Глава II. Осторожные кошки

1

– Но ведь книга эта бесполезна! – Серёжа старался спорить как можно спокойнее, но он, как говорят, уже вошёл в раж, и даже уважение и любовь к Екатерине Васильевне не дали успокоиться. – Бесполезная и нудная книга! – Это – классика! – отвечала ему рыженькая студентка, держа в руках «Портрет Дориана Грея». – Да похеру на твою классику. Она… – Стоп! Все замолкли. Предупредительное «стоп» Екатерины Васильевны знали все: если она сказала его таким тоном – грозным, дрожащим от возмущения, – то стоит замолчать. Если, конечно, не хочешь добавить в свою копилку проблем ещё несколько неприятностей. – Во-первых, – Катя насупилась, – я прошу не выражаться здесь, в стенах университета, такими словами. Признаюсь, сама грешу ими, но не здесь. Так что, пожалуйста, сначала думайте, а только потом – говорите. И это касается не только Серёжи. Она многозначительно посмотрела в сторону разбушевавшегося студента, который ещё недавно в ярких красках доказывал, почему Оскар Уайльд – плохой писатель, и, сойдя с кафедры, продолжила уже более спокойно: – Вы знаете, что я приветствую дискуссии. – Черты Катиного лица чуть разгладились. Кажется, она успокаивалась. – Дискуссии, но не споры. Раз уж вы решили подробнее обсудить Уайльда, то, пожалуйста, давайте делать это по очереди и без оскорблений. Таня, – женщина посмотрела в сторону рыженькой студентки с книгой в руках, – давай начнем с тебя. Таня, оставаясь сидеть на месте, положила перед собой книгу, внимательно рассмотрела её обложку, собрала все мысли в единое целое и, наконец, сначала тихо – прямо как мышка – начала свою исповедь, но чем дальше она говорила, тем крепче и твёрже становился её голос, тем убедительнее и доходчивее была её речь: – Оскар Уайльд лично для меня – любимый писатель и гений своего и, наверное, нашего времени. Понимаете… он для меня нечто бо́льшее, чем просто несколько сотен листов. За всеми этими шелестящими страницами я вижу настоящего человека, который любил, ошибался, падал, снова вставал, плакал и радовался – в общем, его я вижу явственно и четко. А его судьба? Это ведь лучше всякого фильма! Катя торжествовала. В последнее время она всё реже чувствовала себя счастливой, но теперь, когда удалось абстрагироваться от всех земных проблем, она про всё забыла – в голове только стихи, писатели, поэты и почти позврослевшие дети, сидящие сейчас в аудитории и слушающие – кто внимательно, а кто не очень – речь студентки. Загадочная и едва уловимая заинтересованность пришла резко и бессознательно, и хотя Катя старалась не выдавать своего внутреннего праздника, нетрудно было заметить: интерес вернулся к ней. – Замечательно! – Катя кивнула и слегка улыбнулась девушке, как только та закончила. Педагог и студентка, как оказалось, разделяют одну точку зрения. – А теперь Серёжа. – Катин взгляд заскользил в сторону студента. – Что ты думаешь? Серёжа подтянулся и самодовольно глянул в сторону любительницы Уайльда. – Я уже говорил, что книга эта нудная и скучная. Это во-первых. Во-вторых, в ней нет никакого смысла… – Да ты ведь тупой, поэтому и смысла в ней не видишь! – вспыхнула Таня. Хватило одного строгого преподавательского взгляда – и дискуссия была спасена. Глазами Катя как бы сказала: ты, мол, высказалась, дай и другим. Хотя, признаться, ей хотелось бы, чтобы Серёжа замолчал; преподавательское сердце чувствовало: сейчас аудитория услышит глупость. – Так вот, – продолжал студент, – в ней нет никакого смысла. В-третьих, в книге, насколько я знаю, есть персонаж-гей… Аудитория встрепенулась. До этого разговор был исключительно о литературе и личном восприятии писателя, но теперь, когда речь зашла про другое – актуальное, опасное и для некоторых более интересное – к беседе, кажется, были готовы подключиться ещё несколько человек. Катя стала нервничать. Пожалуй, не очень безопасно говорить о подобных темах в стенах государственного университета. – Я тебя огорчу, – Таня оказалась бесстрашной, – но и сам Уайльд не брезговал связями со своим полом. Студенты зашептались. – Ну вот вам и ответ! – Серёжа торжествующе улыбнулся. – Разве нужно ещё объяснять, почему это плохая книга? – Плохая? – Таня повернулась в сторону Серёжи и холодно, презрительно улыбнулась. – А ты считаешь, что литературу можно оценивать только так: гей – значит не писатель? – Да. – Что за чушь! – студентка засмеялась. Серёжу этот смех задел. Как его убеждения, здравые – так он считал – и истинные, могли назвать неправильными, глупыми? Злость стала пускать корни, с небывалой скоростью прорастая в Серёже, так и норовя расцвести и дать плоды. – Это аморально. – Аморально называть любовь аморальностью, а книга эта – шедевр и классика мировой литературы. – Это не любовь, – тон Серёжи становился всё более грозным, – а болезнь. – Гомосексуализм уже давно перестали считать болезнью. Они перекидывались не очень лестными словами – к слову, Таня держалась чуть лучше, ибо больше не прибегала к личным оскорблениям – ещё несколько минут, пока Серёжа не встал со своего места, жаждая закончить спор либо кулаками, либо ещё более неприятной грызнёй. После этого Катя наконец включилась. Она волновалась и чуть ли не тряслась, а гнев и удивление от Серёжиных слов и действий – гнев от действий, а удивление от слов – так залегли в ней, что, не сдержавшись, она пронзительно вскрикнула: – Хватит! Серёжа остановился, будто опомнившись, а разгалдевшаяся публика смолкла. – Тема закрыта. – Катя нахмурилась. Вид у неё был яростный. – Сейчас я продолжаю лекцию в полной тишине – слышите? – в полнейшей тишине. После неё Серёжа остаётся в аудитории, а тема эта больше не поднимается. Лекция получилась сбивчивой. Катя путала слова, не очень четко проговаривала некоторые предложения, а иногда и вовсе забывалась, про что рассказывала – в общем, думала совсем о другом. Катя всегда снисходительно относилась к Серёже. Видно было, что он постоянно «клеится» к ней, что женщину, безусловно, забавляло: серьезно к различным выходкам Серёжи, робким и нечастым, она не относилась, думая, что здесь нет значимой подоплёки. Однако её всегда ужасала эта неотёсанная безграмотность и ненавистничество, торжествующее в обществе. Катя часто находилась в вакууме, забывая иногда, что люди могут пускать желчь изо рта, и потому становится особенно страшно, когда вновь видишь нечто похожее – то есть ругань и озлобление в сторону любви – своими глазами. А что было бы, если б Катя не вырвала росток злости, проросший в Серёже? Неужели он бы и правду вступил в драку, применил бы физическую силу? Целый рой мыслей! И как при таких обстоятельствах вести лекцию? – Екатерина Васильевна, Вы просили меня остаться. Катя глянула в сторону Серёжи как бы отстраненно, хотя на деле пыталась определить, что чувствует студент: остались ли корни у злости в его голове или нет? – Что это было, Серёжа? Я не говорю про твои слова – пусть так, твоё право, – но зачем ты чуть было не полез на человека с кулаками? Ты хоть представляешь, что могло случиться? Представляешь, какие последствия были бы у твоего… поступка. – Знаю! – рявкнул Серёжа резче, чем ожидал. – Извините. – Продолжил уже более спокойно. – Извините. Я знаю. Знаю, какие могли быть последствия. Катя с минуту молчала, а затем, обдумав всё, вздохнула. – Серёжа, хочу быть с тобой откровенна. Твои слова показались мне ужасными. – Серёжа поднял голову и посмотрел на преподавателя, из-за чего она тут же добавила: – И я говорю прежде всего не про Оскара Уайльда, а про твои оскорбления как в сторону Тани, так и в сторону… – Я понял. Обычно Катя не любила, когда кто-либо её перебивал, но сейчас она мысленно благодарила Серёжу. Черты её лица разгладились, а тон стал более мягким. – Я не имею права отчитывать тебя за мнение, да и если бы оно у меня было, то не отчитала бы. Но я хочу попросить, причем слёзно, чтобы впредь твоя злость была контролируемой. В университете никаких драк и ругани. Серёжа не ответил. Он хотел казаться стойким и крепким – даже спину выпрямил, – но и во взгляде, и в молчании, и в мимике прослеживалось одно: «Я уязвлён». Он был похож на загнанного и обиженного кота – грязного, со слипшейся шерстью, – который представлял, что на голове у него настоящая золотая корона (хотя на деле помятая картонная), и что шерсть его – это пушистое и редчайшее великолепие; и вот он сидит, представляя себе картину подобного рода и считая, что его обидели не за что, обидели за «правду»; сидит, думая: «Вы зачем кинули меня в эту грязную яму? Я достоин бо́льшего! Видите, каков я: красив, умён, эрудирован – в общем, прекрасен. Это вы не правы, а я, со всеми своими характеристиками и параметрами, не могу ошибаться». – Серёжа? – Она посмотрела прямо в лицо безмолвному собеседнику. – Ты понял? Серёжа промычал и слабо кивнул. Злился ещё или стыдился – до конца неясно. – Хорошо. Ты свободен.

2

Беседа об Уайльде – и то, что из неё вышло – позволила Кате забыться. Как только она вернулась в квартиру, так тут же за ногу её схватила апатия и раздражительность. С мамой так и не удалось помириться: Катя, как и все остальные люди, тоже бывает тем самым «брошенным» котом; и хотя она уже прошла стадию высокомерного возвеличивания – когда то и дело, сидя на помойке, твердишь себе «я не могу ошибаться», – переступить через страх перед жутковатым словом «прости» так и не вышло. Документация, работа, счета, напоминания о замужестве, ссора с матерью, частое употребление алкоголя – всё это заставляет падать духом; ты как бы тянешь руку вверх, надеешься ухватиться хоть за что-нибудь, чтобы вылезти из отчаянного положения, но, стоит только вцепиться, как тут же вылезают жуткие монстры: самобичевание, печаль, раздражительность, вина и ещё множество им подобных тварей. Весь оставшийся день и ещё несколько суток Катя рыдала, читала стихи, гнила, мало ела и – что теперь происходило реже из-за недостатка финансов – пила.

3

Катя вынуждена была выбраться из квартиры на работу под угрозой увольнения. За прошедший после похорон месяц она исхудала, а перемена настроения становилась всё более частой; апатичные, серые, убийственные дни сменялись приливами радости и вдохновения, которые удерживались несколько часов и в особых случаях – дней. Чаще всего Катю заряжала хорошая беседа на тему литературы – для этого она часто обращалась к Тане, – но и сотни строк не могли побороть то преддепрессивное состояние, в которое попала заплаканная женщина. – Екатерина Васильевна, – негромко приветствовал педагога Серёжа. – Я хотел извиниться за тот… – Он запнулся, подбирая слова. – За тот инцидент, который произошел на прошлой неделе. Серёжа места себе не находил. За эти пару дней отсутствия Кати в университете он успел пройти все стадии отхода от состояния «брошенного кота». Сначала он, конечно, бесновался: Таня, дескать, испортила всю лекцию; если б ни она, то не было бы того унизительного разговора – а то был невероятно унизительный для Серёжи разговор! – с Екатериной Васильевной. Про его бахвальство и упёртость знал весь колледж, а такие люди (красивые люди) не любят «давать слабину», то есть уступать кому-либо, ибо красота избаловывает и даёт слишком много привилегий; попробуй человека этих привилегий лишить – и он начнет гневаться, защищаться, причём не всегда морально допустимыми способами. Так и с Серёжей: он находился как бы на переходном периоде – от взрослеющего ребенка переходил к повзрослевшему юноше. А взбалмошному, от части популярному – потому и своенравному – и местами самодовольному Серёже пройти подобный этап ещё сложнее. – Я правда всё обдумал. Я про ту просьбу и вообще все слова, которые Вы тогда мне говорили. И Серёжа не соврал, он и правду рефлексировал. Когда на следующий день после ссоры с однокурсницей Катя не пришла в университет, а другие преподаватели на вопрос «Где Екатерина Васильевна?» лишь пожимали плечами, Серёжа отступился от гнева. После смерти мужа Катя частенько пропадала, но теперь студент связал её отсутствие с его выходкой. Серёжа не сразу понял, что значило «твои слова показались мне ужасными». Его поразила мысль – хотя скорее задела, – что Екатерина Васильевна в штыки восприняла позицию Серёжи по отношению к гомосексуализму. Всё его окружение, в том числе и родители, твердили одно и то же, но никогда они не называли это любовью – но именно так Таня выразилась! И хотя Танины слова Серёжа вспоминал неохотно, для общей картины и их пришлось обдумать. К сожалению или к счастью, позиция не меняется быстро. Серёжа попытался понять – он даже глянул несколько сайтов, объясняющих, что такое гомосексуализм, – почему Екатерина Васильевна отреагировала именно так и никак иначе, но в нём было посеяно только несколько ростков сомнения. Внимание фокусировались всё же на другом – на принятии вины. И это тоже давалось нелегко. – Хорошо, – ответила Катя. – Я вижу, что ты обдумал. Вижу и надеюсь, что теперь ты будешь участвовать в дискуссиях, а не спорах. Она постаралась натянуть – именно натянуть, потому что пришла невыспавшаяся и притомившаяся – улыбку.