Глава 4. Со вкусом шарлотки

«лунный свет мерцает сквозь стекло,

странно понимать, что всё прошло,

и наивно плакать напоказ.

но почему же сердце так стучит?

столик на двоих и две свечи —

точно так же всё, как в первый раз…»

***

— Ир, когда операция? — поджав губы, поглядывая на жену, которая сегодня отчего-то была мрачнее обычного, в который раз спросил Николай. Операция. «Я сосудистый». «Скальпель». «А у нас, Ирина Алексеевна, Геннадий Ильич так пытался забыть одну даму, что даже сердечко себе пересадил». «Шить». Тряхнув головой, вернувшись в настоящее, Ирина бросила на мужа гневный взгляд: — Когда, когда… Что ты заладил как маленький! Есть отклонения от нормы в твоих предоперационных анализах. Анестезиолог просто не возьмёт тебя. Никто не возьмёт. Сколько раз мне ещё нужно сказать, что мы терпеливо ждём и делаем всё, что нужно, да? Ответь мне, пожалуйста, сколько? — Ир… — смиренно выслушав тираду, Павлов жалобно протянул её имя. Всё чаще и чаще Ирина вспыхивала с полуслова. Понимал: устала, измучилась, разделяла с ним состояние. Но… Это же не она не знала, доживёт ли до следующей недели? Это же не она, прожив полвека, нашла итог этой жизни в виде глупой опухоли в голове? У него, как и представлялось Николаю, было больше причин нервничать. Но почему-то супруга выполняла план за обоих. Глубоко вдохнув, спокойно выдохнув, Ирина присела на край койки: — Ира-Ира, Ира-Ира… Ну что такое? — тыльной стороной правой ладони провела по мужской щеке, посмотрела в глаза с очевидной просьбой: «Перестань, успокойся, тоже выдохни. Жди и надейся. Вместе со мной». Только Павлов, уже отпустив тему своей операции, переменился в лице: — А где твоё кольцо? Она почти никогда не снимала его. Иначе Николай бы и не обратил внимание. Снимала разве что за границами его видимости — в своих операционных, — но каждый вечер возвращала обратно. А потому для него — никогда. — Кольцо? — Ирина в непонимании улыбнулась. Выставила перед собой ладонь, но действительно обнаружила безымянный палец свободным. Невольно закусила губу. — А это… Это я убиралась вечером! Сняла и забыла. Мысли застлало воспоминаниями: вчерашний день оживал перед её глазами яркими, ускоряющими сердцебиение образами. Этот обман был пустяковым. Но почему-то ощущался хуже… Хуже скрытого поцелуя, если бы тот, конечно, случился. Потому что ей понравилось. Забыв, для чего приехала в Москву, забыв на три часа весь стремительно летящий вперёд мир, Ирина бок о бок оперировала со своей первой любовью и его коллегами… И ей понравилось. Что для хирурга могло быть интимнее этого удовольствия? И её не отпустило и спустя ночь — потому, что та операция оставила ей больше загадок, нежели открытий. Кривицкий… Чёртов Кривицкий… — Где ты убиралась? — Павлов прервал поток её мыслей смешком. — Ты в отеле живёшь. Ирина, пойманная «на горячем», нахмурилась. За этой маской растерянность всегда скрывалась проще и надёжнее: — Коль, что за дурацкие вопросы? Крем свой разбила, всё разлетелось, разлилось… Не с кольцом же мне полы в неизвестных ванных отмывать, правда? Глупая, банальная ложь. Совсем пустяковая — но поворотная. Будто чертой отделившая всю прежнюю жизнь Павловой, а может, сомкнувшейся в круг линией вернувшая к истокам: Геннадий был ей интересен. Мысли о нём были волнительны. — Да всё, всё, понял! — Николай смеялся ещё громче, хотя и не понимал, что в его вопросах так раззадорило супругу. — Как завелась из-за мелочи… — Ничего я не завелась, — отмахнулась Ирина. — Просто меня выводят дурацкие вопросы. И ты это знаешь. Закивав, Павлов согласился. Такой у его Ирины Алексеевны характер… Ни сил, ни желания продолжать этот диалог у него не было. Дотянувшись до прохладной женской ладони, он слегка сжал её, проводя большим пальцев по костяшкам: — Иди, Ир. Отдыхай. Я тоже буду. Не сиди там хотя бы в четырёх стенах, ладно? Прогуляйся что ли… Погода, наверное, хорошая? Вспомни город молодости. Вложив в последнее предложение какую-то особую интонацию, одному ему известный иносказательный смысл, мужчина отпустил её руку. Ирина, глядя куда-то в сторону, сквозь очертания реальности, не придала тому значения. Только повторила за ним: — Хорошая… Ей нужно было вернуть кольцо. Ей нужно было найти Кривицкого. Снова прийти к нему на порог.

***

Павлова не обнаружила заведующего неотложной хирургией в кабинете; не подсказали его местоположение и случайный остановленный врач, и Нина в приёмном отделении. Ирина почти ушла ни с чем, когда Кривицкий сам окликнул её: — Ира! — Гена… Его рука инстинктивно потянулась в карман халата, но, подойдя ближе, Геннадий так и задержал её там, не выудив то, ради чего и искал встречи с Ириной ещё с утра. Она оглянулась: Дубровская разбирала какие-то бумаги, однако любопытство, которое непременно коснётся спины, Павлова ощущала и в воздухе. Как только отвернётся — сразу. — Ты забыла своё… — Да, я как раз искала тебя… — Я был в другом отделении. Думал, утром пересечёмся… — Я пришла недавно. Уже ухожу, — Ирина лёгким жестом заправила волосы за уши. — Так… Моё кольцо? — Да, конечно, — спустя пару секунд заворожённый Кривицкий снова вернулся к исследованию кармана. Отчего-то одеревеневшие пальцы перестали слушаться. Неловкий обмен репликами, в котором они с Ирой то и дело перебивали друг друга, внёс в их положение ещё больше замешательства. Геннадий протянул ей потерю. Казалось, сейчас Ирина выставит перед ним подрагивающую ладонь и иллюзия таких же потерянных тридцати лет развеется, когда обручальное кольцо на её безымянный палец наденет он. Но этого не случилось. Голова не закружилась, стены приёмного отделения не пошатнулись. Павлова лишь забрала кольцо, и обжигающее прикосновение кожи к коже вернуло Кривицкого в холодную реальность. То, что длилось не более мгновения, когда его пальцы зацепились за её, ощутилось замершей вечностью. Вовремя подняв глаза, Нина и столкнулась с ними такими — двумя оторвавшимися от людского потока на фоне фигурами: оторопелыми, смятенными… Неравнодушными. Любопытство сотрудников росло прямо пропорционально переменам в заведующем отделением. А странности в его поведении они замечали и отмечали всё чаще и чаще — третий день подряд. Но его это совсем не беспокоило. Вопреки ожиданиям Геннадия, Ирина не надела кольцо: спрятала его в каком-то из многочисленных внутренних карманов сумки. И вернулась тоскливым и всё тем же растерянным взглядом. За повисшим молчанием скрывалось что-то из новогодней киноклассики:

— Ну что вы делаете?

— Я ухожу.

— Вы же ищете предлог, чтобы остаться.

— Ищу. Не нахожу.

— А я не могу найти предлог, чтоб вас задержать. Что делать?

Забавно… У Павловой не было предлога, чтобы остаться. Кривицкий не находил ни одного повода удержать её хотя бы на миг. Хотя… — Как вы? Что говорит Нарочинская? — Всё так же, — Ирина кивнула, словно предчувствовала этот очевидный вопрос. — Ждём операцию. Ещё не назначили. Ещё ждём… И говорить снова было не о чем. Но кто-то решил за Кривицкого: — Геннадий Ильич! Ваш Бессонов в пятой палате пришёл в себя, — к заведующему подбежала встревоженная медсестра. — Но он говорит о боли в ноге… Ноги, ноги… Только послеоперационных осложнений в виде тромбоза глубоких вен ему не хватало. Мысленно выругавшись — и на дурное предчувствие, и на необходимость оставить Павлову, — Кривицкий пообещал девушке, что сейчас же придёт. — Ир, прости, пожалуйста… — Всё нормально, — Ирина усмехнулась, и от её прежнего вида не осталось и следа: перед Геннадием снова была та фрау, строгая и аккуратная, с которой он столкнулся во вторник. Будто совсем незнакомая. — Работайте, Геннадий Ильич. Отдав ему это напутствие, она развернулась и ушла. Короткая встреча снова прошла ни о чём… Этих результатов Кривицкому становилось катастрофически мало, и он презирал себя за слабость. Но какой зависимый самовольно откажется от своей отравляющей, да только мучительно приятной зависимости?

***

— До свидания, Нина! — улыбнувшись Дубровской, Геннадий Ильич направился к выходу из больницы. Несмотря на череду неприятностей, всё же незначительных и поправимых, рабочий день для него выдался благополучным. Все остались живы и на верном пути к состоянию «здоровы». За стеклянными дверями показался пришедший на ночное дежурство Хромов. — Добрый вечер, Геннадий Ильич, Ниночка! — войдя, хирург поздоровался с теми, кого увидел первыми. — Иван… — отдав секунду на размышление, Кривицкий остановил его с твёрдым намерением. — Иван Николаевич, зайдите ко мне, пожалуйста. — С утра? — расписавшийся в журнале, уже построивший маршрут к ординаторской Хромов обернулся. — Нет-нет, сейчас. — Вы же уходите? — Я подожду вас у себя в кабинете. Мужчины синхронно сняли обмотанные вокруг шеи шарфы. — Хорошо… Конечно, — Иван Николаевич кивнул и указал заведующему на свою верхнюю одежду. — Я только переоденусь. — Да, не торопитесь. Дубровская и Хромов переглянулись, когда Кривицкий забрал оставленный минутой ранее ключ и снова молча пошёл к кабинету. Нина пожала плечами: сегодня в тайнах Геннадия Ильича была бессильна даже она. Спустя несколько минут хирург подошёл к месту назначенной встречи, осторожно постучал по двери и услышал приглашение: — Проходите, Иван Николаевич. Геннадий, кинув плащ на спинку стула, прислонился к рабочему столу — сидел на самом его краешке. Тусклый, серый, размеренно тянущийся вечер совсем не располагал к формальностям. Да и Хромов не был тем, кто нуждался в них, — во всём ценил честность и не одобрял показательных «выступлений». Не был задушевным товарищем, но друг для друга они всегда могли найти откровение и совет. Именно об этом, покидая больницу и сталкиваясь с коллегой, вспомнил Кривицкий. — Что-то случилось? — увлёкшие думы, остаток нерешительности всё никак не позволяли заведующему подступиться к разговору о своём «деле», и Хромов сам начал с наводящего вопроса. — Нет, — Геннадий улыбнулся и сфокусировал взгляд, до этого уткнувшийся в пол, на коллеге. — То есть… У меня просто есть к вам вопрос, Иван Николаевич. — Конечно, я слушаю. — Он не связан с работой, он… Он личного характера. Вы, пожалуйста, не спрашивайте меня ни о чём — просто подскажите, если можете. Оставаясь в полном непонимании, Хромов тем не менее всем своим видом выражал заинтересованность и готовность помочь загадочному вопросу начальника. — Вот, — наконец, Кривицкий протянул ему телефон с заметками неудавшегося лингвиста. — Вы же учили немецкий? Как это может переводиться? — Да когда это было, Геннадий Ильич! — Иван Николаевич потёр затылок и тихо рассмеялся. — Подумайте, пожалуйста. Это важно, а всемогущий Интернет, — Геннадий постучал по крышке выключенного ноутбука, — мне ничем не помог. Егорова никогда не говорила ничего просто так. Переспав с этой мыслью, Кривицкий понял, что ему во что бы то ни стало нужно отыскать перевод брошенных ею слов. Зачем? Для чего и что потом? Он старался не задавать себе этих вопросов — ответы на них всегда выставляли его дураком. Но… Просто. Как будто просто мог понять её. Мог лучше узнать, какой была его Егорова и для чего на шестом десятке судьба подарила ему встречу с Павловой. Хромов и правда оказался его последней надеждой в этом безрадостно интригующем деле. Когда-то давно они ностальгировали по школьным годам и разговарили о том, какие языки изучали. Геннадий Ильич — английский, Иван Николаевич — конечно, немецкий. Собственными усилиями, по обрывкам воспоминаний и своим странным записям, Кривицкий не нашёл ничего ни ночью, ни утром — расследователь из него вышел так себе. А потому остатки знаний Хромова ещё сияли ему единственной верой. Геннадий увлёченно следил, как менялось выражение лица Ивана Николаевича, когда, очевидно, тот напрягал память. — Ну… Может, «hoffen» — тогда это похоже на «надежду». Или «надеяться». Не уверен. Если этот набор букв в последнем слове — это «narren», то это «глупец», «дурак». Не смогу составить вам целое предложение, Геннадий Ильич. Ничего не помню уже. Но похоже на какую-то поговорку — рифма есть, видите? Геннадий кивнул. Какие-то выводы для него уже оформились… Надежда для дураков? Надеяться глупо? Оставь надежду, всяк сюда входящий? Заведующий выдавил из себя полуулыбку: загадка Иры так и осталась разгаданной не полностью, но, вероятно, любое из этих предположений уже звучало в духе их отношений. Давних, несложившихся, глупо упущенных отношений. А может, она подразумевала лишь своего мужа? И его здоровье — единственную надежду, которая волновала её теперь. А Кривицкий снова присваивал себе все её помыслы и слова, пронзительные взгляды и случайные жесты… — Я понял. Спасибо, Иван Николаевич. Не смею больше отвлекать. — Да не за что, — Хромов вернул заведующему телефон и пошёл к двери. — Иван Николаевич… — Кривицкий окликнул его почти за порогом. — Да? Тяжело выдохнув, Геннадий поднял к нему потухшие глаза: — Скажите мне как мудрый человек, как друг… Десятилетиями хранить обиду и одновременно понимать, что не было человека дороже, — это… Диагноз? «Нет человека дороже». Он пожалел о неаккуратном, излишнем откровении раньше, чем захотел сделать эту поправку. — Это жизнь, Геннадий Ильич, — понимая, что Кривицкому было нужно лишь дать волю какому-то тайному, гложущему чувству, оставляя свои вопросы только для себя, Хромов не стал пробираться в открытую душу с советами и прочей демагогией. — Я пойду?.. Геннадий морнул, отпуская хирурга: — До завтра.

***

Пятница всегда тянулась бесконечно медленно, хотя для отделения неотложной хирургии не существовало разницы между буднями, выходными и праздниками. Четыре раза посетив операционную, Кривицкий едва дотащил ноги до кабинета. Но весь день он тяготился другими мыслями, в которых усталость бесследно уходила на второй план: сегодня он ни разу не пересёкся с Ириной. Он настолько привык к ней в стенах их НИИ, что её отсутствие походило на голод. Неутолимый и разъедающий изнутри. Геннадий, теша гордость, боролся с ним первый день; замирая от обиды и несправедливости, нехотя сопротивлялся ему во второй; долго и противоречиво думал о нём в третий, но сегодня… Сегодня он отчаянно хотел видеть Иру и хвататься за любой, даже самый безумный, предлог, чтобы задержать её около себя. А она где-то скрывалась, снова оставляя его в дураках. Выйдя на улицу, Кривицкий остановился на ступенях и полной грудью вдохнул прохладный, осенний воздух. Над городом сгущались пёстрые сумерки, и Москва приглашала его не спешить домой — вместе насладиться исчезающей красотой, последними вечерами, в которых ещё не было колкого мороза. Он и сам не торопился к своим четырём стенам и тишине, которую придётся заполнять телевизором или музыкой. — Кривицкий… Я начинаю думать, что все наши случайные встречи очень грамотно спланированы тобой. Геннадий полуобернулся: рядом, натягивая чёрные кожаные перчатки, стояла и ухмылялась его навязчивая идея, зеленоглазая беда и желанная встреча. — Ира… — вырвавшаяся улыбка почти выдала его радость. Имя ощутилось на губах сладостью. — Привет. — Приве-ет, — передразнила она. Возможно, вышло чрезмерно игриво, даже кокетливо, но Павлова сочла, что это было ей на руку: пусть думает, что у неё хорошее настроение, и не задаёт бередящих раны вопросов. — А я не видел тебя за день, хотя и к Нарочинской заглядывал за консультацией. Подумал, что ты сегодня не приходила, — оставив без внимания её иронию и скрыв, насколько желанна была ему эта случайная встреча, Геннадий оправдался завуалированно. — Как видишь — приходила. Просто днём были дела… — отчеканивая каждое слово ещё и стуком каблуков по ступеням, Ирина сошла с крыльца. — Соскучился? — и обезоружила Кривицкого маленькой, шутливой провокацией. Но он обезоружил её увереннее: — Соскучился. Посмеиваясь, Павлова обернулась. А Гена стоял всё на той же точке, и его поджатые губы не имели ничего общего с «провокацией». Она нахмурила брови, задумавшись. «Соскучился»… Для неё самой всё в сегодняшнем днем отдавало тоской. Когда решила перевернуть слова Николая о прогулке по городу и поехала на кладбище к родителям, которых и хоронили-то без неё. Она ведь тогда усиленно работала над внедрением в немецкую практическую медицину, над получением свидетельства о полной квалификации врача… Наверное, это было важнее оставленной в России семьи. Когда отправилась смотреть не на похорошевшую столицу, а на свой бывший родной дом. И, прислонившись к подъездной стене, долго рыдала на лестнице, по которой когда-то бегала и в школу, и в университет, и на свидания… Пока седой, вышедший из квартиры напротив мужчина не спросил, что у неё случилось, и ей не пришлось оправдываться, уходя от навязчивого внимания из приличий. А и правда: что у неё случилось? Жизнь случилась. Такая странная, изломанная, перекроенная вроде бы из стремлений к лучшему… Но очень-очень глупо случившаяся. А тут ещё и Кривицкий нашёлся… Связанный и с мамой, с папой, с их совместными буднями и праздниками, и с тем домом, и со всей Москвой, и с юностью, и с жизнью — ещё не изломанной. Собственная сентиментальность раздражала Ирину, а кольцо на безымянном пальце… Она очень устала. И, позволив забыться, разрешила себе крохотную, наивную надежду на свободу — хотя бы одним этим вечером. Надежду на час-другой вернуться к той прежней, хотя и придавленной тяжестью лет и расстояний жизни: — А пригласи меня на свидание, Кривицкий! — Что?.. Подтянув на плече сумку, Ирина засмеялась: таким озадаченным, изумлённым сделался Геннадий. Наверное, эта их встреча и впрямь была импровизацией судьбы, а не мужским старанием — иначе его робость не имела объяснений. — В ресторанчик какой-нибудь, м? Я не ела ничего с самого утра! Может, у тебя есть идеи, где мы могли бы поужинать? И я сказала бы тебе большое-пребольшое спасибо. Кривицкий пристально всматривался в её лицо. Шутила она слишком серьёзно. Но… Если он спросит что-то, скажет ей о Павлове, она больше никогда с ним не заговорит и, если не обидится, то наверняка пошлёт, — это Геннадий тоже прочитал на женском лице, в ожидающих ответа глазах. Вместе с тем ему не хотелось быть для Егоровой лишь отвлекающим фактором. Спасительным забвением и игрушкой для поднятия настроения… «Но какая к чёрту разница!» — подумал Кривицкий, когда осознал, что ему просто хотелось быть… Быть для Егоровой. Кем-то ли, чем-то — неважно. О том, что такое «гордость» и «чувство собственного достоинства», рядом с этой женщиной он не помнил. Да и вряд ли вспомнит. Поздно. Поздно было уже тогда, когда во вторник побежал к Марине Владимировне за ответами: те её пациенты — реальность или обострение хронически воспалённого воображения? А Ира — вот… Стоит около НИИ Склифосовского и ждёт его «на свидание». Реалистичнее некуда. — Ресторанчик… Есть, — продав остатки той гордости неспокойному, трепещущему сердцу, Кривицкий, наконец, спустился за ней. — Пойдём. — Сразу бы так, Геннадий Ильич. — Пробки восемь баллов, — предупредил он невзначай. — Помнишь, как московским метро пользоваться? — Думаешь, в Мюнхене меня личный водитель катает? — Павлова усмехнулась. Шла чуть впереди, и всякий раз, когда намеревалась свернуть не туда, Кривицкий невесомо придерживал её под руку, уводя в нужную им сторону. — Нет? — Геннадий изобразил удивление. — Такую женщину… Ира насмешливо посмотрела на него через плечо. Амбиции, стремления к высотам, желание сорвать с неба звезду — всё неизвестно когда ускользнуло от неё вместе с молодостью, верой в людей, в сказки об успешной Европе и лучшей жизни в обозримом будущем. Догадывался ли о том заведующий московской неотложкой, которого, казалось, окружали и немалые достижения, и признание, и уважение, и благосклонные коллеги, и теплота всех простых человеческих чувств? Знал ли он, как ощущалось одиночество среди толпы и тридцать лет жизни на чужбине, которая, хотя и давно называлась «домом», едва ли приняла её «своей»? — Женщина работает всего лишь хирургом, пусть и ведущим, и ежедневно катается на метро. Не так представлял себе небожительницу? — беззлобно съязвила Павлова, всем нутром чувствуя невысказанный интерес Гены — пристальный взгляд, блуждающий по её профилю, и слишком громкие мысли. — Да нет… — он пожал плечами и, сделав широкий шаг, сравнялся с ней. — Я ничего не представлял. Не ждал просто, что ты ещё спустишься ко мне, небожительница. Ирина оступилась — вместе с его словами её каблук неудачно попал в просвет тротуарной плитки. А на губах горчили воспоминания о том, как недобро они с Кривицким расстались.

***

Доедая салат, Павлова время от времени поглядывала на спутника: его молчание затянулось. Геннадий, водя вилкой по тарелке мимо её содержимого, явно пребывал в своих мыслях — где-то далеко за пределами этого залитого светом, полнящегося людскими голосами ресторанчика. И она не ошиблась в том предположении. Для Кривицкого всё ещё шумели поезда метрополитена, и, может быть, впервые в жизни он жалел о том, что от работы к пункту назначения, к Арбату, его вели всего лишь две линии — одна пересадка да четыре станции. И впервые не злился на полные пассажиров вагоны: благодаря тем ему пришлось «обеспечивать» Ирине комфортную поездку — насколько то было возможно. Загородив своим телом, оберегать её от случайного столкновения с каким-нибудь человеком и, не наблюдая ни одного свободного участка на поручнях, быть ей поддержкой в этом коротком скоростном путешествии. Он всё ещё вспоминал, как её пальцы сжимали его предплечье. Всё ещё прокручивал эпизод, в котором благодаря неповоротливому мужчине они с Ирой всё же пошатнулись — вместе, синхронно, как бы ни натренировался держать равновесие — и он почти мазнул щекой по её щеке, попал в облако терпко-сладковатых духов и безоговорочно позволил этой спонтанной, неуместной в своей обстановке близости окончательно затуманить разум. Уже тогда мысль побаловать себя бокалом красного вина показалась такой же неуместной — и без того опьянило неслучившееся прикосновение лица к лицу. Но Геннадий всё же заказал его — бутылку. Нужно было утопить в нём позорное заблуждение, обломки неоправдавшихся убеждений и осознание, настигшее ещё где-то там — между «Лубянкой» и «Охотным рядом»: тридцать лет умелого самообмана оказались слабее одного-единственного чувства, разбуженного в его сердце Егоровой. Разбуженного и теперь — когда она, давно носящая другую фамилию, приехала спасать больного мужа к нему на работу (пусть не совсем «к нему», к Нарочинской, но так иронично, так близко)… Когда она смотрела на него не выразительнее, чем на старого знакомого, а «Гена» из её уст звучало совсем уж отстранённо… Кривицкий любил её. И теперь. — Ген?.. — тихо позвала Ирина, которую пресытил этот театр одного актёра. Вытягивать из мужчины по слову не входило в её планы. — А? — Ты где? — она щёлкнула пальцами у его лица, и лишь тогда Геннадий сфокусировал взгляд на ней. — Заработался? — Наверное, — только и произнёс он, оставаясь во власти пьянящих видений. — Устал немного. — Как там, кстати, наш пациент? — Павлова поспешила взять заполнение неловкой паузы на себя. — Всё хорошо. Я тогда не поблагодарил тебя за операцию… — Брось, — Ирина улыбнулась, вспоминая его странный «побег». — А ты талант, Геннадий Ильич! Такие швы на лице… Не заскучал в неотложке прозябать? — Мне нравится, — решительно воспротивился Кривицкий. — Не всем же в пластической хирургии отсиживаться, — и добавил, не думая о том, что вехи его биографии, путь из частной клиники в институт скорой помощи, для Павловой неизвестны. — Надоело, Ир. Однажды очень надоело… Кто-то должен и в неотложке трудиться. А где же твои амбиции, «всего лишь хирург»? Он помнил эту девчонку бойкой, упорной, целеустремлённой — Иркой-командиркой. Уже тогда, в ранние студенческие годы, казалось: если она и станет «кем-то» — то только начальницей, будто повелевание людьми было у неё в крови, а звучный, строгий голос мог строить полки. Но от её недавнего рассказа не веяло ни сбывшимися стремлениями, ни жизнью, о которой она грезила, оставляя его в конце 80-х в Москве вместе со словами: «Я жить хочу, Ген, не существовать. А наша страна и «жить» малосовместимы». Эта давняя обида для Геннадия сменилась неизвестным сожалением. Вскинув бровь, Ирина усмехнулась: — Там же, где и твои четыре жены. — Ты следила за мной! — под впечатлением неожиданным «признанием», непроизвольным хлопком по столу Кривицкий привлёк к ним нежелательное внимание других посетителей. Но в глубине души бурную реакцию скоро вытеснило разлившееся тепло: Егорова вспоминала о нём и там, и после… Он улыбнулся, глядя ей в глаза. В самом деле победно, довольно, лукаво — будто этот факт стал ему дороже всех медицинских достижений и должностей. — Ну-ну, подожди возноситься! Скажем так… Втречала по работе болтливых друзей молодости. Павлова же лукавила в другую сторону. Не следила, нет… Но ничего не могла поделать с простым женским интересом. Сначала случайно обнаружила материалы его конференций, читала статьи, наивно и напрасно думала, что пришла к этим текстам за профессиональной любознательностью… Но чуть позже уже смотрела фотографии, нашла несколько интервью, наткнулась на социальные сети женщин — одной, другой… Надо же — их было четыре. Все давно бывшие. Мысли о том, что в лице каждой что-то напоминало ей собственные черты, Ирина спешила спрятать в самые дальние, потайные углы души — это было бы помешательством. Детей у Гены не было. По крайней мере, она не встретила о том никаких сведений. Вопрос «почему?» нависал над ней ещё более волнующим интересом, но обстоятельств, чтобы задать его, по-прежнему не сложились. — А твой муж… Где и как? — какие-то секунды послушав тишину и своё сердце, уже бьющееся в висках, Кривицкий отразил её идею перевода темы. — Ты задаёшь мне этот вопрос каждый день. Я бы уже назвала это тревожным симптомом. — Нет, — в ответ на недовольный взгляд он лишь мотнул головой. — Тридцать лет в браке… Как это? Счастливо? Тебе, оказывается, известно, что мне узнать не довелось. У тебя хотя бы поинтересуюсь. Ирина подняла бокал — в нём ещё плескались остатки вина — и через него посмотрела на Геннадия. За тонким стеклом скрылась неуверенность: разговор ушёл в не самое приятное направление. — Счастливо?.. — угрюмо повторила она, будто пыталась распробовать в этом слове все оттенки, как в вине. И снова не смотрела в глаза: точно опасалась, что Гена увидит в них несоответствие следующим словам. — Ты работаешь в неотложке и каждую неделю теряешь кого-то на столе. А потом выходишь с этим к родственникам. Или сообщаешь им, что пациент никогда не встанет после травмы позвоночника. Или что вместо аппендицита вы нашли у кого-то килограммовую опухоль. Думаешь, счастье есть? Кривицкий выслушал её монолог со всем вниманием. Последнее предложение Павлова всё же запила вином — залпом осушила бокал и зажмурилась. О том, что не от крепости, а только бы в глазах не заблестели предательские слёзы, Гене знать было ни к чему. Его и без того одолело ещё большее смятение: её уход от вопроса получился совсем фальшивым, маска стойкости дала слишком заметную трещину. Но Ирина, не давая ему опомниться, увела их ещё дальше от мужей и жён. Наколола вилкой последний помидор и будто волей случая вернула себе ведущую роль в этой беседе — обратилась к тайнам Геннадия: — Твой Брагин… Брагин, правильно? — Трепло, — на опережение бросил Кривицкий, догадываясь, к чему клонила Ира. — Наверное. Тебе делали пересадку сердца? Он ждал и боялся этого вопроса одновременно. Почему? Не понимал… Было нестрашно вспомнить этот тяжёлый опыт — ворох проблем и крохотную надежду, бесконечность ожидания и гадание о возможности отторжения. Было нетрудно пересказать ей весь свой путь. Но, может быть, было волнительно до сбившегося дыхания говорить об этом именно с Егоровой. Даже необязательно о своём сердце — просто говорить и видеть, как меняются эмоции на её лице, как слабая улыбка трогает её губы или неведомая печаль застилает всё те же колдовские, изумрудные глаза… Геннадий разлил по бокалам содержимое опустевшей бутылки и, прокашлявшись, сознался: — Я рад, что мы здесь сегодня сидим с тобой, а не… Делали, да. Кардиомиопатия третьей степени, снижение фракции выброса — ниже сорока процентов, три сердечных клапана были закрыты. Ещё два инфаркта — о них ты слышала… Я мог бы уже несколько лет лежать в сырой земле, Ир. Но вот как-то повезло… Павлова на мгновение представила себя у надгробной плиты — вместо этой встречи. И собственному сердцу отчего-то сделалось так тяжело, как не делалось и на первых приёмах у немецких онкологов. А Кривицкий продолжил: — И завершала этот щедрый перечень моя четвёртая группа крови. — Да ты что… С такой группой редко берутся за пересадку… — Вот именно, Ир, вот именно… — усмехнулся Геннадий, но задумавшаяся, помрачневшая Ирина заставила его скорее изменить тон повествования. — Ну, я же не умер! И пока не собираюсь. Ещё поживём… Павлова одарила его такой же деланной улыбкой. Их жизни, большей частью прошедшие порознь и кратко рассказанные этим вечером, собрали события, смеяться над которыми было бы кощунственно… Но другого им не оставалось. — Я… Я десерт хочу, — пряча потрясение, Ирина дрожащей рукой потянулась за меню и оповестила Кривицкого о том, что уходить, отпускать его не собиралась. — Посидим ещё? Вмиг позабыв напряжение прошлых фраз, Геннадий засмеялся открыто и искренне: — Шарлотку? — и выдал ей первое, что пришло на ум. В его воспоминаниях Егоровала обожала яблочный пирог, а он — её поцелуи со вкусом фруктов и сахарной пудры. Внутри волнами набежало и разлилось, затапливая и сердце, и здравый рассудок, уже не тепло — жар. — Шарлотку… — а Ирина согласилась с ним. Из всех позиций меню, из ресторанного многообразия изысканных и мудрёных десертов, выбрала простой яблочный пирог. Любимый и через годы. Кривицкому оставалось лишь, подперев кулаком подбородок, блаженно наблюдать, как она подозвала официанта, сделала заказ и позже, прикрывая глаза, наслаждалась сладким финалом их ужина, и уже совсем не хотелось скрывать этого удовольствия.

«но не прокрутишь назад кино,

где тонул я давным давно

в ласковых глазах твоих…

да, не заметили мы тогда,

что давно замела зима

этот столик на двоих…»

***

Старый Арбат сиял вечерними огнями и пестрил встречами за окнами кафе и ресторанов: романтические свидания, дружеские посиделки, деловые переговоры — Москва не скучала, не затихала, не готовилась ко сну. Павлова шла, осматриваясь по сторонам, вспоминая родные очертания города, и изредка невольно клонилась к плечу Кривицкого. То ли неудобные сапоги, то ли расслабившее вино, то ли интуитивное притяжение к этому человеку — она не ворожила на истину. Отвлеклась на мгновение, засмотрелась на уличных музыкантов — а Гена уже выскочил из цветочного магазина с одной длинной, пышной, алой розой. — Пойдём по всем шаблонам? — Ну… У нас же свидание? — отшутился Кривицкий. Её губы растянулись для него в такой светлой, нежной улыбке, словно пропасть из лет и незнакомых черт разом затянулась, два берега без моста, на которых они с Ирой стояли вдали друг от друга, сошлись в этой дышащей историей улице. Когда-то здесь творилась и их история. Ещё не омрачённые тяготами жизни студенты мечтали о безоблачном будущем: верили в любовь, надеялись на счастье в учёбе и работе, фантазировали о пути к любой вершине рука к руке. Что-то не получилось… Вернее, у них получилось всё — только не то, о чём тогда мечталось. Да и не с теми попутчиками. Единственная роза пахла ароматом целого сада. За дурманящим запахом, за разговорами ни о чём и мельканием собственных мыслей Ирина и не заметила, когда они вышли к Москве-реке. Слова становились тише, а порой и вовсе прерывались долгим молчанием; сердце билось чаще, беспокойнее, но причиной тому уже не слыли волнения последних дней и безрадостных событий. Тревога таилась в том, что в этом моменте ей вновь было около двадцати пяти — и больше ничего: ни Германии, ни мужа с фамилией Павлов, ни сына, ни необходимости доказывать за границей, что русская женщина тоже способна на профессионализм. Ни-че-го. Только она — влюблённая, любимая и лёгкая, искренняя в словах, чувствах и взглядах, как само очарование молодости. Только двадцать пять — и вся большая жизнь впереди… И Гена. Когда пешеходный переход опустел, стихли бесчисленные голоса и шелест автомобилей, он заполнил молчание своим вопросом: — Почему ты не ответила мне? — О чём? — О браке, о муже. Павлова закатила глаза, пусть для Кривицкого этот красноречивый ответ и остался незамеченным: она снова шла на шаг впереди. Только дрогнули хрупкие плечи. То ли от налетевшего ветра, то ли… — А почему мы пришли сюда? — меняя ход их «игры» из откровений и недосказанностей, вырвалась очередная её импровизация. Конечно, о том, что где-то здесь — на маленьком теплоходике, во время прогулки, где свидетелем был только тёплый весенний ветер, и неожиданно, и безоговорочно счастливо — Гена тридцать лет назад попросил её стать его женой, Ирина помнила в деталях, не покрытых пылью давности, и узнала бы этот уголок столицы из тысячи других. Но уйти от навязчивого вопроса разум предложил именно так. — Не знаю… — выдохнул Кривицкий, утративший всякую надежду получить ответ. — Я просто шёл за тобой. — За мной? Рядом с ним снова прозвучал смех. Но любая игра скоро надоедала. — За тобой, Ир, — и в его ответе суть была уже совсем не об их пути от Арбата к этой набережной. — Es wäre besser, wenn wir uns nie wieder getroffen hätten… — только и успела произнести Ирина, разворачиваясь к Геннадию. Оказываясь зажатой в кольце его рук и между мыслей, что желания вырваться, снова отойти на шаг в сторону, так и не родилось. И у него, пославшего к чёрту все её немецкие загадки, не родилось — желания держать свои обещания. Когда она уехала, он пообещал себе уйти от этой больной любви, освободиться, зачеркнуть, подблагодарив за маленький праздник; он находил десятки лиц, которые, может быть, в каких-то чертах были даже краше, находил в них и её черты, но… Зачем десятки, сотни разных лиц, если все они — не она? Едва губы трогал женский поцелуй, он слышал в мыслях один и тот же вопрос. Этот вопрос. Едва надевал кому-то на палец обручальное кольцо, а позже — витиеватыми, обходными тропами избегал темы детей, Кривицкий осознавал, что жестоко обманул ещё одну женщину. И себя. Тешась иллюзиями, он так и не освободился. А Егорова перешла вместе с ним из больного сердца в новое. Увидев её четыре дня назад, Геннадий пообещал: если она вернулась в Москву — он не позволит вернуться и своим старым, пламенным чувствам. Ничто больше не отвлечёт его, не потревожит болью, не обнажит слабость. Но у берегов Москвы-реки это обещание, данное самому себе, смазало одно-единственное прикосновение мягких губ со вкусом шарлотки. Кривицкий нашёл их резко и без промедления. Даже не успев удивиться, как подалась ему навстречу и сама Ира. Даже пропустив момент, когда этого единения стало мало: вспомнив сладость её поцелуев, он тут же возжелал большего — чтобы страстно, жадно, стремительно. Кончик языка призывно прошёлся по женским губам, и на эту просьбу у Павловой не нашлось оспаривания: она послушно раскрыла их. Едва не сломав розу, запустила пальцы в его волосы, только бы держаться — хотя бы на земной тверди, когда в руках не получилось… В руках Гены, сжимающих талию, поднимающихся выше, сминающих тонкое пальто на лопатках и обхватывающих плечи, было слаще. На дне её сумки, где-то между выписок Павлова и недоеденного утром шоколада, не первый раз звонил телефон. Ирина ощущала его тихую вибрацию, однако в эту минуту ей не хотелось ни одной другой заботы, кроме губ Кривицкого и своих — уже пульсирующих, растерзанных, не пленённых, а добровольно сдавшихся ожившей памяти и изнывающей нежности. Кроме Кривицкого — которого предала и бросила, но так и не сумела забыть. Не захотела забыть. Николай, чьё имя и было написано на экране звонящего телефона, ещё никогда не ошибался так, как вчерашним днём. Предлагая супруге вспомнить город молодости и прогуляться, он не учёл одно решающее обстоятельство: её молодость «делал» не этот город — делал Генка Кривицкий.