Глава 5. Отвлечься и забыться

«я выбираю любовь

в огромном мире чистых листов,

где начать по-новому жить совсем

я мог бы пытаться не раз…

но зачем?»

***

Три пары заинтересованных глаз — Олега, Марины и Нины, опёршейся на стойку — проводили Павлову до самого поворота, за которым она скоро скрылась. Кивнув всем уже знакомым лицам в приветственном жесте, женщина лишь слабо улыбнулась и, казалось, зашагала через приёмное отделение ещё быстрее. Очевидно: к мужу. Но у собравшихся коллег эта спешка вызывала противоречивые чувства, хотя каждый понимал: не их история, не их забота, не их дело. — Красивая… — вздохнула Дубровская, отвечая этим словом-выводом на все их невысказанные вопросы. Наверное, каждый второй человек (самый сильный, самый надёжный и верный человек) хранил в потайных уголках души такую историю из прошлого — рискующую ожить в настоящем и растревожить сердце совсем не миражным чувством. Хранил и Кривицкий. Хранила и эта женщина, с которой он был связан куда сильнее, чем одним курсом в университете — если уж и долгие годы, и пересаженное сердце, как подтрунивал Брагин, и четыре жены не помогли стереть её образ из памяти, вылить его из редкой группы крови. И никто не имел права на осуждение. Ведь кому не знать, на что извечно подстёгивала и толкала людей любовь? Особенно, если была настоящей. Олег всё немигающе смотрел на коридор, по которому сновали уже совсем другие люди: — Он сегодня впервые ошибся в операционной. Мелочь… Но от кого-кого, а от «самого-о-о», — Брагин характерно поднял указательный палец вверх, — не ожидали! — Кто? — почти синхронно переспросили женщины, тоже ещё пребывающие в своих мыслях. — Кто-кто! Ильич. — А-а-а… — усмехнулась Нина. — Ты теперь во всём будешь видеть влияние загадочной фрау из Мюнхена? — Я просто спросил, почему он стал улыбаться без причин, а у него рука и дрогнула… Марина поправила мужу завернувшийся рукав хирургички и, улыбнувшись, похлопала его по груди: — То есть ты признаёшься, что это ты всегда под руку ляпаешь? — Да ну вас! — притворно-обиженно отмахнулся от них Олег. — Я им о… А они мне!.. Мгновение веселья быстро прошло, и Нарочинская помрачнела. Мимо так некстати провезли залитого кровью пациента, чья рука безвольно свисала с каталки, и в операционную стремительно побежал Куликов. — Меня больше беспокоит, что Павлов может умереть у меня на столе. И это «может» очень велико. Коридор заполнила тяжёлая пауза. Шёпотом, чтобы никто, кроме женщин, не услышал лишнего, Брагин поспешил разрядить обстановку, как умел: — Кривицкий будет тебе благодарен. — Дурачьё! — Дубровская рассмеялась, прикрыв рот ладонью, и толкнула циничного шутника в плечо. Нарочинская же обошлась без комментариев: только красноречиво постучала указательным пальцем по виску. Но, наверное, без этого цинизма, выработанного годами в профессиональных и личных испытаниях, они не вынесли бы всего того, что видели, слышали и переживали в этих стенах.

***

Ирина поправила собравшуюся на бёдрах юбку и поёрзала на койке, садясь удобнее. Как разительно всё-таки последняя отличалась от тех, что были у неё в клинике! И далеко не преимуществами. Тыльной стороной ладони она осторожно, невесомо коснулась мужской щеки: — Бледный какой… Спал хотя бы немного? Он и правда выглядел неважно, почти прозрачно и призрачно. Так, будто с каждым днём теплящаяся, трепыхающаяся внутри жизнь ускользала безвозвратно. А Павлова, напротив, чувствовала: ещё одна невольно пропущенная мысль о вечере накануне — и цвет её лица станет ярким-ярким, раскрывающим все карты. Было ли ей совестно? Было. Было ли ей хорошо? Было. Было ли ей настолько хорошо, что голос совести звучал совсем приглушённо, а глупое сердце, вопреки всем доводам разума, билось в отчаянном желании новой, самой крохотной и случайной встречи с Геной? Было! — Спал, — безразлично отозвался Николай. — А ты? — Что? — будто в который раз пойманная с поличным, Ирина и сама встрепенулась. Но, к её счастью, супруг не умел читать мысли. Хотя порой и казалось, что был провидцем — так точно считывал все настроения, сомнения и метания. Не напрасно, наверное, бок о бок прошли их тридцать лет. — Тоже бледная. Не спала? — Просто не стала краситься, — она постаралась отшутиться наименее заметной полуложью. Взбила причёску — а вернее, её отсутствие — и снова обернулась к Павлову, слегка растянув уголки ненакрашенных, тронутых осенним ветром губ. Как бы без слов спрашивая его о пройденных годах, хрупкой красоте и необходимости воссоздавать её искусственной краской: «Неужели так плоха естественность? Или я ещё ничего?» Но Николая не интересовала эта тема. Или интересовала не эта. — Я звонил тебе несколько раз, — он приподнялся, отрываясь от изголовья койки и приближаясь к жене подобием следователя, пристально рассматривающего подозреваемого на допросе. — Чем была занята? — Мы же утром поговорили. Я взяла всё, что ты хотел… — А я звонил вечером, — перебил её Павлов. — Коль… — Ирина вздохнула, снимая с тумбочки сумку и намереваясь продемонстрировать в доказательство журнал вызовов. — Не знаю, у меня не было пропущенных. Может, с телефоном что-то. Лгала бесстрастно, невозмутимо, будто бы часто практиковала подобную ложь… Но на самом деле прежде не знала таких отвратительных ситуаций, как вчерашней ночью, когда с кружащейся головой, с дрожью вовсе не от холода и с горящим на губах поцелуем переступила порог номера и, удалив пропущенные, так и не перезвонила. Нет, не потому, что побоялась разбудить, если вдруг Николай провалился в болезненную, непрочную дрёму… Просто не смогла. Не нашла бы слов. Не стала бы прежней и не забыла бы произошедшее, как случайную ошибку. Позвонила только дежурному врачу и, успокоившись от того, что узнала — «У нас всё в порядке, Ирина Алексеевна», — так и не успокоилась от своего «свидания». Почти не сомкнула глаз до самого сизого, туманного рассвета. Всё думала, думала, думала… Винила себя и понимала: это преступление без срока давности. Не свидание, нет — вся цепочка сломанных её давней глупостью жизней. — Может, — Николай перехватил холодную руку, останавливая. Не станет ведь опускаться до той низости, чтобы и правда проверить её телефон. — Ну, хотя бы кольцо на месте. — Что ты имеешь в виду? — Ирина замерла, ожидая продолжения. Прошлый «инцидент», сведённый к шутливой простоте, в этом напоминании прозвучал совсем не шуточно. — Ничего не имею. А что ты так забеспокоилась, а, Ирка? — Действительно… — она мотнула головой, отворачиваясь к окну. — Мне же не о чем, не о ком беспокоиться. — Ладно, не обижайся! — Павлов хохотнул, и мунутное веселье очередного нелепого разговора, каких у них отчего-то стало много, даже вернуло ему ощущение жизни, не омрачённой страшными диагнозами. — Просто отвечай на звонки. Вдруг я тут не только сплю, но и умираю… А ты гуляешь где-то. «Не с Генкой Кривицким ли?» — так и не вырвалось, но всё-таки посетило его мысли. Отдав мгновение на осмысление услышанного — казалось, в тишине их палаты сейчас были различимы и шаги всех длинных коридоров Склифа, — Ирина нахмурилась и приосанилась. Сначала медленно отодвинулась от мужа, а после, задумчивая и отчуждённая, поднялась, ещё больше увеличивая расстояние между ними. Из пропитанной запахом медикаментов и пугающей неизвестностью палаты словно выкачали весь кислород. В груди жаром запекла обида — Павлова инстинктивно дёрнула две пуговицы пиджака, и те легко поддались. — Ты умираешь, а я… Я гуляю? Голос сделался совсем чужим. Выбился из глубины то ли сдавленным полушёпотом оскорблённого сердца, то ли переадресованной претензией задетого самолюбия. Конечно, Ирина не была идеальной и до крайности самоотверженной, а теперь и вовсе хранила предосудительный секрет, хотя — что самое тревожное — себя не осуждала, то и дело возвращаясь в обжигающий порочным удовольствием момент и находя в нём лишь забытую искренность… Однако много-много лет она была примерной женой, всецело отданной семье. Нашедшей баланс между ней и карьерой и в том пожертвовавшей чем-то от своего «Я», от своих интересов и мечтаний. Получив первые жалобы, первые тревожные звонки, Павлова бросила всё к единственной цели: узнать диагноз. Получив диагноз, рвала и метала за каждый шанс, стучала во все закрытые двери и находила десятки путей и вариантов — только бы им не покачали головой и вежливо не указали на дверь, а предложили как-то действовать. Теперь же она заслужила укоры совести. Но не Николая, ради которого делала всё, что могла, и даже больше. Которому отдала лучшие годы, в котором растворилась и вдруг потеряла себя. С которым оставалась и в радости, и в горе, хотя пылкая любовь давно обратилась лишь комфортным сожительством… А кому — комфортным? И было ли то, названное любовью, любовью? — Не цепляйся к словам, — бросил Павлов и, подтянувшись ещё, снова попытался тронуть жену за руку. — Да… — но Ирина только шагнула назад. Дошла до двери и выдавила улыбку, упрекающую в неосторожной ли, в умышленной обиде сильнее любого ответного слова: — Пойду погуляю.

***

Она вышла из палаты в смятении. В глазах в который раз за последние дни застыли слёзы, и не было другого желания, кроме как скорее вылить их и освободиться от удушающего чувства. А может, Павлов был прав? И нестерпимо рыдать хотелось именно от этого, а не от обиды? Но так не к месту, так не вовремя… Вышла, а куда идти — не знала. Ей бы вернуться сейчас в пустую ординаторскую своей клиники, спрятаться там ото всех и, достав любимую кружку, заварить кофе — такой крепкий, что сведёт скулы и будет не до сна не меньше трёх суток. А позже всё, что сейчас составляет её реальность, окажется лишь фантастическим сюжетом помутившегося рассудка за полночь суточного дежурства. Лишь сном, от которого просыпаешься в холодном поту и ещё долго не можешь сообразить, где правда, а где вымысел, в чём твои страхи, а в чём — спасение. Ирина подняла глаза к потолку, к яркой лампе, безжалостно полоснувшей по ним белым светом. Могли ли и слёзы затечь обратно, в те тайные глубины, где она бы и сама о них не вспомнила? Хотелось верить, что могли, и женщина сжала кулак, ногтями впиваясь в мягкость ладони, — только бы эта кратковременная вспышка боли перекрыла терзания другого рода, ей противного. — Ира? В ближайшем коридоре, к которому она свернула, за десятком спешащих незнакомцев вдруг раздался знакомый голос, и Павлова вздрогнула. — Hat mich erschreckt! Кривицкий бесшумно просмеялся, и не подумав извиниться. Целые дни, смены, многочасовые операции с привычными и бесконечными «Геннадий Ильич, вас ждут…», «Геннадий Ильич, нужно…», «Скорее позовите Кривицкого» — а роднее всего ему казалась эта неведомая немецкая речь с интонациями, ничуть не изменившимися. Вмиг забыв, куда шёл, он было начал: — Ты как… — Я тут… Вопросы, ещё не сформулированные, но заведомо пустые и не имеющие смысла, слились в одну абсурдную беспорядочность. Как и в первую неловкую встречу в этих стенах, они не знали, о чём заговорить. А кем теперь были? Любовниками, преступлением которых стал единственный поцелуй? Или всё теми же чужими, расставленными временем и обстоятельствами, которых тем не менее единственный поцелуй взволновал до бессонницы, до потери отчуждённости? Или… Изменилось ли хоть что-нибудь? Нужны ли хоть кому-то из них эти перемены — хотя бы в ровном ряду мыслей, теперь разбросанных и спутанных? — Есть новости? — спросил Геннадий, перестав, наконец, всматриваться в её лицо, невольно и до неприличия долго концентрируясь на губах, а то и скользя ниже, до выреза за расстёгнутым пиджаком. — Нет. Всё так же… Пока так же, — нескладно проговорила Ирина, и он, видимо, обрадованный тем, что не услышал ничего об ухудшениях, воодушевился влиянием какого-то тайного замысла. Павловой показалось, что она увидела, как расширились его зрачки и будто бы потемнели и без того насыщенные шоколадно-кофейные глаза. — Ир, у меня к тебе просьба. — Просьба? — удивлённо усмехнулась Ирина. Что же могло понадобиться заведующему московской неотложкой от бывшей возлюбленной-предательницы? Вопрос собственного подсознания, эти категорично данные им характеристики, оставили ей в послевкусие горечь. — Да, послушай, пожалуйста, — Кривицкий провёл ладонью от затылка к шее, собираясь с мыслями. Может, странно, безответственно и эгоистично… Но он, так долго далёкий и ненужный, желал видеть эту женщину и сам нуждался в ней. Не просто видеть со стороны — видеть рядом. А потому уверенно продолжил: — Я завтра выступаю с докладом на конгрессе хирургов… Составь мне компанию на банкете после. — Гена, нет, — она протестующе закачала головой. — Ир, пожалуйста. Я не осилю в одиночку встречи со всеми светилами науки. Пара знакомых зануд — и умру от тоски. Только банкет — ничего больше. Я подумал, тебе будет полезно отвлечься, развеяться. Соглашайся… Геннадий снова смотрел пристально, почти не моргая, а теперь — ещё и умоляюще. Будто от её ответа зависели жизнь и смерть. Будто просил стать не спутницей на вечер, а шансом на спасение в мире, отнявшем любую надежду и веру. Она, конечно, колебалась. Не собиралась так скоро ещё прочнее соответствовать упрёкам Николая — оставляя его здесь врачам, случаю и Господу Богу, гулять на свободе под покровом ночи и неизменно прекрасной столицы. Но не клялась ведь падать рядом, не отходить ни на шаг и останавливать течение и своей жизни? — Не знаю… Всё очень странно. Неправильно, ненормально, — прислонив пальцы к пульсирующим от накопившегося напряжения вискам, Павлова помассировала их. — Пожалуйста, Егорова, — как последний аргумент, Кривицкий назвал её девичью фамилию. Да так мягко, вкрадчиво, даже ласково, что у Ирины подкосились ноги. Он, конечно, не заметит, но она… Она почувствует волной прокатившееся по телу желание согласиться. Ещё раз увидеть его вне больницы. Ещё раз остаться вместе без тех, кто мог бы узнать. Ещё раз оступиться и быть пойманной им. Точно чувствуя, как плавится этот тонкий лёд, Геннадий протянул руку к её лицу и двумя пальцами коснулся пряди светлых волос. Завёл ту за ухо, попутно скользя по щеке, задевая основанием ладони шею и чувствуя на ней лихорадочно бьющуюся жилку. Ирина затаила дыхание. Опустила глаза к полу и едва различимо пробормотала: — Ich habe nie gelernt dich abzulehnen. — Это «да» или «нет»? — предвкушающе улыбнулся Кривицкий. — Я подумаю. Словно предзнаменованием, что новостей всё же следовало ожидать, а верить в относительный покой было слишком рано, из палаты неподалёку вышла Нарочинская. — О, Ирина Алексеевна! Вы-то мне и нужны. Заведующая нейрохирургией подошла к ним, приветственно кивнув. Спешно и инстинктивно окинула взглядом Кривицкого: видела коллегу ещё ранним утром, но позарительно другим человеком. Влияния на него Ирины Алексеевны и правда мог не заметить лишь слепой. Справедливо посчитав себя третьим лишним, Геннадий Ильич молча удалился в сторону своего отделения. Ведь ничего не пропустит, и без того всё узнает. Только последний раз взглянул на женщину, так же украдкой смотрящую на него из-за спины Марины, с мольбой, которую она могла бы прочитать и на дне его зрачков: «Пойдём, Егорова. Соглашайся…»

***

Чёрт дёрнул Павлова через несколько минут тишины и одиночества отправиться за женой. Он действительно подумал, что был груб и неосторожен в словах, когда, собрав остатки сил, поднялся с койки и шаркающей походкой дошёл сначала до двери, а после и до того поворота, за который она завернула. Две фигуры — не так близко, чтобы строить домыслы и убеждаться, но рядом. Взгляды, какими не смотрят ни на случайно встреченных коллег, ни на старых знакомых, ни на хладнокровно оставленных бывших. Вольное, смелое, исполненное отвратительной нежности прикосновение к женщине, чьё обручальное кольцо принадлежало другому союзу. К его жене. Молчаливое согласие, безмолвное позволение совершить это прикосновение. Ничего не слышав из своего «укрытия» (а была ли надобность?), Николай видел всё. Она никогда не смотрела на него такими глазами. Может, когда родился Артём. Может, ещё разделяя несколько особенно памятных и в высшей мере радостных мгновений… Но больше — никогда.

***

Ирина вернулась в палату. Павлов, казалось, лежал в той же позе, в которой она застала его, как только пришла. Когда ещё не было ни разговоров, ни подозрений, ни обид, ни новых ответов на бесконечные вопросы, теперь занимавших все её мысли выше всего прочего. То, ради чего они приехали, свершится совсем скоро — радостно и тревожно одновременно. Вздох облегчения и тяжесть сдавленного сердце в каждой секунде. Забрав последние анализы, просчитав все возможные риски, до мельчайших подробностей разобрав план, Нарочинская отважилась делать Николаю операцию. Об этом и сообщила Ирине десятью минутами ранее, пригласив из проходного и отвлекающего недавним присутствием Кривицкого коридора в свой кабинет. Теперь Павловой предстояло объяснить всё мужу, а он только лежал неподвижно и отстранённо и, ничего не говоря и ни о чём не спрашивая, слегка хмурился каким-то своим мыслям. — Я только что разговаривала с Мариной Владимировной. Возможно, завтра… — Завтра? Наконец-то, — Николай откинулся на подушку, разглядывая до раздражения белоснежный потолок и больше не удостаивая взглядом супругу. Поразительно, как переменчива, как порой внезапна жизнь: у него менее суток, чтобы обдумать, как она прошла и с чем он подошёл к своему «судному дню». — Так просто? — Ирина усмехнулась его опережающей реакции. — Конечно. Всё очень просто. Я готов к любому исходу. Она кожей чувствовала какую-то серьёзную перемену, но не могла разгадать сути. От момента, когда Николай, сжимая и комкая результаты биопсии, касался скупой мужской слезой её плеча, до сегодняшнего дня прошло не так много времени… Но это расстояние, пройденный отрезок пути, истинную дальность которого не знал никто, ощущались вечностью. Отчего-то в горле саднило, и Павлова залпом осушила стоящий на столике стакан воды. Но неприятные ощущения не покинули её. Только позвали за собой ещё и дурное предчувствие, умноженное на усталость и причуды живого и жаждущего впечатлений, отличных от перманентных негативных переживаний, женского сердца.

***

«всё сметая с пути, я хотел бы уйти,

чтобы рваные дни не болели в груди,

чтоб ушла пелена, что в мире ты одна,

но знаю я: лучше тебя не найти!»

Кривицкий скользил взглядом по гостям вечера, осматривая некоторых так придирчиво, будто те были его должниками. Коллеги, их супруги, их верные, новые или случайные спутники и спутницы — все выглядели статусно, презентабельно, как и предполагал финальный аккорд мероприятия — богатый ужин. Женщины расцвечивали пасмурный день с нагнавшим его вечером дождём разноцветными шелками и кружевом платьев; сияющие серьги и колье радугой переливались в огнях банкетного зала. Мужчины, качая в руках бокалы и поддерживая разговоры, уже далёкие от медицинской науки, «мерились» наручными часами, запонками и красотой своих женщин. Просто все как-то разом стали для Геннадия Ильича незначительными, маловажными. А не сравнивать он не мог. Его спутница была в классических чёрных брюках и простой блузке цвета шампанского, волнующе приоткрывающей острые ключицы. Но выглядела она многократно краше всего собравшегося общества. И это — сквозь придирчивые, пренебрежительные взгляды, даже нейтрализуя их — заставляло Кривицкого улыбаться так широко, что все знакомые поглядывали на него с лёгкой завистью. А, отвернувшись, перешёптывались: «Какую красавицу заполучил!», «Очередная? Надолго ли?», «Ну просто Склифосовский-Казанова». К счастью, Геннадия давно не беспокоили любые сплетни и пересуды. А неподдельным его счастьем в эти моменты была согласившаяся на этот вечер Ирина. Очевидно, ему помог случай, благодаря которому конгресс и банкет назначили в отеле, в котором остановилась Павлова. Или сама судьба всё устроила. Но эта близость места — её маленького номера с видом на промозглые московские проспекты, — куда женщине предстояло вернуться на ночь до рокового дня в нейрохирургии, и подтолкнула её к согласию. И сама близость рокового дня — тоже. Кривицкий был прав: ей нужно было отвлечься. Забыться на самую малость и в этом безответственном беспамятстве восполнить баланс сил перед очередным этапом их испытания. И Ирина шагнула к этой ошибке. Лёгкий алкоголь, приятная атмосфера, очарованно смотрящий на неё Геннадий, фоновый шум из смеха и бессмысленных бесед — всё и правда помогло переключиться, вспомнить, что ничто не ставит жизнь на паузу и её бурное течение между обоими берегами и хорошего, и плохого продолжается не стихая. Всё и шло размеренно и благоприятно до одного момента. До первого знакомого Ирине лица — помимо Кривицкого, конечно. — О-о, мой старый друг! Сколько лет, сколько зим! — мужчина немногим старше Геннадия, с подкрученными седыми усами и длинным острым носом, с характерным акцентом немца, достойно владеющего русским языком, приблизился к заведующему отделением неотложной хирургии с распростёртыми товарищескими объятиями. И только после рассмотрел его спутницу: — Meine grünäugige Hexe Irene! Du bist immer noch so schön. Но что ты тут делать? Из всего потока грозных, «шипящих» и по-прежнему незнакомых слов Кривицкий уловил только родное имя на чужой манер. Как интересно у них обнаружился общий знакомый… — А мир и правда тесен, — скрывая неловкость встречи, Ирина улыбнулась мужчинам. — И как так вышло, что вы знакомы, Клаус? — Это вы знакомы! Ирэн, Хеннадий самый талантливый kiefer- und Gesichtschirurg в Москва! — Думаю, она догадывается, — отшутился Кривицкий. — Мы учились вместе. — Вот как! И почему я не слышать эту удивительную историю! — коллега из Германии легко ткнул Ирину локтем. Женщина лишь незаметно для собеседников закатила глаза. — Всегда рады видеть тебя в Москве, Клаус, — и без её эмоций догадавшись, что пора спасать Павлову от навязчивого внимания, Геннадий снова перехватил право ответа. — Давно ты не баловал нас своими визитами! — О, mein Freund, дела, дела, ты знать, время давно играет против нас… Они ещё поговорили о том, как случилась эта встреча: что делал среди московских хирургов Клаус и как среди них же оказалась Ирина. Клаус выпытал немного подробностей студенческих лет бывших одногруппников, а Ирина узнала, что много лет назад, на одном из таких же конгрессов, он и познакомился с Геннадием — с тех пор мужчины от случая к случаю виделись в своих командировках и визитах за границу, обмениваясь опытом и просто любопытными впечатлениями. Для Кривицкого, в свою очередь, открылся факт, что давным-давно Павлова работала в клинике Клауса Кёлера — именитого ангиохирурга, ставшего для молодой, способной и хваткой эмигрантки из Союза наставником и старшим другом. — Так ты тоже навестить здесь старых друзей, Ирэн! Хорошо, хорошо… — радостно пролепетал немец, и Ирина удовлетворённо выдохнула, что его мысли не посетили никакие грязные подозрения. Отчаянно надеялась на это. — А как твой супруг? — У нас скоро операция. Ждём и надеемся. Спасибо, Клаус, — сдержанно ответила она. Но, если мужчина своим вопросом проявил классическую вежливость, Павлова услышала в нём новое шевеление подавленной совести. В воздухе, между ней и Кривицким, между ними и всеми взглядами знакомых и незнакомцев, снова витала наэлектризованная неловкость. — Будьте здоровы! Alles Gute! — не знающий её внутреннего противоборства Клаус снял воображаемую шляпу и, посмотрев в глаза сначала Ирине, а потом Геннадию, кивнув в знак почтения, удалился выискивать в толпе и общаться с другими коллегами. Когда он растворился между пёстрой абстракцией накрытых столов, шуршащих платьев и деловых костюмов, Павлова расслабилась и минуты снова полетели своим неутомимым темпом. Этим вечером телефон молчал: она хотела верить, что Николай мирно отдыхал и морально готовился к завтрашнему дню, а не отдалился, чувствуя её недосказанности и тайны, и не знал, о чём им, самым родным и близким, разговаривать. Минута за минутой, час за часом — и, несмотря на поздний вечер, непьющие гости принялись заказывать кофейные напитки. Ирину забавляло, что больше всего таких желающих подзарядиться нашлось за их столом — о том говорило беспрерывное мельтешение около него официанта. Но подсказок, что через мгновение официант и объёмная, резво встающая из-за стола женщина столкнутся, а поднос с тремя чашками и их горячим, ароматным содержимым окажется на Ирине, — подсказок о том не мелькало нигде. — Чёрт! — громко выругался официант, среди общего шума всё равно оставшийся неуслышанным. — Простите, пожалуйста! — Да ничего… Шокированная Павлова с Кривицким синхронно поднялись из-за стола. А женщина, спровоцировавшая «аварию», только приложила ладонь к сердцу, изобразила сожалеющую гримасу и ушла туда, куда рвалась с таким всё на пути сметающим азартом. — Ничего? — наивно переспросил паренёк, одномоментно производя расчёты, будет ли скандал, что возможно предложить гостье в качестве компенсации ущерба… Ирина рассмеялась: — Вы мне испортили новую блузку и обеспечили термический ожог. А так — ничего. — Нельзя же так неаккуратно с горячими блюдами и напитками! — возмутился Геннадий. — Извините! Такая неприятная случайность… Что мы можем для вас… — Идите работайте, молодой человек, — Павлова обвела руками зал, указав за залитый кофе стол, стул, пол. — С собой я разберусь сама. Официант, у которого отлегло от души, тут же испарился с самым благодарным видом. Ирина отошла дальше от места происшествия и обернулась, обращаясь к Кривицкому: — Ну что… Пойду переодеваться. — Я с тобой. Вслед за лёгким недоумением уголки её губ поползли вверх. Геннадий исправился: — В смысле… Оказать первую помощь. У тебя есть аптечка? Пантенол? Тихо смеясь, она кивнула и пошла к выходу, ведущему к лифтам.

***

Когда они поднялись к двери её номера, никому уже не хотелось возвращаться в зал, даже если все задачи — переодевание и залечивание ран — будут благополучно выполнены. Ирине — от непрошедшей усталости. Геннадию — от того, что всё оставшееся внизу весёлое общество проигрывало особенно красивой в своей усталости Ирине. А в его мыслях — даже не смело с ней соревноваться. — Проходи, — женщина толкнула дверь и сделала шаг в сторону. Кривицкий вошёл. За спиной щёлкнул выключатель — номер озарился тёплым светом; хлопнула закрывшаяся дверь. Теперь они были оторваны от всего внешнего мира и заключены на этом маленьком островке, в четырёх стенах её временных апартаментов. На тлеющем и разгорающемся пепелище старых чувств. — Я не ждала гостей, поэтому тут вещи… — Ирина указала на небольшой беспорядок, хотя половина её чемодана всё ещё оставалась неразобранной. — Меня это не смущает. — Это смущает меня. — Перестань, — усмехнулся Геннадий. То ли нервно, то ли в ожидании следующего шага его пальцы забарабанили по карманам брюк. — Так… Аптечка? — В моей аптечке нет ничего, что могло бы здесь помочь. Она улыбнулась ещё ироничнее. Всё начинало походить на фарс. Или походило изначально? — Понятно, — Кривицкий посмотрел по сторонам, скинул пиджак и подкатил рукава голубоватой рубашки. — Действуем по старинке… В мини-баре не обнаружилось ничего из охлаждённого горячительного. Тогда Геннадий, не спрашивая разрешения хозяйки на вольные перемещения по номеру, без труда нашёл ванную. К его удаче, там он присмотрел и небольшой пакет, в который можно было набрать холодной воды, герметично закрыв. Мужчина вернулся в комнату, но, подняв глаза, позабыл, как дышать. Стоя к нему спиной напротив ростового зеркала, Ирина рассматривала своё отражение, пальцами отодвигая вырез теперь уже пятнистой блузки, за которым виднелась покрасневшая кожа. Он подошёл ближе. — Сильно болит? — Какое хорошее приобретение — эта блузка… Будто сразу впитала и пропустила совсем немного, — прежде чем развернуться, всё так же глядя лишь на зеркальное отражение и словно не замечая Геннадия, она стянула неприятно липнущую к телу вещь. — Жить буду, в общем. Кривицкий держал взгляд на уровне глаз. Ему казалось, что он не имел права опускать его ниже, каким бы сильным, опьяняющим ни разгоралось желание. Но и о приличиях, о культуре в отношениях врача и пациента думать Геннадий не мог — все мыслительные способности вместе с кровью отошли от головы, и первая помощь, чтобы охладиться, похоже, теперь требовалась ему. Он, может, и не имел этого права… Но преступить негласный закон ему не мешало ничего. Он слишком долго и безответно любил эту женщину. — От тебя так пахнет кофе… — не выдержал Кривицкий, когда приблизился к её шее и полной грудью вдохнул искушающий аромат смеси кофейных зёрен и пряных нот женского парфюма. Она слегка запрокинула голову и задышала глубже. Он медлил. О первой помощи, о набранной холодной воде, уже брошенной на комоде, никто не вспоминал. В самом деле… Не болело так сильно, чтобы помогать. Не болело так сильно, чтобы эту пощипывающую боль не заглушило томное предвкушение ближайшего будущего. Он осторожно и бережно прикоснулся губами выше светлого полупрозрачного кружева бюстгальтера — там, где случайностью и разлилось их счастливое несчастье. Ещё — к острой, давно соблазняющей ключице. Ещё — выше, под подбородком, вынуждая женщину совсем откинуть голову и напрячь шею. Но таким же ласковым, повторяющим путь поцелуев движением ладони он вернул её голову в исходное положение и, наконец, встретился с ней губами к губам. Ещё крепче, чем вчера — при молчаливой и не порицающей их наблюдательнице-столице. Ещё желаннее и слаще. Слова перестали быть нужными. Как безумные, нашедшие портал в прошлое, они целовались, продвигаясь к большой кровати — и вот уже Геннадий нависал над любимой, возвращаясь от припухлых губ к мраморным плечам, этими хаотичными касаниями опуская бретели её бюстгальтера. Ирина только тяжело дышала. Плавилась под его руками и губами, как свеча, но скупилась на ответы. Принимала, но не спешила отдавать. Невидимые оковы ещё держали её, однако новый продолжительный поцелуй в чувствительную шею оставил их железной крепости заметную трещину. Она осмелилась не хвататься за смятое шёлковое покрывало, а укрыть руками мужскую спину; переместиться к широкой груди, сквозь в бессилии прикрытые веки ища мелкие пуговицы рубашки. В кармане его пиджака зазвонил телефон. Кривицкий упорно не обращал на него внимания, пока звонок не повторился и мелодия не показалась совсем уж сбивающей настрой. — Ответь, вдруг что-то важное, — Ирина и сама отстранилась, нехотя открывая глаза, точно с небес спускаясь на грешную землю. Он согласился, и теперь она слышала обрывки разговора, прозрачно намекающего, что их вечер подошёл к финалу: — Да, Нина… Сколько пострадавших?.. Хромов и Лазарев на месте?.. Да, я приеду. Павлова уже вернула на плечи бретели, когда Кривицкий посмотрел на неё с невыразимым сожалением в оттенках обречённости. — Долг зовёт… — заключила она, подбираясь на кровати и обхватывая руками колени. — Зовёт, — он потрепал себя по волосам, надеясь отрезвиться. Если бы его проблемой был алкоголь, а не женское очарование, сделать это было бы куда проще. — Иди. Завтра увидимся. Хотя, если честно, завтра я хотела бы сбежать от вашей больницы на другую планету. Er hat es nicht verdient, was ich ihm angetan habe, er hat es nicht verdient, dreißig Jahre betrogen zu haben. Геннадий понимающе кивнул, хотя она снова издевалась над ним, не знающим языка, но подозревающим, что именно в той недоступной части и скрывалось какое-то откровение. — Отдыхай… — только и прошептал, прикрывая за собой дверь. — И не забудь купить пантенол.