Глава 3. Надеяться и ждать — глупым стать

«столько лет

он, как белый мотылёк, летел на свет,

чтоб обратно возвращаться в пустоту,

но только ту, кого не мог понять,

только ту он и не мог забыть,

так может быть?..»

***

Выпрашивая у кофейного аппарата работать быстрее и качественнее (собственный почему-то отказался жить именно сегодня), Кривицкий нервно перебирал края халата. Это мгновение покоя — когда плановые операции кончились, а непредвиденные ещё не случились — ему хотелось испить до дна, потакая своей зависимости от напитка, который, в общем-то, был ему противопоказан. Наконец, несчастная машина закончила приготовление капучино, и Геннадий, забрав стакан, вознамерился провести импровизированный перерыв на свежем воздухе: октябрьская погода ещё позволяла выйти налегке, да и на поиски заведующего по-прежнему никто не отправился. Пейзаж больничного двора был ничуть не хуже столичных парков. Несколько жёлто-красных деревьев, скамья, присыпанная кленовыми листьями, и пробивающееся сквозь ещё пышные кроны солнце — этого хватало, чтобы создать атмосферу пёстрой, поэтической осени. За оградой бесконечно сновали пешеходы, но поблизости, улыбаясь на словах «Здравствуйте, Геннадий Ильич», мелькнули лишь две девушки, в которых он узнал свой младший медицинский персонал. В остальном здесь, среди мокрых тротуаров и падающих листьев, царила тишина. Пройдя чуть дальше, Кривицкий обнаружил, что скамья, на которой он уже традицией отдыхал после тяжёлых ночных дежурств, была занята. На ней, сжимаясь от ветра, сидела его вчерашняя неожиданная встреча — его вторая из трёх зависимостей. Первой, конечно, была хирургия, третьей — кофе, но второй… Он недолго рассматривал её. Одна среди пустеющего осеннего сада — хрупкая, беззащитная, даже сломленная фигурка на ярко-желтом полотне… Но правда ли? Была ли правда в этом виде, чтобы он почувствовал щемящее сожаление, если эта хрупкость однажды сломала ему жизнь? Он не хотел подходить. Инициатива наказуема. Инициатива, которая — желание разговорить и рассмотреть сбежавшую тридцать лет назад невесту, так безнадёжно глупа и противоестественна… Только ноги подвели сами. — Привет, — Геннадий даже «проснулся», когда услышал собственный голос, вырвавшийся из пересохшего горла. Когда она подняла к нему покрасневшие глаза и слегка растянула губы, так и оставляя улыбку незаконченной. — Ле… Отле… От-лы-ниваешь от работы? Сложное слово получилось не с первой попытки. Павлова, почувствовав себя не умеющей читать первоклассницей, даже криво усмехнулась. — Не думал, что забудешь родной язык, — поддаваясь забавной ситуации, Кривицкий и сам смягчился, отпуская напряженную неловкость. — Выполнил всю работу на данный момент. А ты здесь… мёрзнешь? — Просто… Просто здесь. Ирина только поправила обвивший шею шарф и пожала плечами, возвращая отрешённый взгляд куда-то за Геннадия, словно он и не стоял перед ней. — Будешь… — вспомнив о стакане, греющем руки, Кривицкий протянул его женщине. — Хочешь кофе? Не уверен, но это должно быть капучино. — Предлагаешь свой? — Я ещё не пил, — читая на её каменном лице всю тяжесть разговора, чувствуя своё навязчивое внимание, Геннадий пожалел, что вообще затеял его. — Я не об этом. Если ты думаешь, что я брезгую, — когда Ирина тихо рассмеялась, он всё же расслабил плечи. — Буду, спасибо. Её душевное состояние оставалось для него тайной. Сухие глаза не теряли воспалённый оттенок… Много плакала? Ледяные руки, принявшие ароматный кофе, пустили по коже Кривицкого электрический разряд. Не хотела идти в отделение или возвращаться домой? Домой… Где вообще остановилась, как приняла её Москва? — Как Николай? — неловко молчать, нависая над ней и глядя, как бледные губы касаются стакана, Геннадию не нравилось. Только ничего лучше вопроса-приличия в арсенале его мыслей не нашлось. — Тебя правда это интересует? — похлопав по скамье около себя, Павлова подвинулась, приглашая его наконец сесть и перестать давить на неё с высоты своего роста. Всё в словах и действиях бывшего возлюбленного казалось ей забавным. В своих ответах — нескладным. Но едва ли три десятка лет вдали друг от друга могли дать им что-то другое, кроме этой нескладности и нелепости. Кривицкий задумался. Наверное, нет… Нет, конечно. Просто это было всем, что он знал об Ирине: больной муж, испытание на удачу в их НИИ, Нарочинская в роли лечащего врача. Кроме этих сухих сведений, между ними не была протянута ни одна нить. Очевидно, старым знакомым и то было что вспомнить. Бывшим возлюбленным — нечего. Не к месту, не вовремя. — Ладно, извини, — Ирина смахнула упавшую на глаза чёлку. Случайно выбранная тактика нападения (пусть и безобидной иронией) и правда была лишней. — Коля… плохо. Всё, Ген, очень плохо. Марина Владимировна предложила план операции, но вероятность её успешного исхода… Я ничего не знаю. Ни как всё дошло до этого, ни как жить дальше. Не знаю… Паузы в её рассказе заполнялись обречёнными вздохами; голос заметно подрагивал. Геннадий не понимал, что было для него неприятнее: сама суть её слов, сама боль когда-то близкого человека или то, какие чувства привязанности и страха потери сквозили в этом голосе. — Ты… — он осёкся. — Всё будет хорошо, — и снова произнёс лишь банальность приличий. Хотел спросить о другом. Почти обронил это «Ты любишь его?», но успел остановить порыв эгоизма. Павлов — её муж. Какая глупость… Жила бы она столько лет с тем, кого не любила? А он любил? Кривицкий хотел бы узнать ответ на каждый свой вопрос, но одновременно с тем не понимал, как это любопытство пробивало глухие стены его самоконтроля, в который он слишком давно внёс первое, основополагающее правило: жить дальше, идти вперёд, не делая любовь своей точкой уязвимости, а разбитое сердце — трофеем одной женщины. — Не знаю… — только и повторила женщина, когда-то ставшая истоком формирования глыбы льда в его грудной клетке. Увядающие листья тихо ложились им под ноги. На соседнюю скамью пришла седая дама, шумно беседуя по телефону об опухоли, обнаруженной у её сестры. Момент мнимого покоя и отстранённости от мира, который они разделили пополам, был безвозвратно нарушен. Если вообще был — не привиделся. Спустя очередное мгновение давящего молчания Геннадий озарился внезапной идеей: — А пойдём… Я проведу тебе экскурсию по своему отделению! И к Нарочинской заглянем. Увидишь, что мы ничуть не хуже наших немецких коллег. Что это было — стремление продемонстрировать ей достойный уровень столичной медицины, а значит убедить, что шанс на «хорошо» всё же существовал, или острое желание дольше придержать Ирину около себя — он так и не понял. Сначала предлагал, а потом думал. Сейчас искал любой предлог, а вечером будет клясть себя за добровольный шаг в эту пропасть. Но… Всего лишь экскурсия. Всего-то повод покрасоваться как заведующему одним из передовых отделений, если репутация последнего была единственным, о чём он умел заботиться. — Я… — улыбнувшись, как показалось Геннадию, светло и честно, Павлова поднялась, сразу отходя на шаг, уже без слов отвечая на предложение. — Спасибо. Но меня ждёт Николай. Мне… надо идти. Он без эмоций кивнул, отпуская её. Тонкие каблуки застучали по асфальту. — Нина в приёмном подскажет, где меня найти, — когда женщина ещё не ускользнула за пределы слышимости, зачем-то добавил Кривицкий. — Если не дёрнут на операцию. Если захочешь… Она остановилась, какое-то время не шевелясь, после чего полуобернулась, через плечо бросая ему ответ, который был хуже молчания: — Hoffen und Harren macht manchen zum Narren, Кривицкий, — и продолжила путь к дверям больницы. Конечно, как переводились эти слова, Геннадий не знал. Достав из кармана халата телефон, он быстро записал их родными буквами так, как услышал. Может, сумеет перевести. А может, так и не разгадает, что скрывалось за её сожалеющей усмешкой.

***

Рука так и застыла в нерешительности в нескольких сантиметрах от двери. Стоя под табличкой кабинета заведующего неотложной хирургией, Павлова спиной чувствовала странные взгляды всех пересекающих этот участок коридора. Она и сама чувствовала себя странной: оставив мужа отдыхать, набираться сил, должна была скорее уйти из больницы в тех же целях. Но почему-то стояла этажом ниже, совсем не думая бежать прочь от гнетущей атмосферы НИИ Склифосовского и уже впитавшегося в кожу запаха медикаментов — бежать из учреждения, где она была всего лишь «по ту сторону»: не доктором, а гостьей с белым халатом на плечах и нулевой уверенностью, что у родного пациента что-то получится. Это выглядело больше, чем странно: Кривицкий как единственная примета прошлой жизни, от которой было хоть на мгновение светло. Странно, что Ирина понимала это. Что вместе со странностью чувствовала нужду ещё раз коснуться этого света — далёкого, изменившегося, почти чужого, но света. Ушедшего и отдающего смутным, неушедшим сожалением. — Я вам говорил, что нам нужно менять поставщика! Срочно! Говорил? — дверь резко открылась, и раздраженный Геннадий Ильич вырвался из кабинета. Если бы Павлова за секунду не отскочила назад, то вполне смогла бы пополнить число его пациентов. — Ира! Ты что… Я вам перезвоню! Прислонившись к стене, Ирина потёрла ушибленное предплечье; халат соскользнул, опустившись к её ногам, а Кривицкий, казалось, на миг потерял дар речи от всей развернувшейся перед ним картины: — Ты как? В порядке? — Если не считать, что ты меня чуть не убил, то вполне. Превозмогая кратковременную боль, она хотела наклониться за упавшим халатом, но мужчина опередил её. Только замер у стройных ног в тонких капроновых колготках на лишнюю секунду и не успел подумать, насколько заметной, явственной оказалась эта пауза. Ирина одёрнула узкую, едва закрывающую колени юбку, и Геннадий поспешил вернуться к ней с выполненной задачей. — Прости, пожалуйста, ко мне обычно врываются без стука, без предупреждения, как на пожар… А чтобы кто-то притаился под дверью — не подумал… — Никто не притаился, — возразила Павлова. — Я только подошла, а у тебя, как вижу, проблемы? — Нет, всё нормально. Привычная рабочая рутина, — Геннадий улыбнулся, хотя от состоявшегося телефонного разговора и правда хотелось дать пару «пощёчин» хотя бы стене. — У тебя что-то случилось, или ты просто?.. Ирина вскинула брови, усмехнулась, отвлекаясь от саднящей боли в руке. Так скоро забыл их последнюю встречу под роняющими листву клёнами? — Кажется, ты звал меня прогуляться по своему отделению. С экскурсией. А «их» — всё, что пусть давно, но было между ними — он забыл так же скоро? Кривицкий всплеснул руками, и только тогда вспомнил о халате, что висел на локте. Отчего-то воодушевлённый её согласием, ловко перехватил его и снова накинул ей на плечи. Осторожно поправил воротник, ладонями разгладил каждую складку — сам о том не думая, касался Ирину так, что её дыхание сделалось глубже и неспокойнее. Стоять почти что в кольце его рук, куда-то прятать глаза от обыденных, ничего не подразумевающих прикосновений оказалось для неё не самым обыденным. Волнующим. Павлова поспешила выпутаться из этих полуобъятий и сделать шаг навстречу началу их маршрута. А Геннадий, пригладив волосы и вдруг улыбнувшись шире прежнего (что-то в их «обыденности» взволновало и его), устремился за ней: — Пойдём! Устрою тебе экскурсию — обзавидуешься! У нас всё не то что не хуже — лучше вашего немецкого качества будет! И вот Павлова уже смеялась в ответ на его рассказы и легенды заправского экскурсовода: и об истории больницы, и об уникальных случаях из его практики, и о наилучшем коллективе, и о передовых технологиях. Только не успели они дойти до обещанного чудо-аппарата МРТ, как на Кривицкого налетала неизвестная Ирине, тучная женщина: — Геннадий Ильич! Я вас целый день не могу поймать! А у нас в отделении, между прочим, дисциплина разлагается! И это уже не частный случай! — Фаина Игоревна… — мельком взглянув на Павлову, он стушевался. — Здравствуйте, — кивнула Ирина. — Здравствуйте, здравствуйте, — прижав к груди бумаги, которые так и норовили разлететься по коридору, Фаина возмутилась ещё эмоциональнее. — Геннадий Ильич, но разбаловали же! На шею уже залезли! И не абы кто, а ваши образцовые врачи! — Фаина Игоревна! Давайте немного позже, хорошо? Вы уже оформили аптечные заявки? В голос Кривицкого пробрались такие жестко-начальнические ноты, что Ирина и сама была готова браться за работу. За прошедшие полтора дня она и не подумала, что он мог быть таким — помнила его спокойным и мягким, эмпатичным и даже излишне сопереживающим. Изменился, конечно… Возмужал, реализовал амбиции (которые почему-то слабо реализовала она), филигранно овладел сложной наукой… Может, и очерствел? — Но я… — продолжала лепетать женщина в форме медсестры. — Пожалуйста, займитесь своими прямыми обязанностями. — Всего доброго, — бросила Павлова вслед разочарованно удаляющейся и то и дело оглыдывающейся Фаине. Геннадий Ильич невесомо коснулся её спины, подталкивая продолжить путь: — Извини, пожалуйста, это тоже рабочая рутина… Наша старшая медсестра. Хотя, может, правильнее было бы сказать «страшная». — А по-моему, очень милая женщина. Главное — ответственная! — Очень милая, — хмыкнул Кривицкий. — Пока с ней не работаешь и не видишь её в радиусе километра. Разглядывая бесконечность коридоров, пазлы палат и лабиринты кабинетов для всевозможных обследований, Ирина усмехнулась: — Безответная любовь, значит… — Что ты сказала? — приоткрывший кабинет магнитно-резонансной томографии Геннадий остановился с застывшим на лице удивлением. Фаина Игоревна и правда время от времени оказывала ему знаки повышенного внимания и явно питала не только рабоче-дружеские чувства, но заведующий предпочитал упорно игнорировать все подобные проявления. — Да нет, ничего, — его растерянное выражение вызвало в Ирине такую жалость, что она рассмеялась совсем не сдерживаясь, заражая этим и Кривицкого. — Вас и правда очень трудно представить рядом. Смеясь, они так и вошли в кабинет МРТ, позабыв о чьём-то возможном обследовании, но, к общему счастью, его занимала только одиноко рассматривающая снимки Нарочинская. — Марина Владимировна! Отделения перепутали? — весело протянул Геннадий. — А я тут Ирине Алексеевне экскурсию провожу… Но представлять вас друг другу не нужно, вы уже знакомы, да? — Знакомы, да… — Нарочинская неловко улыбнулась. Отчего-то чувствовала себя невольным свидетелем не предназначенного для лишних глаз эпизода: больно странными были бывшие одногруппники и тот исключительно профессиональный интерес, который руководил Кривицким, когда он с пристрастием допрашивал её о новых пациентах Павловых. — Ну ладно, работайте, Марина Владимировна, работайте, — оставив смущённую коллегу, Геннадий пригласил свою гостью ближе к аппарату. — Проходи, Ир, не стесняйся. — И что, даже работает? — Павлова не удержалась от колкой шутки, хотя белоснежная установка без лишних слов говорила о новизне, совершенстве и баснословной цене. — Сглазь ещё! Недолго полюбовавшись МРТ, они отправились дальше: Кривицкий намеревался показать Ирине святую святых их отделения — одну из операционных, если та, конечно, свободна. — На ловца и зверь бежит! — Геннадий с Ириной ещё и не приблизились к пункту назначения, как из-за угла к ним выбежал Брагин. — Здравствуйте, прекрасная незнакомка! — на руку Павловой, о которой он уже был наслышан (и ещё больше — заинтригован домыслами), в почтительном жесте обрушились тёплые губы. — Но, боюсь, должен украсть вашего спутника. Долг зовёт. Геннадий Ильич закатил глаза с безмолвным вопросом: «Что уже?..» — Познакомься. Ирина Алексеевна, наша коллега из Германии. Ирина Алексеевна, это Олег Михайлович — один из лучших хирургов нашего отделения. Брагин показательно смутился, почти изобразив румянец на щеках: — Да ладно вам, Геннадий Ильич! Скажете тоже… — Очень приятно, — Павлова одарила нового знакомого благосклонной улыбкой. Наверное, он спасал не только пациентов: казалось, его дурачества могли спасти не одно серьёзное лицо этого отделения от осенней тоски. И только на заведующего это очарование действовало слабо. Кривицкий всё ждал, когда обмен любезностями сменится истинными целями прибежавшего за ним Брагина. И хирург, наконец, поведал: — У меня там в третьей операционной дедульку готовят с атеросклерозом. Начали с лёгкого ДТП, кончили… В общем, полный перечень показаний к хирургическому вмешательству! — Почему сосудистым не отдали? — нахмурился Кривицкий. — Да он в мир иной отойдёт скорее, чем ваши сосудистые освободятся и возьмутся за него, — активно жестикулируя, Олег всё указывал в сторону операционных. — Ну что, подсобите? — Я сосудистый… — Ирину, до этого молча наблюдающую за диалогом, вдруг посетила совершенно безумная идея, которую она тем не менее озвучила. — Баллонная ангиопластика, стентирование, шунтирование, катетерная атерэктомия, эндартерэктомия — всё делаем. — Геннадий Ильич! Ну сам Бог послал красавицу! — Брагин даже подпрыгнул на месте. Удивительное стечение обстоятельств вдруг показалось ему возможностью присмотреться к «прекрасной незнакомке» — в особенности в обществе Кривицкого. — В принципе, я не против… Ирина Алексеевна? — Я готова, — решительно ответила женщина. В какой-то мере она даже соскучилась по работе: статус просто жены сложного пациента определённо удручал её. Если бы Павлов только знал, что происходило в соседнем отделении и как с тем была связана его супруга, не так давно казавшаяся ему смертельно уставшей… — Тогда под мою ответственность, — не менее решительно утвердил Геннадий. — Ирина Алексеевна показывает мастер-класс, мы — ассистируем. Не против? — Только за! Коллеги, бегом! — распорядился Олег, и сложившаяся команда торопливо проследовала за ним.

***

Геннадий Ильич помнил свою Егорову разве что в доисторической форме ещё неумелого ординатора — сейчас же она стояла по другую сторону операционного стола в контрастно светлом, в сравнении со всеми мужчинами в помещении, хирургическом костюме и сама отдавала ему команды. И всё в каждом её движении было завораживающим, не позволяло ему думать лишь о пациенте: как из-под маски поглядывали на него зелёные глаза, как непосредственно она переговаривалась с Брагиным, будто работали плечом к плечу не первый год, как чуть раньше на тонкие руки ей надевали перчатки, а теперь этими руками она так искусно старалась подшить вены, словно плела кружево из паутины… Кривицкий точно сошёл с ума. Ведь за прошедший час операции он успел подумать, что, может быть, будь они коллегами не только формально, не в разных странах, он любил бы свою работу ещё больше. Он шёл бы в операционную как на праздник, и любой форс-мажор был бы ему ни по чём… Если бы оперировали вместе. Если бы справлялись со всеми трудностями, оттачивали навыки, пробовали новые техники, как и тогда, в университете, — рука к руке. А если не только коллегами? Тридцать лет... Заговорив, Ирина Алексеевна вернула его из далёких воспоминаний к насущным вопросам: — Хорошо, что выбрали шунтирование. За 3 часа отремонтируем 3-4 сосуда. Та же ангиопластика спасла бы не больше двух. — Ага, только пусть ещё простит нам разрезанные грудную клетку и ноги, из которых брали сосуды, — склонившись над пациентом, Олег ухмыльнулся. — Когда захочешь жить, Олег Михайлович, дашь порезать всё, что можно и что нельзя, — с тоном бывалого (не только врача, но и «больного») и будто бы в шутку произнёс Кривицкий, и собственный шрам на груди напомнил ему о себе лёгким жжением. Брагин же интуитивно ощутил, в каком направлении ушли мысли заведующего: — На вас, кстати, смахивает дедулька. — Это чем же я тебе смахиваю? — не придав значения его словам, Геннадий улыбнулся, тем не менее готовясь упрекнуть подчинённого в оскорблении со ссылкой на возраст. Ирина лишь изредка, забирая у медсестры инструмент, поднимала к мужчинам глаза, однако понимания от того было всё равно мало. Но они искренне забавляли её — и в том было их важнейшее преимущество: коллеги из Мюнхена за все годы так и остались просто коллегами, а на операциях с ними чаще всего царили холодная сосредоточенность, деловая отстранённость и строгий расчёт для каждого слова, действия, а может, даже помысла. Её первая за три десятка лет операция в России проходила если не «уютно», то непринуждённо, легко и не в механическом, а в большом, тёплом, «очеловеченном» профессионализме, если, конечно, для его описания были уместны такие слова. Но на душе у Ирины нашлись именно эти чувства. — Ну, как это… Богатым внутренним миром! — не унимался Олег, и то, что по-настоящему весело в этом моменте было лишь ему, его никак не беспокоило. — Два инфаркта… До пересадки ещё только не дошёл. — До... пересадки? — тихо переспросила Павлова, во взгляде которой отразилось уже совсем не приятное удивление. Кто-то в операционной явно сболтнул лишнего, и, снова мельком посмотрев на Кривицкого, Ирина без труда догадалась, кто и о чём. — Браги-ин… — недовольно прошипел покрасневший заведующий, как Олег, ничуть не тронутый его реакцией, равнодушный к намёкам, увлечённо продолжил: — А у нас, Ирина Алексеевна, Геннадий Ильич так пытался забыть одну даму, что даже сердечко себе пересадил. Помогло, Геннадий Ильич? — Закрой рот, Олег Михайлович! — забыв обо всём на свете, Кривицкий прикрикнул так, что потрясённая всеми открытиями одной лишь операции медсестра вздрогнула и едва не выпустила из рук стерильные инструменты. — И работай молча, пока не задел ничего. — Я… Я не знала… — обдумывая услышанное, Павлова поспешила сосредоточиться на работе; заботиться о том единственном, что должно было интересовать её в этот миг, — сплетении сосудов в грудной клетке пациента и создании шунтов. Только о Кривицком ей теперь предстояло узнать очень много… И если вчера, получив от судьбы в подарок эту встречу-иронию, она не ощущала и приметы желания обращаться к прошлому, сейчас — чувствовала острую необходимость разгадать всё, что пропустила. Кажется, не такие и чужие друг другу люди?..

***

Кривицкий сидел в полутьме кабинета, откинувшись на спинку кресла, когда уже как несколько часов должен был находиться дома и, можеть быть, потягивать вечерний чай, а то и заливать дурное настроение чем-то покрепче. Протянув руки к столу, он пальцами отбивал какую-то дробь и думал, думал, думал… Отрезал бы кто язык этому Брагину!.. Геннадий снова спасся бегством. Сославшись на срочные дела и кратко поблагодарив иностранную коллегу за необычный опыт, просто скрылся из их поля зрения. Если бы не устроенное Олегом представление, он, пожалуй, с удовольствием обсудил бы с Ириной то, что увидел в операционной. А увиденное ему очень понравилось. В этой операции для него сошлось всё: и бесповоротная любовь к своему делу, и хирург рядом, кто по совместительству — женщина, не оставляющая шансов остаться безразличным, когда ещё недавно хотел… Очень хотел кивнуть ей в знак приветствия и снова разойтись разными дорогами навсегда. Только невозможно. Знал, что невозможно, но позволил себе глупо надеяться. Теперь желал видеть её. Как можно чаще и как можно дольше задерживаться хотя бы в разговорах — пустых или что-то советующих, банальных или обдуманных, заставляющих украдкой улыбаться или снова и снова возвращающих к мыслям об участи Павлова. Только что под финал сегодняшнего дня думала о нём Ирина? И думала ли вообще?.. Чёрт бы побрал Брагина с его юмором! Забыв поговорить и с ним, спокойно ли ему живётся, не икается ли, Кривицкий хотел позвонить горе-другу домой. Он бы не постеснялся нарушить его семейную идиллию перед выходным, честно попросил бы прощения у Нарочинской, да только, опустив руку в карман, не нашёл там телефон. Нашёл кольцо, которое Ирина оставила в его халате с причиной, что память у него всегда была лучше, чем у неё. И они оба о том благополучно забыли. Глядя на свои руки стеклянным взглядом, Геннадий крутил в пальцах тонкое золотое украшение с маленьким белым камнем по центру — обручальное кольцо жены Павлова. Чужой жены… — Не помогло, Брагин… — едва слышно прошептал Кривицкий в пустоту, только сейчас откровенно отвечая на брошенную Олегом глупость.

***

— С кем ты оперировал? — Марина отставила дымящуюся чашку, чтобы случайно не поперхнуться во время увлекательного повествования супруга о прошедшем дне. — Вы что, умом тронулись в своей неотложной? — С Павловой оперировал, — дожёвывая омлет, по привычке рисуя вилкой по воздуху, как скальпелем, Олег поднял вверх большой палец другой руки. — Вот такая баба! Нарочинская, конечно, смеялась (сидящий напротив вечно удивлял её своими стабильными приключениями), но смех тот больше походил на истерический и сожалеющий о возможных последствиях. — И что, Кривицкий не в курсе? Брагин, я бы тебя уволила за такое… — Вообще-то он первый поддержал эту идею, если тебе так интересно… — передразнил её Олег. — Подожди, я же не о том хотел сказать! — Есть ещё что-то? Мне хватит впечатлений, наверное. — Есть… — кивнув, Брагин принял самый серьёзный вид, и весь их ужин вмиг превратился в эпизод детективного сериала. — Это не Павлова похожа на бывшую жену Кривицкого. Это все его бывшие похожи на неё. Как на подбор, Марин… Складываешь два плюс два? Марина усмехнулась, проиграв остальной спектр эмоций одними лишь бровями. И только лаконично спросила, подтверждая догадки: — Нулевой пациент? — О как… — Олег моргнул. Похоже, они невольно раскопали что-то очень весомое и дорогое из жизни их Геннадия Ильича. Может, уже не имеющее такого значения, как в давно минувшие дни, а может, то, что было его сердечной болью. Может — ею и осталось…