбивший окно в соседском доме. — Мне кажется, даже если б тогда она не околдовала меня, я всё равно пошёл бы за ней. Мне так хотелось показать всем… тебе… чего я стою… И что я не хуже тебя… — Эти слова давались «серебряному» королю с большим трудом, но удивлённый Питер, отложив свой венец на подоконник, продолжал молча и внимательно слушать, не перебивая брата, если тот решил выговориться. — Я… я был настоящей свиньёй… прости меня, Пит… — Хей, мы ведь уже говорили об этом, — Питер прочистил горло. Откровенность Эдмунда выбила его из колеи: он-то всегда винил себя за то, что не уследил и не уберёг всю свою семью, как обещал матери на вокзале. Откровенность за откровенность, хотя Верховному королю как старшему в семье было очень трудно признаваться иногда даже самому себе в собственных слабостях, а уж своим младшим, особенно брату, для которого должен быть защитой и примером, и подавно. Брату, которому и так пришлось много пережить по его вине. — В этом есть и моя вина. Я слишком сильно закручивал гайки. — Светловолосый парень вернулся обратно к столу, за которым сидел Эдмунд, и плюхнулся в свободное кресло, стоявшее рядом. Иногда в этом кресле любила сидеть Сьюзан, когда составляла план очередной дипломатической поездки, в которой темноволосый король должен был её сопровождать. — Решения я принимал сам, меня никто не заставлял, — тяжело вздохнул Эдмунд. Ему было трудно признаться старшему брату в своих слабостях, но, после того как он высказал то, что грызло его душу весь прошедший год, юноше стало гораздо легче. — А про магию… Я правда не чувствовал на себе ни следа колдовства. Она тогда угостила меня каким-то напитком, чем-то средним между чаем и горячим шоколадом, а потом… я попросил у неё рахат-лукум, будь он неладен. Как я узнал уже в её замке… Каждый, кто съест её волшебные лакомства, будет думать только о них и желать их больше всего на свете, не чувствуя насыщения и удовлетворения. Но этот голод казался мне таким естественным, что, пока ведьма не сказала о заклятии сама, я даже и подумать не мог, что нахожусь под чарами… Эдмунд заметил, как на лбу его государя при этих словах залегла морщинка, тот явно о чём-то размышлял. Что успокоило младшего из братьев, так это появившаяся уверенность, что Верховный король не сомневается в нём, а значит, можно попробовать выяснить, что же так тревожило его брата. — Слушай, Пит, ты ведь не просто так спросил у меня об этом, верно? Что-то случилось? — Эдмунд уже давно проявлял невероятное глубокомыслие, и сейчас Питер судорожно думал, что же ответить ему, чтобы не раскрыть правды, но при этом удовлетворить неуёмное любопытство «серебряного» короля. — Ты подозреваешь, что кто-то, кого ты знаешь, может быть околдован? Вот оно. Стоило только Эдмунду избавиться от тревоги, ему хватило лишь нескольких минут, чтобы понять, в чём дело. В тот момент, когда Питер пронзительно посмотрел ему в глаза, Эд всё понял. И, предвосхищая попытки старшего короля скрыть причины своего беспокойства, сразу перешёл в наступление: — Ты думаешь, что кто-то попытался заколдовать тебя? Учти, лгать бесполезно: ты очень плохо врёшь, а я слишком хорошо тебя знаю. Лучше сразу скажи правду. Юноша в кресле вздохнул, проведя рукой по растрёпанным волосам. — Я не уверен. Просто… хочу знать, колдовство это или нет. Прости, что тебе пришлось говорить об этом; я просто не знал, к кому ещё обратиться за советом. — Он устремил взгляд в окно. На улице уже было темно, солнце скрылось за горизонтом. А ведь когда Питер шёл в кабинет к брату, небо ещё освещал багряный закат. — Всё в порядке, — снова повторил Эдмунд, улыбаясь уже не так печально, как раньше, и внимательно посмотрел на своего молодого государя. — Расскажешь, кто мог позволить себе такую дерзость, или предпочтёшь играть в молчанку? Питер только усмехнулся в ответ. — Для беспокойства повода нет, думаю, я сам себе всё надумал, — с улыбкой посмотрел он на Эдмунда, который, кажется, его словам не поверил. — Когда ты живёшь в волшебной стране, населённой говорящими зверями, фавнами, дриадами, а также всякой нечистью, вроде великанов, или гарпий, или ведьм, — ожидать можно всего, что угодно. Только пообещай мне одну вещь, — Питер встал с кресла и устремил внимательный взгляд на брата, — не говори о нашем разговоре девочкам. Они и так волнуются по любому поводу, даже когда причин для беспокойства нет. Не хочу, чтоб они искали несуществующий цветок папоротника. Кстати, как думаешь, а в Нарнии папоротники цветут? — Главный из нарнийских монархов сам не заметил, как сменил тему разговора, чем вызвал ещё один подозрительный взгляд брата. — Уж не знаю, государь, искать мифические цветы среди ночи в лесу мне ещё не доводилось — саркастично хмыкнул в ответ тот, не сводя взгляда с брата, который вернулся к окну, вознамерившись забрать свою корону. — Правильно, не забудь. А то на утренней встрече с подданными придворные тебя просто засмеют. — Ты смотри за своими вещами, а то, глядишь, явишься в грязной рубахе, — озорно хохотнул в ответ старший юноша, указывая на большое коричнево-зелёное пятно на светло-серой льняной рубахе младшего короля. — Хвосты и когти! — выругался Эдмунд (что-что, а нарнийские ругательства он освоил лучше всего, нахватавшись их у молодых и нахальных сатиров). — А раньше ты этого сказать не мог?! Два сына Адама с мгновенье смотрели друг на друга, а потом расхохотались во весь голос. Они смеялись долго и звонко, словно и не было этого непростого разговора, словно не было на их, по сути, ещё детских плечах бремени целого королевства. Отсмеявшись, Питер добавил: — Ты спать ложиться собираешься или планируешь утром пропустить завтрак? — Пожалуй… — Эдмунд окинул взглядом догорающую свечу, стопку писем, оставшихся лежать на столе, и поднялся со своего стула. — Пожалуй, сегодня я сделаю выбор в пользу завтрака, — усмехнулся он и, схватив на ходу серебряный венец, совсем не так, как подобает, понёс его в руке, покидая вместе с братом кабинет. После этого случая о колдовстве они больше не говорили. Эдмунд некоторое время наблюдал за Верховным королём, но, не заметив в его поведении больше ничего странного, решил, что Питер и правда надумал себе лишнего: будучи слишком ответственным и принимая самые важные и трудные решения, он не мог допустить, чтоб кто-то из его близких или подданных пострадал. Вот и приходилось быть начеку и искать подвох даже там, где его нет. Что уж говорить: сам Эдмунд, успевший побывать и в боях, и на переговорах, где каждая сторона стремится защитить только свои интересы, точно так же всегда смотрел в оба. И только сейчас, когда с момента возвращения из Нарнии прошло уже два с половиной года (а по нарнийским меркам, наверное, все две тысячи лет, если не больше), Справедливый король вспомнил этот разговор. И еженощные пробуждения его старшего перестали казаться просто подозрительным совпадением.