Введение

Казалось, что погода вторила общему настроению в квартире. Крупные капли дождя, попадая на стекло, не успевали спуститься вниз, к оконной раме, ибо на их же место – и рядом, совсем близко – приземлялись всё новые и новые капли, вытесняя ещё не устроившихся на своём месте сородичей. – Ты, Катенька, главное не переживай, а? – После столь долгой тишины голос старушки казался громким и даже противным, действующим на нервы. – Ляг, отдохни. Я к тебе завтра зайду, ладно? Катя едва слышно пробубнила что-то себе под нос, незаметно кивнула и, обнявшись с матерью, – делала она это всё как бы машинально, ибо позже не могла даже вспомнить, когда гостья ушла из квартиры – закрыла дверь на замок. День проходил муторно, в полузабытье. В большинстве своём Катя занималась документами – эпикриз, выписки, паспорта – и подготовкой к похоронам: часы «съедались» за обсуждением всех деталей. К вечеру покойник уже был забальзамирован и уложен в гроб для прощания со всеми родственниками, друзьями и знакомыми, которые захотели или успели приехать. Это, как посчитала Катя, была прелюдия перед похоронами, знакомство с гнетущей, гнилой атмосферой. – Боречка, – приговаривала свекровь хриплым, почти пропавшим голосом, – Боречка, сыночка, вставай, пожалуйста; к тебе, сына, гости пришли. Видишь? Пришли! – Она кричала. – Боря, почему ты не встаёшь, сыночка, почему ты не встаёшь? Свекровь цеплялась за гроб, глядя в знакомое, но изменившееся лицо; смерть похозяйничала: черты его исказились. Плакать женщина уже не могла, а потому лишь говорила и, когда было совсем невмоготу, выла, покачиваясь. Катя была безэмоциональна, практически неподвижна, что многие воспринимали как показатель страшнейшего шока и горя, хотя на самом деле её ужасала окружающая среда: завывания, плачь, молчаливые, хмурые и бесконечные, нескончаемые лица, которые то приходили, возлагая цветы к гробу, то уходили – и так раз за разом, час за часом; периодически Катя вставала, не выдерживая, и выходила на улицу, к холодному, несмотря на весеннюю пору, ветру, чтобы не видеть больше адский круговорот родственников и знакомых, не слышать разрывающий уши вой и не смотреть на потускневшее лицо мужа. Ситуация, но не смерть, страшила её. И, стараясь отвлечься от этой ситуации, жена покойника думала, размышляла. «Что скорбеть, расколовшись, что вино утекло?» – так писал Бродский, так думает и Катя; зачем ей, несчастной, проливать слезы по нелюбимому, практически чужому – даже учитывая несколько лет замужества – мужу? Она помнит Бориса: кривой нос, пустые глаза, тривиальный характер; нет, он не был так уж некрасив, да и нищим – тем более. Но Кате всё в нем казалось отвратным, чуждым – и рационально объяснить она – она, педагог с большим стажем, прочитавший столько литературы и учивший стольких юношей и девушек! – свои чувства не могла. Все факторы сплелись в один – и вот итог: замужество. «Со временем срастётся да слюбится, Катенька, – приговаривала перед замужеством мама. – Ты ведь говорила, что неплохой мужчина!» Она и правду так говорила. Первое время, когда барьер между ними только рушится – как оказалось позже, они прошлись лишь по верхушке железобетонной и труднопробиваемой стены, называемой «личностью» – первое время Боря не казался таким заносчивым и банальным. Катя была уже не так молода, на неё напирали родственники, а много ли было кандидатов? И пусть с ним ей было неуютно, она поверила, проще говоря – повелась на «со временем срастётся да слюбится», что делают многие женщины, съевшие слишком много горя. Надежда – страшная вещь; она, к несчастью, толкает на безрассудные поступки. Даже на улице Катя услышала, как в зале с гробом запели погребальные песни. Он уйдет так же, как и пришел: с грустной, вялотекущей и слабой песней. Уйдет так же тихо и спокойно. Может, хотя-бы теперь она будет жить по-новому?