Глава 4

«Любую дверь можно открыть, какая бы сложная магия не лежала на замке. Простые заклинания снимаются схожими по уровню контрзаклятиями. Таким же образом существует трудная магия, требующая от волшебника, желающего её разрушить, сосредоточенности и мастерства...» Эмили прикрывала раскрытую книгу учебником по Защите от Темных искусств. Ей совсем не хотелось, чтобы мисс Вилкост застала ее за чтением подобного. Слава Мерлину, она была занята другими студентами и их заданиями. Сидящая рядом Вальбурга тоже не обращала внимания на занятие подруги: она со скуки чернилами выводила на краю пергамента закорючки, напоминающие волшебных существ. Пролистав половину страниц и уже не надеясь найти ничего полезного, Эмили скользила скучающим взглядом по строкам, пока один из абзацев не зацепил внимание. Пришлось зажмуриться, отгоняя полусонное состояние, чтобы убедиться — зрение не подвело. «К такому типу замковой магии относится заклинание Кастодиа Максима.» Она не сдержала победной улыбки. Одно из двух необходимых заклятий найдено. Книга с пафосным названием оказалась не такой уж бесполезной. Неужели открыть решетку будет так просто? «Кастодиа Ревокато в таком случае будет эффективным контрзаклятием. Тонкая магия требует высокой степени сосредоточенности. Волшебник должен повторить руну, изображенную ниже, и четко проговорить заклинание.» Рассмотрев рисунок внизу страницы, Эмили попыталась повторить его, выводя узор пальцем по столешнице. «Одно неверное движение и изящное заклятие превратится в огненную гиену. Взрыв — возможное последствие неправильно произнесенного заклятия.» Рука застыла, не закончив руну. Её вовсе не впечатлила возможность устроить пожар или подорвать себя. Громкий восклик мисс Вилкост заставил Эмили вздрогнуть. Она успела представить, что профессор заметила её отвлеченное от темы урока занятие и была готова вот-вот разорвать неё. Все же Галатея Вилкост казалась дотошным учителем: она требовала от учеников полной отдачи предмету и не терпела отсутствия уважения. На этот раз Эмили повезло, и Вилкост обращалась не к ней.  — За выходные подготовить конспект на четыре страницы — разве это так сложно, мистер Лестрейндж? — если бы это был урок мистера Ричмонда, все бы тихо захихикали, насмехаясь то ли над неудачливым сокурсником, которому выпала честь обратить на себя внимание учителя, то ли над самим профессором. Но это был урок Галатеи, поэтому никто не позволил себе даже намека на улыбку. — Чем вы, скажите на милость, занимались все это время? — она сложила руки в замок за спиной и подняла подбородок. Корвус скручивающейся вороной стоял у парты и смотрел куда угодно, но не на профессора. Было ли ему стыдно или безразлично? На этот вопрос не смог бы ответить никто.  — Имейте уважение и смотрите на меня, когда я с вами разговариваю!  Лестрейндж неловко почесал щеку. Его взгляд лишь на секунду остановился на мисс Вилкост, и то не на глазах, а лишь на недовольно поджатых губах. Все же, рассматривать кирпичную кладку стены для него было куда интереснее. В другой раз Эмили вряд ли удалось бы так внимательно разглядеть Корвуса — это было бы странно. Сейчас же, когда тот находился под всеобщим вниманием, ей предоставился отличный шанс.  Облокотившись на сложенные локти, она попыталась сравнить стоящего перед ней Лестрейнджа с тем, кого видела в переулке. Те же черные нерасчесанные волосы, сутулая осанка с покосившимися плечами, бледная кожа.  Корвус, с которым Эмили познакомилась на вокзале, больше походил на марионетку, хозяин которой забыл, что ею вообще-то нужно управлять, иначе двигаться не будет. Лестрейндж напоминал восставшего из могилы мертвеца, имеющего плохой контакт с реальностью и тугую реакцию. Лестрейндж же, которого она видела в переулке, был настоящим — переполненным чувствами до дрожи в теле. Да только страшно подумать о том, что стало причиной бури эмоций.  «Гросс.» «Учебный год станет незабываемым: мои однокурсники — откровенные садисты. Пусть судьба сжалится надо мной, и это будет первый и последний ужасный секрет, который я узнаю.» «И все же странно, что я до сих пор ничего не слышала о пуффендуйце, — Эмили провела взглядом по классу, но не обнаружила на лицах сокурсников тревоги. Никто за прошедшую половину дня не обсуждал случившееся. — Разве могут Корвус и Адам замять такое? Лестрейнджу извилин в голове не хватило бы.» — Можно сесть? У меня затекла нога, — промямлил себе под нос Корвус. Лицо Галатеи побагровело. Студенты застыли, боясь пошевельнуться: чья-то рука замерла, выписав лишь половину предложения, чья-то остановилась, так и не перелистнув страницу учебника. Вальбурга зажмурилась, ожидая взрыва, и он был готов случиться, но тут дверь класса отворилась.  — Профессор Вилкост! — Эмили узнала в вошедшем учителя Трансфигурации. Дамблдор выглядел встревоженным. — Директор Диппет требует собрать учеников в Большом Зале. Прямо сейчас.  Студенты начали переглядываться, а Галатея заглушила злость и теперь не выглядела так, будто была готова запустить в Лестрейнджа одно из заклятий, от которых учила защищаться. — Что случилось?  Альбус покачал головой не в силах объяснить. Нечто незримое в его беспомощной беспокойной фигуре заставило Вилкост велеть ученикам собирать вещи. Под её серьезным, не терпящим промедлений и лишних вопросов взглядом студенты начали сбрасывать учебники в школьные сумки. Эмили растерялась, не понимая, что происходит, так что Вальбурге пришлось толкнуть её в плечо, чтобы привести в чувство: — Эй, нужно собираться, нас ждут.  — Ты знаешь, что случилось? — нахмурилась она, наконец поднявшись с места, чтобы сложить вещи в сумку. — Почему профессор Дамблдор ворвался в класс посреди урока? — Я честно не знаю. Такого никогда не происходило, — неуверенно ответила Вальбурга. — Хотя… — её зрачки расширились на мгновение, будто она вспомнила то, что не должна была вспоминать. — Нет, забудь об этом. Пошли скорее. Блэк накинула сумку на плечо и направилась в сторону выхода из кабинета. Эмили последовала за ней. В образовавшейся в дверях толкучке странное предчувствие заставило ее бросить взгляд на компанию Реддла. Не увидев на лице Оливера и Адама ничего, кроме замешательства, Эмили позволила волне толпы вытеснить ее из класса.

***

Седьмой курс вошел в Большой Зал последним. От теплой атмосферы, которая окутывала помещение за завтраком и ужином, не осталось и следа. Тучи заволокли хмурое небо, поглощая лучи солнца прежде, чем они успевали преломиться сквозь витражи окон и осветить холодный камень стен.  Разбившись по кучкам, студенты обеспокоенно перешептывались. Их голоса сливались друг с другом, превращаясь в бесконечное, давящее на слух жужжание сотни мух. Вальбурга с порога подметила пару работников Министерства, притаившихся в конце зала. С ними стоял бледный директор Диппет. Он не говорил, лишь слушал и слабо кивал. Когда Дамблдор подбежал к нему, видно предупредив, что все собрались, директор, не ответив, направился к ораторской стойке.  — Не так давно, мы собирались здесь, чтобы отпраздновать начало учебного года, — его голос эхом отражался от голых стен. — Я не мог подумать, что следующая причина общего сбора будет столь ужасной, — он замолчал. Отойдя от стойки, Диппет медленно спустился к столам факультетов и продолжил. — Вчера пострадал ученик этой школы, Эдвард Гросс. «Его нашли, — с странным и наверное неуместным облегчением подумала Эмили. — То, что с ним случилось больше не тайна.» Шестеренки в голове крутились, рисуя сотню сценариев того, что стало с пеффендуйцем после ее ухода. Его обнаружили жители? Он сам добрался до школы? Гросс назвал имена обидчиков? Мерлин, а если целители оказали помощь слишком поздно и шрамы останутся на его лице навсегда?  Так много вопросов крутилось в ее голове, такое освобождение и облегчение почувствовала она, пока остальные замерли в страхе. И как бы ни хотелось Эмили, чтобы Гросс был в порядке и им сейчас занимались целители, чтобы на его лице и теле не осталось и следа глупой школьной стычки, но следующие слова Диппета разрушили фантазии: — Он был убит с помощью жестокого темного заклинания, — зал погрузился в тишину. Тяжелый взгляд директора гирей падал на одного ученика и перекатывался на другого. Никто не смел двинуться с места. «Гросс мертв?» — Эмили почувствовала как дрожь охватила ее руки. Она спрятала их в карманы мантии, сжимая до боли в кулаки, чтобы не дать эмоциям просочиться наружу. Ногти врезались в мягкую кожу ладоней. Светлое наивное будущее, в котором Гросс излечивается, разбилось.  — Это произошло в Хогсмиде. Возможно, ответственность за это лежит на взрослых волшебниках. Я искренне надеюсь, что это так. И все же, меня пугает мысль, что виновным может оказаться тот, кто сидит сейчас в этом зале, — директор Диппет пошел между рядами столов. — Юношеские обиды — страшная вещь. Нельзя давать эмоциям заполнять сознание, выдавливая оттуда рациональное начало. Если вы знаете, кто это сделал или сами виновны, то я жду вас в своем кабинете, — в этот момент скользящий по студентам и цепляющийся за юные лица в поисках правды взгляд директора упал прямо на Эмили. Ей пришлось с помощью силы воли сдерживать себя, чтобы не вздрогнуть. — Признание облегчит наказание, — Диппет развернулся и быстрым шагом направился обратно к учительскому столу. — Школьное расписание на сегодня отменено. Настоятельно прошу не покидать общежития без разрешения декана факультета. Студентам потребовалось время, чтобы прийти в себя после услышанного. По пуффендуйцам новость ударила особо сильно. Эмили видела как разбиты были сокурсники Гросса: одни пытались спрятать слезы, другие от шока не могли пошевелиться и отвести взгляд от места, где только что стоял директор.  Внутри все сжалось, едва желтая форма врезалась в глаза яркими пятнами. Эмили почувствовала, как ее начало тошнить.  — Какой ужас. Ты слышала его? — спросила Вальбурга. — Как думаешь, кто это сделал? — она немного нервно оглядывалась по сторонам, будто была способна взглядом вычислить преступника. — Я не могу представить, кто бы мог оказаться способен на такое,  — еле слышно проговорила Эмили. Ложь оседала на языке горечью. Это был не первый раз, когда она говорила Блэк неправду, но до этого момента вранье не заставляло ее чувствовать себя настолько мерзко и жалко. — А что думаешь ты? — Эмили поймала взгляд Вальбурги. — По твоему мнению, кто бы мог напасть на ученика?  Возможно, Блэк раскроет эту тайну? Тогда ей не придется нарушать слово.  «Мерлин, какая же я жалкая, раз не могу заставить себя сказать правду и перекладываю это на Вальбургу, — укорила она себя, но тут же взмолилась, чтобы Блэк поняла ее без слов. — Давай, поддайся эмоциям и произнеси имя человека, которого ненавидишь. Том Реддл. Ты попадешь так близко к цели. Я выложу все на одном дыхании, только подтолкни меня, прошу, — она всматривалась в глаза подруги, ожидая ответа, — Как же жаль, что ты не умеешь читать мысли.» Друг странная тупая боль пронзила ее голову так, будто у нее резко поднялось давление или она ударилась.  — Я не знаю, Эмили, — голос Вальбурги звучал совсем потерянно. — Откуда мне знать? — она посмотрела на неё так беззащитно и неуверено, будто была ребенком в мире, в котором родители знают все и ложь еще невозможна.  Пальцы Блэк трепали лямку сумки. Погасив в себе слабость, она отвела взгляд вниз. Эмили была бы рада заметить тот призыв подтолкнуть к обрыву истины, который плескался в Вальбурге так же, как только что плескался в ней самой, но тупой звон в ушах заставил ее схватиться за голову. Казалось, что рой мух, которыми привиделись ей студенты, перелетел в её черепушку и теперь жужжал там, ударяясь о тесные стены сознания. Эмили встряхнула головой, пытаясь прогнать ощущения.  — Что за синяк у тебя на плече? — донесся до нее тихий совершенно не имеющий значения вопрос Блэк, предназначающийся лишь для того, чтобы перевести тему и попытаться вырвать их из реальности, в которой тот, с кем они еще вчера делили школьные коридоры, был мертв.  — Где?  Вальбурга подрагивающим пальцем указала на ее правую руку. Проследив за ним, Эмили увидела несколько синяков на плече.  — Не понимаю, откуда это, — она повертела рукой, пытаясь лучше рассмотреть неприятные желтоватые пятна. Она определенно знала, где в последний раз могла пораниться, но Оливер залечил ее раны.  — Возможно ты ударилась случайно? У меня такое часто бывает, — попыталась улыбнуться Вальбурга. Эмили лишь кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова. Пытаясь вспомнить, откуда могла бы получить синяки, она воскрешала в голове память о вчерашнем дне. Эмили никогда не страдала проблемами с концентрацией, но сейчас проклятая рассеянность то и дело заставляла внимание ускользать от моментов, которые она пыталась выловить из головы, и направляла его к вещам отдаленным.  Дыхание сбилось, когда в сознании всплыло воспоминание о дне ее прибытия в Хогвартс.  Она сидит в спальне, не в силах заставить себя спуститься в гостинную. Марта Гринграсс наклоняется к ее уху. Все кружится. Оливер представляет ее друзьям. Она сталкивается с волшебником в проходе. Запечатывает купе. Книга. Шорох страниц. Медальон. «Темная магия позволяет проникать в воспоминания человека, воспроизводить их и вылавливать нужные фрагменты…» «Легилименция — сложное искусство, заключающееся в…» Она попыталась взять верх над памятью и на мгновение ей показалось, что у нее получилось, но это был лишь обман. Перед глазами появились картинки вчерашнего дня.  Феликс и Нотт. Смех. Письмо на французском. Толпа на улице. Орион Блэк. Крепкая хватка на плече и страх. Понимая к какому моменту все движется, Эмили почувствовала как утяжеляется дыхание. Сердце вырывалось из груди. Она не была готова увидеть это еще раз. Нет, нет, нет. Эмили резко встала из-за стола, впиваясь испытывающим взглядом в учеников так же, как это делал Диппет. Головная боль в мгновение исчезла, а внимание пришло в порядок.  «Мерлин, либо я сошла с ума либо…» Взгляд непроизвольно упал на Оливера и его приятелей. Часть компании еще сидела за столом, разговаривая. Том и Адам стояли чуть поодаль. Эйвери, повернувшись к ней спиной, что-то бурно рассказывал, а Реддл… Она успела ухватить момент, когда его взгляд перешел с нее обратно на Адама. «Я могу ошибаться,» — Эмили осмотрела Большой Зал в попытке найти другое объяснение. Все ее естество боялось мысли, что она права, но разум кричал, что это так. — Эмили, что случилось? — обеспокоенно спросила Блэк. — Все нормально, — она сглотнула ком в горле. Эмили снова соврала. С самого приезда в эту страну она постоянно врет. — Пошли, пожалуйста, в гостиную. В голове боролись друг с другом две мысли, селящие ужас внутри. «Том Реддл влез в мое сознание.» «Корвус и Эйвери убили Гросса.»

***

Так много планов, мыслей, стремлений и противоречий крутятся в моей голове. Смогу ли я? Достаточно ли силен я, чтобы пройти этот путь в одиночку?

Дневник Тома Реддла, 1944 год

Грязнокровка пуффендуец мертв. «Какая подлость, — подумал Том. — Неужели у меня без этого проблем недостаточно?» Он чувствовал как напрягся всем телом сидящий рядом Эйвери. Адам кинул боязливый взгляд на Реддла, пытаясь угадать реакцию. Стоит ли ждать разговора и последствий? Да, наверное ему стоит беспокоиться. Тому не нравилось, когда их дело получало лишнее внимание. Но сейчас он был слишком измучен бессонной ночью, проведенной за книгами вместе с Говардом. Их поиски снова не увенчались успехом. Всеобъемлющая усталость, которую он ощущал на протяжении последних месяцев, не позволила даже скорчить лицо в притворстве — сделать вид, что он в ужасе, как остальные. На самом деле, Тома уже давно не пугала его жестокость к людям и даже безразличие к их жизни. Он принял эти качества как часть себя. Ему казалось, что они вылезли вместе с ним из чрева матери и окутали его синеватое детское тельце вместо её теплых рук, чтобы защитить. Том долго боролся, боясь признать — некоторые шестеренки в нем работают не так, как в остальных. Но отрицание сменилось смирением, когда он принял то, что исправить себя невозможно. Он такой, какой есть. Эта неискренность к людям росла в нем с детства вместе с режущим страхом перед миром вокруг. Отрешенность сменялась всплесками эмоций. Часто это была ярость. Тогда Том знал решение, как от нее избавиться и мог позволить себе ее выпустить. Иногда же его накрывал животный ужас и чувство беспомощности перед миром, который — он познал это на своей шкуре — мог приласкать, а мог швырнуть в угол как грязную шавку. Выпустить такое наружу Том не мог себе разрешить, поэтому страх сублимировался в жестокость и все ту же злобу, которые в полной мере могли увидеть лишь его друзья. Хотя он не мог ответить на вопрос, были ли они друзьями в общепринятом смысле. Соратники — да, но друзья… — Адам, кажется, это ты вчера порывался поиграться с Гроссом? — спросил он у Эйвери. Тот выглядел сбитым с толку.  — Нет, я… — в его голосе проскользнула дрожь. Похоже, страх — это то, что чувствуют сильные и волевые люди, когда обнаруживают, что стали причиной чужой смерти. — Мы просто забавлялись, решили показать, где его место.  — Не в могиле ли случаем? — Том все же состроил скорбное лицо, когда краем глаза заметил, как внимание Диппета переползает с одного ученика на другого, приближаясь и к ним. — Нет! — оскорбленно тявкнул Адам, тут же получив удар ногой от сидящего напротив Оливера.  — Ведите себя спокойнее на людях. Директор смотрит, — тихо предупредил он. Том знал, что печаль на лице Нотта не была наигранной. Оливер не любил грязнокровок, но уважение к людям и к смерти из него выбить было невозможно.  На самом деле, характер Нотта часто раздражал. Он был честным и неукоснительно жил по принципам, которые в нем воспитали. Оливер был слишком умен, чтобы следовать за эмоциональными призывами к ненависти к грязнокровкам. Его упрямство часто приводило к полемике. Том в свою очередь любил быть правым, но его утомляла и раздражала необходимость объяснять, почему его точка зрения — единственная верная. И все же, он предпочел бы, чтобы его близкий круг составляли именно такие люди как Оливер — идейные, готовые идти до конца за тем, кого выбрали, но и не боящиеся задавать вопросы, рассуждать.  Воспитание Нотта восхищало. Он был английским джентльменом, у которого манеры и этикет были вбиты в голову с рождения. И сколько бы он не шутил и кривлялся, забавляясь над той же Блэк, природа аристократа в нем была видна.  Том никогда бы не произнес этого вслух, но он хотел оказаться на месте Оливера: хотел бы родиться и быть воспитанным в высшем свете — лучшие учителя, важные знакомства с детства и вбитые под корку правила приличия. Самому Тому пришлось учиться вести себя в обществе как полагается: говорить красиво, держать спину прямо и вежливо улыбаться. Одним словом — вести себя как чистокровные. Однако, поздняя дрессировка никогда не станет фундаментом личности.  Том не просто был уверен, он видел, что у Нотта и остальных, кто вертелся в светском обществе с детства, не возникало желание сгорбиться; грубо сжать вилку и наклониться всем телом к тарелке в стремлении есть быстрее, брать больше, пока дают; шаркать ногами или хотя бы не быть элегантным и пластичным в мелочах — взмахе рукой, повороте головы, улыбке. Чистокровные отпрыски просто не знали как это — быть грубым и невоспитанным. А он даже перекроив себя не мог искоренить соблазн расслабиться. Именно в этом заключалась его зависть к чистокровным: у них не было скрытого желания вести себя как обычный человек, потому что они не знали каково это. — Адам, пойдем со мной, — Том поднялся из-за стола, как только директор разрешил разойтись по факультетам. Эйвери на ватных ногах поплелся за ним, кинув напоследок взгляд на Корвуса. Наверняка, сейчас он завидовал безумию друга, из-за которого Том не принимался спрашивать с него.  Сам Лестрейндж выглядел как перепуганная крыса, притаившаяся в ожидании, не упадет ли внимание Реддла и на него. Корвус смог сделать вдох, только когда они отошли на достаточное расстояние, чтобы тот больше не опасался, что его окликнут и позовут.  — Зачем, Адам? — Том, я клянусь, мы не применяли ничего, что могло бы убить, — простой вопрос заставил его почувствовать себя как на исповеди, и он был готов сознаться во всем. — Я использовал Редукто, чтобы напугать, и наложил сглаз. На этом всё! Я бы не стал… — все в нем содрогнулось при этой мысли, — убивать.  — А Корвус?  — Нет, я смотрел за ним. Он просто крутился рядом с палочкой. Лестрейндж не мог ничего сделать. Том тяжело вздохнул, понимая, что более не услышит ничего дельного, кроме оправданий. Отдаляя свое внимание от сливающегося в отдаленный шум голоса Эвери, раздражающих всхлипываний пуффендуйцев и запаха страха, которым провонял стол слизеринцев, он обвел взглядом зал.  Том знал, что делать, когда информации в руках слишком мало. Легилименция была его подругой с детства. Она помогала делать правильные ходы и не ошибаться.  Он провел так много времени, проживая моменты чужих жизней. Часто ему хотелось узнать что-то ценное для своего дела, реже — получить практику, улучшить навык тихо проникать в чужую голову. А иногда он делал это по привычке, просто потому что жизнь без ярких чувств, которые дарила память других, была неприятной и холодной. Чем взрослее Том становился, тем больше укреплялась в нем уверенность, что он никогда не испытает и доли огромного спектра эмоций, которые проживал, пока просматривал чужие воспоминания — те самые, которые ложатся в основу человека и оставляют глубокие следы на его характере.  И кто бы мог поделиться воспоминаниями с ним сейчас? Кто мог бы подарить ему память об Эдварде Гроссе? Он сосредоточился на нескольких пуффендуйцах-грязнокровках. Тихо ощупывая чужое сознание, он побуждал их вспоминать вчерашний день, воскрешать лица людей, которые проходили мимо. Он искал в размытых силуэтах Гросса и нашел совсем скоро в памяти его однокурсницы. Они идут в Хогсмид. Она спрашивает, цеплялись ли к нему снова. Эдвард молчит.  На площади они расстаются. Гросс напряжен. Он говорит, что у него есть дела и скрывается в толпе. Том влезает в память еще нескольких пуффендуйцев, но с Эдвардом мало кто общался, поэтому воспоминание девушки — единственная подсказка. Он возвращается к моменту, когда Эдвард скрывается в потоке людей на главной площади. Том прокручивает этот момент снова и снова, цепляется за старый синяк на щеке Гросса, помятую рубашку и людей вокруг. Он заставляет все замереть, когда различает в толпе знакомую фигуру Эмили Гринграсс. Это определенно не та зацепка, которую он ищет и ему следует продолжить поиск. Но он вспоминает газетные заголовки, статьи, фотографии, обрывки сплетен из школьных коридоров и это рождает в нем интерес, стремление. Том поддается неясному порыву, понимая, что никто его не поймает, не обличит, не задаст вопроса, зачем он делает то, что делает, и останавливает жизнь в сознании пуффендуйки на моменте, когда Эмили выходит на площадь. Она одета так просто, но достоинство не теряет. В синяках под глазами Том узнает собственный недосып. Эмили улыбается. Это так странно. Зачем ей улыбаться, когда она потеряла все? У нее ни семьи ни дома. Он заставляет память пуффендуйки напрячься, и она рисует человека рядом с ней. Улыбка предназначена Оливеру. Медленно выползая из головы девушки, Том не дает собственному сознанию облечь в слова протест против желания увидеть больше. Он не позволяет себе думать, размышлять, говорить с подсознательным; все что он делает — это цепляется за настоящую Эмили Гринграсс за слизеринским столом. Том не предпринимает ничего, чтобы остановить себя, но сдерживает стремление, стараясь войти в сознание Эмили более аккуратно, чем в сознание пуффендуйки. Он желает оставить это тайной и поэтому морщится, когда Гринграсс прикладывает руку к голове. У него не получается не оставить улик присутствия, потому что её сознание  — хаос из мыслей и стремлений, сплошная неопределенность с тонким лучом света надежды вдалеке, и он врезается в ее мысли, в затягивающие внутрь себя воспоминания. Французский и английский смешиваются, создавая какофонию звуков, и это заставляет путаться. Ему приходится грубо проталкиваться через этот лабиринт, чтобы найти интересные ему вещи. Он не разрешает себе думать о том, почему они ему интересны. Перед ним мелькают обрывки воспоминаний. Эмили сидит на большой кровати в нерешительности.  Гринграсс. Гринграсс. Гринграсс.  Старая женщина склоняется над ней. Глубокие морщины отвратительны. Том не понимает, кто из них на самом деле чувствует это омерзение — он или Эмили. Цени время, которое я тебе дала. Реши проблему сама, иначе действовать буду я. Гудок поезда. Шум толпы. Неловкость знакомства.  Мне пора.  Удар плечом о плечо. Он слышит свои же извинения.  Хлопок дверью купе. Заклинание.  «Глупая, а если бы не я пошел осматривать этот вагон? Другой староста не оставил бы это просто так.» Он пытается замедлить в ее памяти момент, когда она достает книгу из сумки.  «Неплохое издание. На шестом курсе мне пришлось разыскивать эту книгу месяц, шляясь по Косому переулку. Но зачем она тебе?» «Темная магия позволяет...» «Легилименция — сложное искусство…» Пальцами он чувствует призрачный холод и шершавый металл медальона — на мгновение ему кажется, что он правда в его руке.  «О, это ещё любопытнее.» Хаос сознания снова давит на него. Воспоминания мелькают быстрее и быстрее.  Смех Вальбурги. Он полукровка. Пыль и темнота. Кастодиа Максима. Улыбка Оливера. Я хочу быть с тобой откровенным. Феликс жмется к стене. Редукто! В этом колейдоскопе он урывает искаженное лицо Гросса. Сознание Эмили бежит от воспоминания, но оно снова и снова нагоняет. Том хватается за него, пытаясь раскрыть.  Хогсмид. Феликс и Оливер. Смех.  Толпа. Хватка на плече. Боль и страх. Орион Блэк. Переулок. Поворот, ещё один.  Редукто! Фурункулус! «Она видела!» — понимает Том, когда сознание Эмили выталкивает его из себя. Он все еще ошарашен и сбит с толку хаосом мыслей и пережитых эмоций. Ему требуется время, чтобы прийти в себя и рассеять мираж остатков чужих воспоминаний перед глазами. Это становится ошибкой. Когда Том различает реальность перед собой, то сталкивается с черными глазами, затягивающими в бездну внутренней неопределенности, из которой он только что вырвался. Его реакция быстрая, но недостаточно. Она замечает взгляд прежде, чем Том успевает его отвести.  Адам продолжает распинаться в объяснениях. Он боится самого поступка, страшится последствий и ответственности. Эйвери никогда не убивал.  Том не находит в себе сил успокоить его, лишь говорит, что разберется со всем сам.  Он думает об этом трио — Эмили, Феликс и Оливер — и держит в голове слова Нотта: «Я хочу быть с тобой откровенным». Том думает о том, что не хочет пробираться в его голову, ведь это будет так сложно и муторно. И тогда он вспоминает беззащитное и открытое в страхе лицо Феликса.

***

День Эмили прошел как в тумане. Перепуганные студенты не посмели ослушаться указа директора и выйти за пределы общежития. Сидеть, разбившись по одному в окружении тишины и холодных стен, было отвратительно, поэтому все легли спать до отбоя, желая скрыться от жестокой реальности этого дня. Многие уже успели пережить первый шок, медленно возвращаясь к обычному видению миропорядка. Эмили подумала, что легко смогла бы угадать, что они будут говорить о смерти Гросса через неделю или месяц, когда забудут страх осознания смерти. Слизеринцы скажут, что грязнокровка сам виноват. Он не волшебник, так зачем пришел в Школу Магии? Да, волшебство опасно, особенно когда ты не имеешь силы от него защититься, а грязнокровки ведь не имеют силы защититься от магии.  Как смешно. Вряд ли в этой школе нашлась бы дюжина тех, кто смог дать достойный отпор Эйвери.  И все же, момент обесценивания жизни Гросса еще не настал. Все боятся и поэтому стремятся сбежать в сон. Соседки Эмили по комнате не стали исключением и легли ещё до отбоя. Вальбурга весь вечер ходила сама не своя. Эмили порывалась спросить от чего она так бледна и нервна, но одергивала себя, думая, что это лишнее. Должно быть, это все лишь реакция на стресс. Несмотря на то, что Блэк легла первой, Эмили была уверена, что заснула она последней.  Теперь их спальню освещала лишь тонкая свеча в декорированном подсвечнике. Эмили забралась с ногами на невысокую софу. Закутавшись в плед, она исписывала очередную страницу в блокноте. Окровавленная и истерзанная волдырями кожа стояла перед глазами, как бы её сознание не пыталось избавиться от этого образа. «Они сделали это, когда я ушла с Оливером? А может он умер от полученных травм?» Напряжение и дрожь не ушли. Она натянула обнаживший плечо плед обратно, согревая окоченевшие конечности.  «Зачем убивать?» Наивный вопрос не мог найти ответа в ее душе. Эмили не могла точно сказать, успела ли она почувствовать себя в безопасности в Хогвартсе, но теперь она была уверена, что это место опасно. Как вообще можно чувствовать себя в комфорте, когда через стенку от тебя спят садисты и, похоже, убийцы? Теперь каждый раз, вспоминая об этой компании, она сама того не понимая выискивала их взглядом, пытаясь предупредить себя о возможной опасности.  Не думай об этом. Не думай. Не думай. Эмили уткнулась обратно в тетрадь.  «Если я не накручиваю себя и не пытаюсь выдать глупую догадку за действительность, то Реддл пытался пролезть в мое сознание. Зачем ему это? — перо в её руке царапало бумагу, запечаталяя поток мыслей. — Каков был его мотив? Неужели Феликс все рассказал? Если бы у него не было подозрений, он не стал лезть в мою голову, верно же?» «Черт, он и правда пытался залезть в мое сознание. Как он вообще учился такой сложной магии? И что мне делать, если это повторится? Я не смогу дать отпор,» — кончик пера проткнул бумагу, оставляя кляксу и дыру с рваными краями. Она остановила поток нарастающей тревоги внутри. Эта ситуация с Эйвери и Корвусом, попытка Реддла влезть в ее голову — все это отвлекало от того, что на самом деле было важно. Сложное переплетение местных взаимоотношений, стычек и конфликтов затягивало в свою пучину. Эмили чувствовала, что это неправильно. Она не должна была бы спасать Гросса. Ей не должно было даже задавать вопросы Нотту, ведь ее это не касалось. «И что же? Я должна была просто уйти без объяснений и забыть об увиденном?» Как бы ей не хотелось ответить положительно, она не видела другого варианта развития событий. Тем более, что произошло, то произошло. Бессмысленно теперь размышлять о том, как было бы лучше поступить, ведь сейчас куда полезнее думать, как вести себя дальше. «Нужно сделать вид, что я ничего не видела и не слышала, как и обещала Нотту. Я должна забыть об этом.» Но она пыталась вытравить из головы мысли об этом весь день. Безуспешно.  «Значит завтра будет успешно,» — проворчало в ней упорство. Эмили снова надавила пером на исписанный лист, выводя лишь два слова: «Кастодиа Ревокато». Вот, что важно. На краях дневника красовались и наслаивались друг на друга десятки каракуль: законченные и только начатые рисунки, образующие руны. Как же ей попробовать заклинание так, чтобы никто не заметил, если вдруг она бы ошиблась и случайно подорвала что-нибудь?  Она снова вывела руну, будто боясь забыть, и повторила одними губами: «Кастодиа Ревокато». Ее рука остановилась, не закончив последнюю букву. Кажется, она знала место, в котором на нее никто не наткнется. Эмили посмотрела на висящие на стене часы. Было уже за полночь. Конечно, вырываться из теплой спальни и беждать в сумрак ночи должно быть не лучшее решение. Однако как показывают последние события — хорошие решения не для неё. 

***

Выбраться из подземелья незамеченной оказалось не так уж сложно. Декан факультета зашел к ним лишь раз за целый день, чтобы успокоить и поддержать, а после отправился на собрание учителей, оставив старост присматривать за соблюдением повеления директора оставаться в гостиных и спальнях.  Так что единственное, кого требовалось провести, чтобы вырваться на волю — старосты. К счастью они, измученные сложным днём, пренебрегли обязанностями и покинули посты сразу после отбоя. Половицы скрипнули, когда Эмили коснулась ступнями пола. Складки воздушной ткани ночного платья мерцали в свете луны. Подол с кружевной оборкой задрался, открывая бледную лодыжку в грубых шерстяных носках, таких неподходящих нежной ткани и скрывающих нежность тела.  Эмили рассудила, что не сможет переодеться в более подходящую для ночного побега одежду, не разбудив соседок, поэтому лишь взмахнула палочкой, отворяя дверцу шкафа, и привлекла к себе теплую осеннюю мантию и высокие ботинки. Ей пришлось неловко скрючиться, чтобы надеть обувь. Закутавшись в мантию, она потушила свечу и вышла из спальни. Эмили пришлось ориентироваться на ощуп. Мерцание отголосков света на камне стен указывало ей путь. Коридоры подземелья Слизеринн казались лабиринтом. Эмили преследовала мысль, что она заблудилась или вот-вот заблудится. У очередного разветвления туннелей, она остановилась, заметив текущий из тупикового — Эмили точно помнила это из их с Оливером прогулок — коридора свет. Звук чужих голосов не позволил ей сделать еще один шаг. — Сколько раз я говорил тебе не оставаться с ним наедине? — она узнала Мальсибера по грубому и жесткому тону. — Доволен результатом? — Прости меня, — ответил другой, скатывающийся на всхлипы, голос. — Прости, прости. Он сказал, что я нужен ему лишь на пару минут. Что мне оставалось делать? Разве я мог отказать? Он бы… — Мог! — грубо отрезал Говард. — Феликс, ты должен был сказать нет. Он ничего бы не сделал тебе на людях. «Кто – он?» — пыталась понять Эмили. Она не смела двигаться, не желая упустить ни слова. — Но что бы со мной стало потом?! Он не прощает неуважение к себе. Как ты не понимаешь, что мне страшно! Я боюсь Реддла, но ещё больше меня пугает его недовольство! Я не хочу навлекать на себя его злость. Я вообще не хочу, чтобы он обращал на меня внимание… — голос Розье сорвался до хриплого шепота признания, — но он делает это! Скрытая темнотой подземелий, она осмелилась выглянуть из-за угла. Феликс и Говард стояли в нише, освещенной Люмосом, и, похоже, ссорились. — Потому что он видит твою безвольность и слабость! — рявкнул Мальсибер, обрывая тонкий голос. Розье сжался, обхватив себя руками, и смотрел в пол, пытаясь сдержать накатившие слезы. — Все, хватит, — тон Говарда стал мягче. Можно было представить, что в нем даже проскользнуло сожаление. — Феликс, успокойся, — он сделал шаг к Розье и протянул ему руку, но тот лишь отступил, врезаясь в стену позади. — Иди сюда, — Говард снова потянулся к нему. На этот раз Феликс поддался, позволяя Мальсиберу притянуть себя к груди словно ребенка. — Я хочу, чтобы ты держался как можно дальше от Реддла. Ты не виноват в том, что случилось сегодня, но в следующий раз не дай загнать себя в ловушку. Если же это повторится… — он наклонился к скрытому растрепанными волосами уху Феликса и прошептал нечто, которое Эмили уже не смогла расслышать. Розье кивнул в ответ.  Поймав момент, когда оба они отвлеклись на внутренние переживания, Эмили, держась неосвещенной стены, проскользнула мимо.  Взгляд на мгновение зацепился за слившиеся в единую тень фигуры Феликса и Говарда, запечатляя их образ в памяти. Было так странно видеть эти объятья и близость между ними. Она не могла бы представить, что Мальсибер, холодный в манерах и грубый в душе, сможет просто обнять человека. Эмили не верила, что Говард способен утешать и тем более хотеть защитить. И что он собирается сделать с Томом? Что Реддл сотворил с Розье?  Она опять приоткрыла завесу над тайной, которая должна была касаться. Жизнь Хогвартса с переплетениями горя и счастья затягивала Эмили в себя словно в болото. Ее пугало, что с каждым днём чувство противоестественности происходящего затуманивалось и потуплялось. Чем больше мыслей и переживаний связывали ее с этим замком, тем более далеким и несбыточным казалось воспоминание о разбомбленной летней усадьбе и разрушенной семье.

***

Догадка о том, что занятые общим собранием учителя оставят многие коридоры без присмотра оказалась верна. Следуя по изученным с Ноттом лабиринтам, Эмили вышла на задний двор замка, откуда уже виднелся Запретный Лес. Пробраться незамеченной через открытую пустошь между школой и началом чащи оказалось куда сложнее. К счастью, темная мантия помогла ей не привлечь возможное внимание.  Добравшись до границы леса, она остановилась, тяжело дыша, и осела рядом с огромным корнем, впившегося в землю дерева. На мгновение ее охватила неуверенность. Запретный Лес казался огромным, темным и густым. В таком наверняка легко потеряться, да и рассказ Нотта об обитающих в нем страшных тварях не успокаивал. Она вглядывалась в нескончаемую тьму: каждая ветка и куст начали видеться ей чудовищем.  Вдруг среди толстых дубовых стволов промелькнуло что-то светлое. Испугавшись, Эмили не удержала равновесие и упала назад, пачкая мантию и белую ночное платье.  Свет промелькнул снова, перебежал в левую сторону, туда, где было больше листвы, способной его скрыть.  Палочка тут же оказалась в её руке. Направив подрагивавший рукой деревце на существо, Эмили проклинала себя за то, что сунулась в лес. Разум был пуст, а ей так нужно было заклинание, которое помогло бы отбиться.  «Могла бы спать сейчас спокойно как остальные.» Ветки зашуршали. Существо настороженно двигалось в её сторону. Сначала листва обнажила два копыта, потом — костлявую грудную клетку. Из леса вышла лошадь, а вернее, скелет, лишь по общим объемам которого, можно было различить коня. Запах гниения проник в легкие, заставляя закашляться и закрыть лицо краем мантии. Увидев такую реакцию, существо взвыло, отбежало и встало чуть поодаль, напуганное, но все еще заинтересованное ею.  Стараясь не делать резких движений, Эмили убрала палочку в карман мантии и подняла руки вверх, показывая, что безоружна.  — Смотри, у меня ничего нет. Я не обижу тебя.  Конь качнул головой. Обтянутые полуразложившимися остатками сухой кожи уши двинулись, пытаясь уловить звук. Белесые глаза с мутным зрачком смотрели сквозь пространство, и Эмили казалось, что они старались уловить её тень.  — Это твои сородичи везли кареты со страшекурстниками? — она сделала шаг к пугающему созданию. — Я удивилась, увидев таких существ, но остальные похоже привыкли к вам. Существо мотнуло головой. Эмили подумала, что этот жест был протестом против ее приближения и остановилась, но лошадь сама сделала к ней шаг.  — А ещё я видела вашу стаю с башни, — тихо проговорила она. Неприятный запах ударил в голову, но на этот раз Эмили не дала себе поморщиться или отшатнуться, позволяя гнили заполнить пространство вокруг. Не виноват же её новый знакомый в том, что он, похоже, мертв?  Так странно было то, что она не боялась подходить к этому созданию. Даже наоборот, ей было интереснее коснуться облезлой морды с виднеющимися кое-где клочками щетинистой шерсти, нежели возвращаться в нормальную повседневность к однокурсникам. Странное спокойствие окутало ее, заставляя сердце биться все более размеренно.  — Могу я тебя коснуться? — спросила Эмили. Существо посмотрело в её глаза — она была уверена, что оно посмотрело — и склонило голову, добровольно подставляясь.  Эмили потянула руку к мертвецкой морде. Тонкие пальцы окоченели в ночном морозце, но прикосновение их не согрело. Кожа животного оказалась лишена тепла и кровь под иссохшей мордой, похоже, давно не текла.  Минута их единения прошла, когда лошадь отстранилось и шагнула в сторону тьмы, из которой вышла.  — Ты уходишь? — спросила Эмили, чувствуя как тревоги настоящего мира снова завладевают ею вместе с каждым вдохом чистого воздуха.  Создание остановилось. Обернувшись на мгновение, оно мотнуло головой, а после скрылось за гущей деревьев, оставляя помятую траву как напоминание о своем явлении. — Неужели ты приглашаешь? Отмерев, Эмили побежала во тьму леса, надеясь не потерять след.

***

Белесые кости мелькали в кустах, ветви хрустели под тяжестью копыт. Скоро, следуя за призрачным проводником, она вышла на просторную поляну, укрытую от замка толщей деревьев, крона которых закрывала даже небо над головой, лишая пространство света звезд. Животное остановилось на опушке и оглянулось, будто желая что-то сказать.  — Ты привел меня сюда, зная, что мне нужно укромное место? — Эмили поняла всё без слов.  Её сознание нарисовало согласие в белесых зрачках. Отвернувшись, лошадь ушла, оставляя ее одну. — Спасибо, — прошептала она одними губами.  Не желая пугать нового друга, Эмили выждала пару минут, позволяя ему уйти достаточно далеко. После, вынув палочку, она начала повторять про себя, прокручивая деревцо на костяшках пальцев: «Кастодиа Ревокато, Кастодиа Ревокато». Другой рукой она вывела заученную руну.  Попробовать — вот что самое страшное. Она могла бы хоть вечность заучивать порядок взмахов, но в этом не было толку без практики. Как же пугает потребность начать… — К черту! — выругалась она сквозь зубы и вывела палочкой руну, — Кастодиа Ревокато! — уверенный голос растворился в крике ужаса, не успела Эмили и договорить. Пламя вылетело из её деревца, освещая поляну, и, раздуваясь, направилось в сторону, где недавно стоял мертвый конь. Не долетев до конца опушки, оно погасло, оставляя след выжженной травы. Осев на землю, Эмили тяжело дышала, закрываясь от последствий заклятия. Когда все утихло и она нашла силы подняться на трясущихся ногах, уверенность и твердость в решении обучиться контрзаклинанию исчезла. Взяв себя в руки и ощущая возбуждение от пережитого в крови, она вскинула палочку, чтобы вывести руну снова, но в последний момент её губы так и не раскрылись, чтобы произнести заклятие. Чувствуя как подрагивает рука от страха новой ошибки, Эмили выругалась и тряхнула палочкой в сторону с такой силой, что из неё выбился луч произвольной магии — след накала эмоций. Утопая в злости на неспособность овладеть заклятием, она не услышала шорох, раздавшийся на границе поляны и леса. — Могу я поинтересоваться, что делает мисс одна ночью в Запретном лесу? — сзади послышался мужской голос. Зрачки Эмили расширились от понимания, она резко обернулась, и все её тело пробила волна дрожи: страха после неудачного проклятия и адреналина или нежелания признавать, что перед ней стоит тот, кого она видит?  — Том Реддл, — одними губами произнесла она. Звук её голоса растворился в гуляющем на поляне ветре, унося с собой это имя. — Вы опять заблудились? — Том двинулся по кругу, но выдерживал достаточное расстояние, чтобы она чувствовала себя в призрачной безопасности, так будто между ними пропасть, через которую он не смог бы достать ее. Однако все в его походке, в потрескавшийся под пронизанным мистической тайной воздухом ночи повседневной маске старосты, которой стоило теперь лишь коснуться, чтобы она растворилась и обнажила темноту неизвестности за собой, говорило о том, что он смог бы дотянуться до нее даже через бездну. — Вам не стоит одной пробираться ночами через темные коридоры замка, пока в нем обитает убийца. — Ты следил за мной? Зачем? — прервала его Эмили, не позволяя мягкому тону пробраться в сознание и понимая, что нежность — капкан, который сомкнется на ней, едва она поверит в добрые намерения Реддла. В редком мерцании просачивающегося света луны ей привидилось, что на его бледном лице пролегла тень секундного внутреннего терзания прежде, чем он ответил, возвращая уверенность и легкость в голосе:  — Мне было интересно.  — Что? — Эмили чувствовала как начинает пересыхать горло от частого дыхания. Она следила за каждым его шагом и урывала каждый просвет эмоций на лице. Чувствуя предвкушающее ощущение страха, Эмили не понимала, чего именно стоит бояться. Человека перед собой или своего иррационального любопытства к нему?   Да, это был помешанный со страхом интерес. Эмили было страшно думать о том, что может скрываться за маской прилежного старосты, но в то же время эта тайна и противоречие внутреннего и внешнего завораживали. Она не могла отвести взгляд от его порозовевших от холода щек. Ей приходилось заставлять себя моргать, говорить, дышать. Все в ней было зациклено сейчас на одном волшебнике — загадке, которая не должна была ее интересовать, но которую так хотелось решить.  — Мне было интересно, почему ты соврала, что заблудилась в библиотеке, — остановившись, он повернулся к ней лицом. Теперь они стояли друг напротив друга, и каждый изучал другого не моргая. Разделяющие их метры трещали под этим давлением. — Ещё мне было любопытно, почему ты оказалась рядом, когда с Гроссом игрались, — легко признался он, будто в этом и не было тайны, наблюдая как непроизвольно дрогнули мышцы её лица при упоминании имени пуффендуйца. — А теперь мне интересно, зачем ты упражняешься с таким сложным контрзаклятием, — он кивнул в сторону обгоревшего после ее неудачи пустыря и хотел было сделать к нему шаг, но поднятая палочка Эмили остановила его. Он двигался пластично, словно театральная марионетка, добровольно отдавшая нити на забаву ребенку. — Зачем тебе наставлять на меня палочку?  — Зачем вы убили его?  — Кого? — спросил он, не понимая, но загорающийся огонек магии на конце палочки Эмили заставил его раскинуть мозгами, — Грязнокровку? — она могла бы поверить в искренность его недоумения, но тогда ей стоило бы написать у себя на лбе «дура». Видя как усилилось мерцание деревца, Том исправился, — Я хотел сказать, Гросса. — Хватит делать вид, что ты не понимаешь о чем идет речь. Ради чего вы это сделали? — холод окутал ее побелевшие от напряжения костяшки пальцев, но она не позволила руке дрогнуть. Эмили не могла позволить себе упустить мгновение власти. Сколько же раз она ребенком видела как отец проявляет жесткость характера? Возможно, пришло время и ей научиться держать себя.  — Мы его не убивали, — перерезав воображаемые нити марионетки, Том двинулся к обоженной полосе травы, не обращая теперь внимание на следующую за ним палочку, — В том то и дело, что нам это незачем. — Ты врешь, — она продолжала направлять на него палочку. Том осмотрел выжженный участок и на его лице промелькнуло одобрение. Это малейшее движение мимики привлекло внимание Эмили. Ее раздражало то, что он не боится палочки. Ее злило, что несмотря на то, что это она держит оружие в руках, она теперь не ощущала власть. Том Реддл злил ее за неподчинение, проявление силы и скрытность. Ей хотелось припарировать его личность, аккуратно разрезать слой за слоем, чтобы добраться до сердца — до правды.  — Мне незачем врать. Я знаю, что Корвус и Адам не убивали его.  — А кто же тогда убил?  — Не имею догадок, — отвлекаясь от пустыря, он сделал шаг в ее сторону. — Могу я подойти? — Нет.  Том остановился. Теперь их раделяло чуть меньшее расстояние, чем в начале диалога.  — Прости, если тебе было больно, — сказал он, понимая, что она не собирается продолжать диалог, и стукнул пальцем по своей голове. «К чему эта напущенная доброта?» — не понимала Эмили. Она почувствовала большую уверенность, услышав подтверждение догадки о легилименции, но её тревожило то, как легко Том признавал содеянное. — Да, это определено больно и неприятно, когда в твою голову так бесцеремонно влезают.  — Я пытался сделать это незаметно.  — Нужно было лучше стараться, — прошипела она сквозь зубы, не понимая, почему он спокойно принимает дерзость. — В любом случае, твои слова не обнадеживают. Я буду благодарна, если ты больше станешь применять на мне легилименцию.  Том улыбнулся вместо ответа, принимая сарказм. В его застывшей фигуре она видела стремление подойти ближе. Интерес плескался в его темных глазах, прожигая жесткость, которой она защищалась. Интерес Реддла не мог быть добрым. — Что ты видела вчера?  — Почему я должна это тебе рассказывать?  — Я владею легилименцией. — Так почему не применяешь ее? — этот вопрос был искренним. Эмили не понимала, почему он спрашивал её разрешения подойти ближе, почему разговаривал с ней, игнорировал дерзость. Ее представление о Томе Реддле, сформированное наблюдением за поведением других в его компании, кричало, что он должен вести себя по-другому. А может он был ещё хитрее, чем она могла представить? Эмили пыталась разгадать игру, в которую Том пытался её затащить этим разговором, но не понимала смысла. — Что же ты хочешь за знания? — он не ответил на её вопрос. Некоторое время они стоили в тишине. Том наблюдал на отголоском внутренних терзаний на лице Эмили, а она чувствовала, что ей забросили наживку, и размышляла, стоит ли ввязываться в игру. — Вопрос взамен на вопрос. Ответ взамен на ответ.  «Чем больше я буду знать о том, что происходит в этой школе, тем легче будет ориентироваться у действиях,» — рассудила Эмили. Несмотря на её уверенность, что Том откажется от предложения, он лишь потупил взгляд, обдумывая, а после кивнул.  — У меня всего один вопрос. Что ты видела вчера, когда наблюдала за Адамом и Корвусом?  — Тогда за мной тоже вопрос. Чем занимается ваш кружок по интересам и кто в него входит? — Здесь два вопроса, — отсек он, — но если они для тебя равноценны, позволь и мне спросить второй раз.  — Что? — Хочу оставить за собой право задать вопрос после, а ты можешь не отвечать, — полуулыбка на мертвенно бледном лице выглядела неестественной. Эмили сверлила его взглядом, пытаясь найти подвох. — Ну так что ты видела?  Несмотря на сомнения, касающиеся воторого вопроса Реддла, она ответила, заключая сделку: — Я заметила Корвуса и Эйвери в толпе. Они ужасно подозрительно направлялись к темному углу улицы, постоянно оглядывались и шептались, — Том закатил глаза, будто не сомневаясь в их способности не быть подозрительными. — Мне стало интересно и я пошла следом: увидела как они на окраине деревни издеваются над Гроссом. Адам кидался проклятиями и говорил о том, что грязнокровкам не место в школе. Корвус поддакивал. Они наслали на него сглаз.  — А потом?  — Потом… — на мгновение она отвела взгляд в сторону, и как бы ей не хотелось, но Том заметил сомнение на её лице. — Я убежала, когда увидела, что Адам и Лестрейндж направляются обратно, — соврала она, подумав, что ей не стоит вплетать Оливера и Феликса в эту историю.  — Надеюсь, ты сейчас скрыла лишь то, что увел тебя Нотт, — спокойно произнес он, выслушав её. — Это он тебе сказал? — спросила она, чувствуя себя преданной, потому соврала ради того, чтобы защитить тех, кто похоже сам выложил правду на стол. Том пожал плечами. — Феликс?  — Кто бы знал, — пролегшая в уголках его губ улыбка раздражала. — То есть ничего подозрительного ты не видела? Адам просто оставил Гросса на поляне?  — Подозрительно было то, что мои однокурсники использовали темную магию на неспособном дать им отпор мальчишке. Кроме этого, нет, — Эмили вновь выплеснула эмоции через сарказм. Том снова не обратил на это внимание. — Почему ты спрашиваешь меня об этом?  — Твой вопрос заключался в другом. — Ладно, чем вы занимаетесь? — пришла её очередь закатывать глаза. — Мы связаны общим мировоззрением, основанном на идее превосходства чистокровных волшебников над грязнокровками. Мы считаем, что рожденные от маглов должны быть урезаны в правах в магическом мире, — будто повторяя заученный манифест, говорил Том. — У нас есть политические амбиции, которые мы намерены реализовать в будущем. Пока мы занимаемся их разработкой. — Один из пунктов вашей политической программы — избиение студентов? — Нет. Я подозреваю, что Гросс был способом выплескнуть гнев для Адама и Корвуса.  — Кто входит в ваш кружок одаренных? — как бы не хотела, она не могла сдержать призрение в голосе. — Я не грублю тебе, Эмили. Может и ты не будешь острить? — наконец перестав игнорировать насмешку над собой, спросил Том без тени забавы и продолжил, только когда дождался кивка. — Я, Говард, Адам, Корвус, Оливер, — он всматривался в ее лицо в жажде увидеть реакцию на имя Нотта, но Эмили никак не выказала огорчения. — и Розье. — А Орион Блэк? Я видела, что он и другие чистокровные часто крутится рядом. — Орион не связан нашей тайной.  «А я теперь связана, получается?»  — Почему ты думаешь, что я не пойду к директору с этими именами? — задала она закономерный вопрос. — Сегодня ты не назвала Диппету имена обидчиков Гросса. Мне кажется, ты не хочешь влезать в местные расприи, — просто ответил он. — Да и что деректор сделает с информацией, что в школе зреет политический кружок? Мы же никого не убиваем. Удерживая себя от острот, Эмили кивнула, принимая информацию. Ее детективные способности оказались хороши: она угадала всех участников, что подтвердили слова Тома. Возможно, ответы Реддла и не стали новостью, но они расставили все по полочкам, подтверждая догадки и теории. Эмили ценила это, потому что сколько бы она не наблюдала за этой компанией, её предположения — лишь предположения. — Какой твой второй вопрос? — спросила она, не имея догадок о том, что могло бы быть от неё интересно Реддлу. Ещё подробности про Гросса? Что-то об Оливере? Какие у них могут быть общие темы? — Ты и твоя семья видели войну? — тихо спросил он. Эмили показалось, что она ослышалась. К чему бы ему спрашивать у неё такие вещи? И в чем же подвох?  — Это очень личный вопрос, — ответила она, стушевавшись. — Можешь не отвечать, — сказал он, увидел её замешательство. — Мне просто любопытно как французская аристократка оказалась в Хогвартсе, — она нутром чувствовала, что он соврал: причина была в другом, но она не могла разгадать в чем именно. — Ты не читал газеты?  — Читал. Но откуда мне знать, правду ли там пишут.  Интересно задавался ли этим вопросом хоть кто-то, кроме него? Остальные доверяли «Пророку» и каждой сплетне, что он писал этим летом.  — Ну вот давай и узнаем, — предложила она. — Хорошо. Твоя семья погибла под прилетом авиабомбы во Франции? — Да, — она гордилась тем, что ее лицо осталось неприступной маской без тени эмоций. — Значит, ты видела боевые действия?  Эмили прищурилась: ей показалось, что она заметила в его лице жажду знать и нетерпение перед ответом. — Мимолетом. Я видела как горит под обстрелами город рядом с нашим домом, слышала как кричат люди, сгорая, как шумят самолеты и как ревут здания, складываясь словно картонка.  — Тебя это пугало? — Да, смерть пугает.  Между ними повисло молчание. Том не двигаясь смотрел в землю перед собой, а Эмили думала о криках и пламени.  — Ты практикуешь Кастодиа Ревокато? — вдруг спросил он, подходя к ней и не встречая протеста. Его голос был тихим, монотонным и лишенным напускных эмоций, а лицо больше не корчило из себя то, чем не являлось.  — Да. — Я не спрошу, зачем тебе это заклинание, но помогу обучиться. Пусть это будет извинением за обнаженные воспоминания, — он протянул ей руку, ожидая, что она потянется к нему в ответ, позволяя учить. — Ты неправильно расчерчиваешь руну. Наверняка тебе пришлось рыться в библиотечной книжке, чтобы раскопать это контрзаклятие?  — Да, — она потянулась в ответ, вкладывая руку с палочкой в его ладонь, позволяя холодным пальцам обхватить её запястье, а темной фигуре встать прямо за ней. — Это была потрепанная книжка с пафосным названием.  — Я помню её. Не люблю этого автора. Он более заботиться о красивых словах, нежели о точности того, что пишет. — И где же он допустил ошибку, чуть не поранившую меня?  Том поджал губы. — Руна в нижней части прочерчивается по другой диагонали, — он направил её руку и кончиком палочки вычерчил верный знак. Эмили жадно впитывала в себя новый рисунок, запоминая.  — А произношение? Правильное? — уже не стесняясь и не прикрываясь осторожностью, спросила она.  — Да, только договаривать заклинание лучше до конца, — раздавшийся позади смешок заставил её нахмуриться, отвлекаясь. — Запоминай руну. — Как я должна была завершить заклятие, когда меня вот-вот обожгло бы пламя? — возмущено спросила Эмили. — Если бы ты до конца была уверена в том, что делаешь, оно бы не обожгло. Ты бы не позволила, — отпустив её руку, он остался позади. — Попробуй, используя новый рисунок. Доля сомнения была готова охватить её, но она загнала страх глубоко внутрь, перехватывая палочку более уверенно.  — Если что-то пойдет не так, я направлю огонь на тебя, — предупредила Эмили. — Кастодиа Максима! — на сердине руны из палочки начал образовываться поток пламени. Стараясь держать уверенность в движениях, Эмили очертила основной знак и теперь оставалась нижняя часть, с которой у неё возникли проблемы в прошлый раз. Жар огня с каждым мгновением промедления грозился обжечь руку. Сомнения охватили Эмили, когда она осознала, что прямо перед ней разверзлась стена еле сдерживаемого племени, а позади — Том Реддл. Мысли о том, что он мог обмануть, заманить в ловушку, оставить на съедение огненной гиены, чтобы уйти не замарав руки, наполнили ее сознание. Она была готова сдаться, не выдерживая такого напора, но прежде чем её палочка дрогнула, запястье обхватила чужая рука.  — Уверенность, Эмили. Главное, это уверенность, — прошипел он, доводя руну вместе с ней до конца.  Она успела перевести взгляд на его покрытое испариной лицо, заметить растрепавшиеся волосы и отражающееся в глазах пламя прежде чем огонь погас, оставляя их в темноте ночи.  «Получилось.» — Получилось, — раздался за спиной голос Тома. Возможно сам того не понимая, он позволил себе мгновение открытости, и Эмили услышала искренность в его голосе, лишенном напыщенной мягкости. — Ты правда не понимаешь, зачем мне заклятие? — спросила она в неясном порыве, но момент честности был исчерпан. Ее вопрос растворился в промерзшем воздухе.  На мгновение она подумала, что осталась на поляне одна, но тишину разбил голос Тома: — Я доведу тебя до спален.  — Но я помню дорогу. В ответ раздался лишь шорох мантии, а после ее лицо осветил слабый свет Люмоса. Не поднимая на нее взгляда, Реддл развернулся и направился к затерявшейся в кустах тропинке. Эмили следовала за его безликой тенью сначала по узкой тропе, затем в холодных коридорах замка и ей казалось, что ведущая ее фигура была призраком, потому что люди не могли идти так размеренно и держать спину настолько прямой. В Томе Реддле не было человечности, хотя в свете огня ей привиделось, что она ее видела. В гостинной Слизерина он мимолетно повернулся к ней, чтобы кивнуть в знак прощания, и исчез в корридоре, ведущем в спальни старост. Несколько мгновений Эмили вглядывалась в темноту прохода, а после отвернулась, направляясь в свою комнату. Сменить грязное ночное платье на свежую рубашку было приятно. Еще приятнее было ощутить под головой мягкость прохладной подушки и погрузиться в сон, лишенный воспоминаний.