Глава I. Подголосок беды

1

– Таким образом, сюжетообразующая функция хронотопа в данном контексте позволяет… Катя читала лекцию монотонно. Некогда большинство студентов обожали её манеру проведения занятий; то были интересные, захватывающие лекции, когда история, литература, эмоции и слова смешивались, взаимодополняя друг друга и позволяя слушателям не просто думать, но и чувствовать, видеть, слышать. Известные и не очень сюжеты оживали, а их персонажи как бы сходили с бумаги или презентации сюда, в помещение, и вставали рядом с Катей. Она, рассказывая, ходила взад-вперед, изредка останавливалась, а после снова продолжала активно жестикулировать и вкладывать в уста любимых героев новые слова, которые были бы понятны студентам; слова, открывающие смысл не для единиц, а для сотен человек. Катя объясняла тонко, искусно. В ней – выдающаяся смесь опыта, таланта и харизмы. Но сейчас она померкла. Опухшие глаза, охрипший голос, тяжёлый и бессмысленный взгляд. Она открывала рот – и слова её не плыли, как раньше, а тяжёлым грузом падали на головы потрясенных студентов, заставляя тех сгибаться под тяжестью однотонной, обесцвеченной информации. – …поэтому мы можем чётко понять, что это – самый настоящий вульгаризм… – Господи, – прошептал Илья, сложив ладони вместе, – из-за этой лекции мне захотелось спать. Серёжа, сидевший рядом, промолчал. Бо́льшая часть студентов изнывала от непривычки, но старалась относится к такой резкой перемене Екатерины Васильевны спокойно; смерть мужа – тяжёлое потрясение, от которого человек не оправится за несколько дней. И Серёжа это понимал. – Значит, здесь присутствует и идеализация, и ирония. Что же касается лаконичности изложения, то… Серёжа до конца лекции закрылся в собственном вакууме – его ещё называют «отвлечёнными размышлениями», – куда не проникали нудные термины; справедливости ради, они и не пытались туда проникнуть: вяло пролетали мимо. В этот раз у Кати не было цели донести информацию – она только бубнила, бубнила и бубнила, не обращая внимания не скучающих студентов. – Екатерина Васильевна! Лекция уже закончилась, поэтому почти все студенты, полусонные и безучастные, разошлись, и лишь один Серёжа осмелился подойти. Он не знал, стоило ли: что-то стесняло его больше обычного, заставляло сильно нервничать. – Екатерина Васильевна, как Вы? Катя сняла очки. Уголки её губ дрогнули и чуть приподнялись в едва заметной полуулыбке. – Всё хорошо. Спасибо, что спросил. – Хорошо? – Серёжа, осмелев, вскинул бровь. – Вы на себя не похожи. Извините, но я Вам не верю! Катя постаралась улыбнуться как можно шире, но у неё, видно, получилась слишком тоскливая улыбка, ибо Серёжа и сам как-то потускнел, а дух его, ранее сильный, согнулся от нападок чужой – то есть Катиной – печали. – Время идёт дальше. Не могу я скорбеть всю оставшуюся жизнь: квартира, счета, деньги – всё требует внимания. Серёжа робко кивнул. Вскоре они, обменявшись парой слов, разошлись. Серёжа был подавлен: ещё недавно Екатерина Васильевна сияла хотя-бы от литературы, а теперь – что? – Ты скоро? – Из-за двери выглянул Илья. – Уже минуту просто стоишь и втыкаешь. Серёжа опомнился. – Нет, ты видел? – Он выпучил глаза. – Да ведь она… – Послушай, – Илья подошёл ближе и, ухватив друга за плечи, повел Серёжу в сторону выхода, – она мужа похоронила пару дней назад. Через недельку-другую оклемается. Потерпишь парочку лекций, ничего с тобой не случится. Серёжа неуверенно плёлся рядом, выслушивая Илью. В его словах был смысл: любой другой человек убивался бы после смерти близкого. Но что-то его беспокоило; то ли взгляд её, то ли слова, то ли мимика – казалось, в общем-то, что другое неподдельное горе сидит в ней; казалось, будто бы и не о муже она беспокоится, а о чем-то другом, ещё более личном и глубинном. Справедливости ради, она сама как-то обмолвилась на одной из лекций – тогда она дискутировала со студентами на тему любви и её роли в литературе и в жизни, – что «я не люблю сейчас», а это было как раз в момент замужества. Так какая печаль тогда за неё цепляется?

2

Катя пришла домой уставшая. Она постояла какое-то время в прихожей, раздумывая, а затем, сбросив туфли, уверенным и твердым шагом направилась в гостиную, где стоял огромный – на всю стену – стеллаж, наполненный книгами. Просунув руку между Бродским и Ахматовой, Катя нащупала у стенки шкафа, прямо за целым рядом поэтических сборников, бутылку вина, которую непутёвая дочь хотела скрыть от глаз матери; ещё мгновение – и на столике оказалось не только вино, но и бокал с целой стопкой книг. На стене размеренно тикали часы. Каждое «тик-так» – это новая съеденная временем секунда, минута, час. И Катя позволяла пожирать их; она ни на один «тик-так» не обратила внимания, не взглянула ни разу на часы – развлекалась, одним словом. Случайным образом она выбирала стихотворение и, делая паузы на то, чтобы отпить вина, читала их. Набоков, Бродский, Ахматова, Цветаева, Рембо, Маяковский, Есенин, Мандельштам – рифмованные строки разных авторов налезали друг на друга; иногда, когда Катя путалась, они смешивались, сбивались, конфликтовали. – Все будут одинаковы в гробу. – Качающаяся Катя подняла бокал, будто не читала Бродского, а, сидя на застолье, проговаривала тост. –Так будем хоть при жизни разнолики! Бокалы осушались, заначки пустели. – Сочинил же какой-то бездельник, – Катя гневно зыркнула в сторону совместной с мужем фотографии, что стояла на полке, – что бывает любовь на земле! Она, бедная, не понимала даже, что творит. Строки уже расплывались или и вовсе лежали плашмя, не находя своего собственного места, которое им выдали когда-то поэты с известными и кричащими сейчас фамилиями и псевдонимами. Стихи растерялись или, если угодно, испугались, и потому стали спешно «разбегаться» – как минимум из Катиной головы. – Друг мой, друг мой, я очень и очень болен! – Катя налила ещё вина. – То ль… – Забылась, запнулась. – Нет! Нет. Там как-то… что-то другое… Неаккуратно поставив бутылку, Катя случайно уронила стопку книг. Стоило только ей сесть, чтобы собрать их, как в голове тут же мелькнула знакомая строка – в таком состоянии, пожалуй, в голове только и может мелькать – и Катя, обрадовавшись пойманной беглячке, вскочила: – Сам не знаю, откуда взялась эта боль… За окном уже была глубокая ночь, прежде чем Катя, до безумия уставшая, легла в постель. Легла она так, в чём была, не раздевалась; на волосах всё тот же пучок, на полу – разбросанные книги, а на столе – опустевшие бутылки. Это был первый, но далеко не последний подобный вечер. Встречай её, новая жизнь!

3

– Я тебе яблочек купила, – говорила старушка, раскладывая продукты, – и вот – виноград. Знаю, что ты любишь. Видно, Катя хотела что-то сказать, но вместо этого промычала. – А здесь – глянь – ещё и творожок! – Катина мама победно достала творог и слабо улыбнулась. – Сырников себе сделаешь или так поешь. – Спасибо, мама, спасибо. – Ты бы хоть заплелась, Катенька. Ты ж посмотри – не волосы, а чёрт-ти что на голове! Катя резко и грубо отбросила морщинистую руку, не дав ей дотронуться до волос, которые, к слову, и правду не расчесывались несколько дней и превратились в страшное месиво. Мама, узявлённая и немного обиженная, ничего не ответила и продолжила раскладывать продукты. – Катенька, с похорон уже несколько недель прошло, а ты всё никак не оклемаешься. Это ведь не дело! – Мама. «Мама» – это прозвучало грозно. – Катенька, я ведь… – Мама! – Катя перешла на крик. – Мне не нужна ничья помощь! Ничья! Старушка опешила. – Если тебе тяжело смотреть, так не приходи больше. Сама справлюсь, сама всё сделаю. – Катенька… – Уходи! Это был не человеческий крик, а звериный рёв; ужасающий, леденящий душу рёв, который, пожалуй, услышали и соседи, и прохожие на улице – настолько громким он был. Дверь захлопнулась через минуту, заглушая и без того тихий материнский плач. На столе осталась неразобранная сумка с продуктами, а возле неё – творог, виноград, яблоки, перцы, сырки. Катя разрыдалась. Рыдая, она кричала, хваталась за скатерть, бросала о стену фрукты и чуть ли не рвала на себе волосы. Ей было обидно, страшно, больно, тревожно. «Дура! Дура! – то шептала, то кричала она. – Я дура!» Она ненавидела и себя, и своего мужа. Себя за то, что не может обустроить жизнь, как мечтала, а мужа – за то, что оттащил её от страшного, красивого, непонятного, но невероятно важного, жизненно необходимого существа, имя которому – Я. Собственного, личного и неподдельного Я.