Часть 1

      

Март-апрель, 1997 год

— Ну и на что это похоже? — без особого интереса спросила Хайнкель, зябко поеживаясь. В особняке Хеллсингов ей теперь все время было холодно. Не будь они на полуофициальном положении, она давно сменила бы форменный костюм на три толстых свитера. Ее демонстративное отвращение ко всему в этих стенах выглядело почти забавно: то ей макароны в кашу разварил здешний повар, то сигареты отсырели, то в казарме окна выходят на север, а она привыкла просыпаться с солнечными лучами. Было бы смешно, если бы ровно те же мелочи совершенно не беспокоили ее в Ирландии, где условия были даже не в пример хуже. И это при том, что Хайнкель могла спать на земле, на камнях и даже в полосе прибоя — пренебрежение к собственному телу в ней было воспитано куда лучше, чем у Максвелла. — Привычное зрелище, — он пожал плечами, — банка с мудаками. Есть мудаки побольше, есть более мелкие и трусливые, но все равно. Сходка епископата на заднем дворе Папской резиденции после разноса у Херонимо. Все потные, красные и потирают саднящие жопы. Хайнкель демонстративно сложила ладони лодочкой и подула в них, «пытаясь» согреться. Максвелл раздраженно выдохнул: черт знает, чем она недовольна, ему самому особняк был очень даже по душе. Не в нынешнем его состоянии, конечно, хотя… Хотя — нет. Именно в нынешнем состоянии. Все происходящее, даже тотальная разруха, было очень им на руку. Особняк был огромным и больше всего походил на слоеный пирог: когда-то усадьба «Карфакс» была уютным домом при двух небольших флигельках, но с годами она разрослась до необъятной махины с приложением в виде вертолетной площадки, двух плацов и нескольких казарм. Один из геодезистов, с которым разговорился между делом отец Карло, то ли в шутку, то ли всерьез сказал, что подземная часть этого здания едва ли не больше, чем надземная, а уж сколько тут всего вокруг — не перечесть. Как, вам не рассказывали? О, гиблое место! Не в том смысле, что тут случилось на днях, а… в общем, кхм, как вам сказать — в этих местах раньше вроде бы как было кладбище, еще в восемнадцатом веке, а до этого что только ни рассказывают — и капище друидское, и мегалиты типа тех, что в Стоунхендже, но все больше говорят про топь, в которой сгинул целый римский легион… да-да, как в Тевтобургском лесу, именно, только там, вроде бы, без варваров обошлось. Вам не очень приятно такое слышать, наверное? — Ну отчего же неприятно, — улыбался в ответ геодезисту отец Карло, — этот легион ведь не под Христовыми знаменами в лес заходил. Легко было счесть это досужими байками, но только не рядом с этой семьей: Максвелл легко представил себе, как главный прародитель «английской» ветви каспарова рода бродил по окрестным болотам, «слушая» землю под собой, щупая ее этой своей невидимой магической рукой, пока к нему из-под земли пробивались призрачные ладони многих поколений его предшественников, таких же, как он сам. Чем больше смертей — тем лучше? Магия прорастает там, где проливалась кровь. Где было много земли. Где камни становились костями чего-то, чему предстояло стать новым домом магов из Тарса. Порой Энрико казалось, что он способен почувствовать это — дыхание спящего зверя. Дом, вне всякого сомнения, был грандиозным Творением каждого Хеллсинга, что жил в нем, этот спящий на сокровищах дракон, эта многоглавая гидра. Раз он остановился у уцелевшего в парадном холле портрета Абрахама Хеллсинга… Ван Хельсинга, Каспара — как угодно, неважно как звали его на самом деле, это он уяснил. Понятно, от кого Артур взял свою стать и свою вечно упрямо выдвинутую вперед челюсть, свои темно-синие глаза. Максвелл почти въедливо спросил у этого Великого предка: все эти ухищрения, все эти заговоры, все эти магические символы на кирпичах в подвале, на дверях — достаточно ли этого? Этот огромный, раненый зверь, темный и мрачный, но по-своему притягательный, почти живой, это Творение — это ведь клетка, не так ли? Вот — настоящая причина, по которой Хайнкель так не нравится особняк. Не сгоревшее левое крыло тому виной, не мрачность, не магические «приспособления» Ричарда, разбросанные в каждой комнате и навевавшие мысли о древних седых полубезумных бабках, не вереница темных портретов в галерее на третьем этаже. Максвелл гадал, какова на самом деле форма фундамента у этого дома — не на Пентаграмме ли он выстроен? Чтобы удержать кое-кого в своих границах? Ему и Хайнкель оставалось лишь удивляться тому, как тщательно эти маги могли оберегать свои секреты, если по-настоящему этого хотели: сборище бесполезных Мудаков Круглого Стола со всеми своими присными мурыжило их допросами по четыре часа в день, выдумывало новые круги бюрократического ада, искренне пытаясь запугать ими инквизиторов (ха!). Но судя по тому, что ни один из них не задал вопроса о том, что они нашли в том подвале, где упокоился Артур… Нет. Нет, не так — один из них знал. Энрико прочитал это по его лицу — по слишком внимательному взгляду, которым он окинул дверь в опечатанное теперь подвальное помещение. Он знал, куда смотреть. Но не задал ни одного вопроса. Сэр Хью Айлендз очень долго стоял над тем местом, где нашли мертвого Артура Хеллсинга. Не стесняясь чужого присутствия, он преклонил колено над почти черной лужей засохшей крови — будто бы отдавая дань дружбы и памяти своему товарищу. Но Максвелл легко догадался об истинной причине — он смотрел, куда стекала его кровь. Этот человек, наверное, даже видел, на что способна тавматургия Артура: как-то раз кто-то при Максвелле оговорился, что они то ли служили, то ли учились вместе, а Артур едва ли стал бы скрывать свою магическую природу, ведь Корона была его щитом от любых вопросов и религиозной брезгливости, коль уж она подобное непотребство позволяла. А значит… Значит, он лучше многих представлял себе истинную ценность пролитой Артуром крови. Значит, он видел Хеллсинга совсем молодым, в самом рассвете его магических сил. Значит, он его боялся — Максвелл просто не мог представить себе другого. — Благодарю за откровенность, — произнес сэр Айлендз с каменным лицом, выслушав короткий рассказ Энрико о том, как они забирали тело Артура. Максвелл уже успел понять, что вот этот тон на самом деле прикрывал фирменное английское ехидство и эту их чертову иронию. Странно, но выглядел сэр Айлендз спокойным и даже каким-то… отрешенным. Будто положившимся на волю судьбы. Никаких лишних подробностей, разумеется. Два воспитанных джентльмена почтительно расшаркиваются вокруг «все всё понимают». Этот рассказ Максвеллу пришлось повторить еще пару сотен раз, и с каждым из них из него все более настойчиво тянули детали, выспрашивали самые мелкие и невообразимые подробности, от которых он разок даже опешил: серьезно? Им в самом деле интересно, во что был одет Артур, какого цвета была на нем рубашка? Он отвечал спокойно, не позволяя себе ни тени усмешки, раздражения или пренебрежения, но в глубине души не мог не удивляться: что же это за Орден такой и для чего он вообще нужен, если от него скрывают… подобное. — Ну-ну, — насмешливо фыркнула на эти его рассуждения Хайнкель, — а ты, можно подумать, все-все сообщаешь отцу Рональдо. И эту ситуацию ему в деталях расписал, ага? Артур ведь не дурак был, он и тебе скормил только то, что тебе положено знать. Кто они для него? Мешки с деньгами на ножках. Значит, считал, что и от этих нужно все скрывать. — Да не думаешь же ты, что я в самом деле ничего не понимаю, — поморщился Энрико, — я же сказал — банка с мудаками. Я скорее пытаюсь понять, чем они могут быть опасны, если от них все это скрывали… ну, сейчас. Когда эта тайна грозится стать секретом Полишинеля. Как и всегда, мудаки были опасны исключительно собственной жадностью и недальновидностью. На первой же «беседе», на которую его пригласили «для уточнения обстоятельств», они затеяли поначалу вежливую и дипломатичную грызню за остатки вооружения и два батальона. К исходу третьего часа, несмотря на все предупреждения председательствующего лорда Айлендза, они начали свару за наследство «этих чертовых культистов», ничуть не стесняясь даже Максвелла. Заткнул их, как ни странно, вовсе не сорвавший к концу встречи голос сэр Хью, а другой, сэр Шелби Пенвуд — как показалось сперва Энрико, сущая размазня и тряпка. Он, в общем-то, подтвердил первое о себе впечатление: если окрики лорда Айлендза были этим сутягам и склочникам что слону дробина, то… — Его тело еще в морге не остыло, черт бы вас всех побрал! — сэр Шелби, этот почтенный на вид усатый дядька… он плакал. Лицо его было жалким, губы дергались, рыхлый подбородок ходил ходуном, но голос, трубный и отвратительно громкий, будто пароходная труба, был удивительно тверд. — У него остался брат! И у него есть дочь, черт возьми! Максвелл цепко и безжалостно запечатлел в своей памяти с полдесятка скотов, которые при упоминании Интегры усмехнулись. Кто откровенно снисходительно, кто сально. Оставшиеся, кажется, даже не помнили, что у Артура осталась дочь. Что ж, и это тоже ему на руку. — Раз уж ты затеял этот разговор, Шелби, — подал свой скрипучий голос совсем уж древний старикашка с козлиной бородой, сморчок по фамилии Уолш. — Сэр Ричард под следствием в данный момент. А мисс Хеллсинг… — Леди Интегра Хеллсинг проходит важным свидетелем по делу, — пасмурно сообщил сэр Айлендз. — И находится под домашним арестом. — Опекуна ей по этому поводу назначили? — проскрипел Уолш. — Она хоть совершеннолетняя или нет? Я запамятовал. — Уже два года как совершеннолетняя. Главный королевский прокурор сейчас лично шефствует над ней. Не так ли, сэр Бенджамин? Сэр Бенджамин был один из тех, кто вообще не помнил о том, что у Артура есть ребенок. А по хитрому лисьему взгляду Уолша Максвелл понял, что уж этот точно все помнит. И имя опекуна знает. И на всякий случай никак не подает вида о том, что думает о ней. Одет он был неряшливо, почти грязно, но вот генеральские лычки на потертом форменном пиджаке носил не скрываясь. И это заставило Максвелла напрячься. Сперва они будут делить остатки вооружений. Потом будут с полгода решать, с какой структурой слить «Хеллсинг» или оставить его самостоятельной единицей до момента укомплектования. Потом попытаются разобраться, за чей счет отгрохан этот особняк и сколько в нем казенного, а сколько частного, чтобы было, что предъявить и разорвать на куски. И лишь когда последние трусы Артура Хеллсинга достанутся какому-нибудь коронованному фетишисту, они вспомнят, что нужно как-то распорядиться судьбой его дочери и того немногого, что она унаследует за ним. Например, выгнать ее из особняка куда глаза глядят, куда-нибудь в Шотландию. Кто-нибудь из этих старперов, наверняка, мнит ее удачным капиталовложением, самый хитрый, самый гнусный из них — вроде вот этого жирного ублюдка с зализанной набок челочкой. Как там боялся Артур? Что ее сплавят за какого-нибудь мелкого лордика? Но большинство даже не заметит, если она просто исчезнет, пока они будут долго и муторно решать, кого поставить во главе организации, которая попросту рассыплется. Которая не сможет не то что защитить драгоценную дочь Артура Хеллсинга, но даже жопы тех, кто должен ее спонсировать. Которая на самой вершине Цикла разве что накормит трупами своих несчастных работников орду озверевшей нечисти. Этим недалеким павлинам, упивавшимся фантазиями о том, как они нашьют на свой пиджачок лычку с ладьей на щите, даже в голову не приходило прикинуть масштаб грядущего бедствия по трагедии, которая случилась несколько недель назад. Сброд, стая шакалов, жалких и убогих — бюрократы и позеры. Они пока не соображают за своими дрязгами, насколько ценна Интегра, и дело не в особняке, не в том, что там у Артура припрятано по счетам, не в картинной галерее на третьем этаже и даже не в особом назначении Ордена — плевать они на него хотели примерно так же, как все «Марки» разом. Не каждому человеку дано поверить в Господа, даже если он священник, а уж эти… миряне точно не понимали, что Артур работал на все человечество разом. Максвеллу было совсем не жаль, что «Хеллсинг» сгинет. Он не продержится и полгода без своего настоящего Хозяина — туда ему и дорога, если этот Орден не понимает, что Хеллсинги были не просто пером на плюмаже дебильной выездной шляпки, а чем-то большим, то… Главное — выполнить последнюю волю Хозяина Северных Ключей. Максвелл был совершенно бескорыстен в вопросе наследства Интегры. Его устроил бы небольшой чемоданчик ее одежды, без которой она не сможет обойтись первое время в Риме. Что же насчет более серьезных вещей… Он нашелся сам. И остался никем незамеченным. Хайнкель доложила ему об этом: комнаты особняка опечатывала специальная правительственная комиссия в этот момент, они сунули свой нос везде и трижды все перепроверили, прежде чем навешать камер видеонаблюдения. И лишь тогда он появился в одном из подвальных помещений, где уже была натянута черно-желтая ленточка и куда уже никто не сунулся бы. Хайнкель и не узнала бы его в той чудовищной штуковине, которая по кускам восстала в подвале, если бы он точно так же не ушел бы в стену: он кардинально поменял облик. И еще вопрос, что пугало ее сильнее: та мумия с белобрысыми патлами и сияющими глазами или... — Я, блядь, в рот не ебу, чем их тут всех кормят! — прозаикалась она в тот же вечер, пытаясь напиться виски из полевой фляжки: металл противно колотился о ее зубы. — Ты, нахуй, не представляешь себе, что это за ебучая каланча! — Выше меня? — уточнил зачем-то Максвелл. — Он с Падре ростом! — она показала ладонью на фут от своей макушки. А Энрико понял, что начал думать в футах, и невольно усмехнулся. — Что еще в нем примечательного кроме роста? — спросил он с некоторым напряжением: Хайнкель была вспыльчивой и впечатлительной, но впечатлялась она всегда весело, даже задорно. Напугать ее было сложно. Последние годы приучили его к тому, что бродящая по окрестностям нечисть никогда не бывает к добрым вестям. Но все та же интуиция, которая в общении с этим магическим семейством еще ни разу его не подвела, нашептывала ему, что стоит довериться Доллензу: если тот сообщил им напоследок, что все в порядке, значит, опасаться эту тварь стоило умеренно. И потом, все они за эти годы изрядно поднаторели в уничтожении нежити. Не так уж она страшна по сравнению со всем, что стоит за Мудаками Круглого Стола. Хайнкель неприятно, как-то болезненно, нахмурилась, пожевав губами. — Похож на этих балканских стрыг. Впрочем, на всех остальных вампиров он тоже похож, но в этом есть что-то такое… сербское, знаешь? В скулах, в линии челюсти, в разрезе глаз, в волосах… — Еще? — требовательно уточнил Максвелл. — Мало ли ты видела кровососов, Хайнкель, что ты так мнешься? Или он тебя очаровал? — Наоборот, — она аж передернулась. — Он такой тощий, что страх берет, как под своим ростом не ломается. Ты на его фоне тяжелоатлет и бодибилдер. И он весь какой-то… как бы это… ну вот… Максвелл понял всю суть ее неловких взмахов руками, которыми она пыталась объять проблему, лишь когда сам его увидел: Хайнкель пришлось отвлечь охрану на входе в подвал, похимичив с сигнализацией этажом выше. Ложные срабатывания в этом особняке уже никого не удивляли: левое крыло держалось на честном слове, в нем постоянно что-то клинило, обваливалось или выходило из строя. И именно в это крыло Максвелл полез, не смущаясь протянутыми везде ленточками и педантично обведенными силуэтами мертвецов на полу. Он был в той же комнате, которую обозначила Хайнкель. И его присутствие он чувствовал чуть ли не от самой лестницы: этот подвал и так навевал Максвеллу самые мрачные воспоминания, а теперь… Магом можно только родиться — он все время напоминал это себе. На тебя действует очарование новизны, не поддавайся ему всерьез, Энрико, не упивайся им. Даже Артур Хеллсинг, этот Великий Маг, предпочел своему Сотворению обычную человеческую рутину. И все-таки! Порой ему казалось, что он чувствует больше, чем положено «простому смертному», так сказать. Что-то, к чему была глуха Хайнкель, чего не замечали оперативники самого «Хеллсинга», привыкшие во всем применять прагматичный подход: расстрелять, если шевелится. Не управлять магией, не чувствовать ее как часть себя — но хотя бы любоваться ею издалека? Прикоснуться к ней? Причаститься ее — через Интегру, через ее кровь, через близость с ней? Порой, когда он размышлял об этом в полуразрушенной казарме «Хеллсингов», ему казалось, что это возможно… если она Чаша? Если она — Грааль? Нет, не поддаваться. Слушать голос Артура в своих воспоминаниях. Это место так действует на него, потому что здесь осталось слишком много крови Хеллсингов, отца и дочери, и его неизбежная привязанность к ней, его уважение к нему — они бурлят в его венах, возмущаются произошедшим здесь паскудством. Они даже вопиют к мести, хотя, если вдуматься, он-то кто такой для них? Пока еще даже не муж. А вот он… он точно был для них — своим. Во всех смыслах этого слова. Энрико это тоже чувствовал. Он вообще на удивление хорошо… воспринимал, если можно так сказать. Артур удивился разок, когда решил слегка над ним подтрунить и предложил ему распознать его Творение во всем том мусоре, которым был завален его кабинет — а Максвелл сразу и безошибочно, как выяснилось, ткнул пальцем в перьевую ручку на его столе. Черт знает, он это понимал как-то. Просто от нее веяло недобрым. «От всего, что я Сотворил, веет недобрым, — криво усмехнулся ему Артур. — Почти». И если Интегра, венец его Творения, лишь влекла к себе ожившей грезой, то этот… Максвелл будто с разбегу влип в ночной кошмар. Энрико всякого насмотрелся в Ирландии, но оно обычно имело осязаемую природу. И плоть, через которую не давала перешагнуть даже немертвая их суть — суетную, жалкую и бренную. Оно продолжало жить, жрать, сношаться и выть на луну порой — пусть! Это понятно! Но Он восседал посреди всего этого, будто соткавшийся из ночных ужасов и теней призрак. Он был Творением — это несомненно. Даже слепой увидел бы разницу между Искажением и Творением — так говорил ему Артур. Не нужно быть магом, не нужно осваивать трисмегистову науку. Достаточно иметь хоть какой-то нюх — Искажение смердит. Искажение ищет скверны и порождает ее. Искажение мертво, даже если сердце его колотится. Встретивший Искажение Творец сочтет своим долгом его Разрушить. При всем холодном ужасе, что овевал его фигуру… нет. Нет, от него не пахло гнилью. Он был чудовищно опасен. На нем лежал отпечаток — прихотливость человеческой мысли, бесшабашной и взвинченной. А еще он вообще не смотрел в сторону Энрико. Ему показалось даже, что он никогда и ни на кого не смотрит, что он этакий автоматон, заводная страшная игрушка, вроде тех жестяных петушков с ключиками в спинках, которых продают на блошиных рынках: скачет по ладони и гремит, пока не кончится завод, а потом падает набок и пялится своими черными нарисованными глазами в пустоту. Максвелл, долго размышлявший, стоит ли брать на эту, с позволения сказать, «встречу» пистолет, так и не вынул его из кобуры на пояснице, нутром почуяв, как бесполезен будет любой выстрел: вокруг этой Твари (этого Творения) сам воздух становился вязким, липким, непроницаемо густым. Вот что пыталась описать Хайнкель — то, что восстало в подвале, было чужим даже для мира нечисти, которая, несмотря на всю свою чудовищность, подчинялась законам обычного мира. Не магического. — Что ты такое? — твердо спросил его Максвелл. — И как тебя зовут? Стоило хотя бы попытаться, да? Если общение с Хеллсингами его чему и научило, так это опрометчивой храбрости. Он подобного не позволял себе даже в шестнадцать, когда искренне считал себя если не всесильным, то уж точно бессмертным. Они, эти маги и все их присные, жили отдельно от мира простых смертных, соприкасались с ним только для того, чтобы потребовать для себя дотаций, хорошенько напиться с товарищами по службе… или найти себе пару для нового Сотворения. Артур проникся храбростью Максвелла. А его Творение не могло не пойти по стопам своего Создателя. Максвелл уже успел подметить, что эта яростная, противоречивая, отчаянная любовь — это отличительная черта таких, как Уолтер, который, что раздражало (и было слишком подозрительно) терпеть его не мог. Он лениво перевел на Энрико взгляд. Даже не повернув головы — так, покосился. И хотя Максвелл не был трусом, хотя он считал себя готовым к любой потусторонщине, о которой столько слышал (и видел, видел, когда собирал мрачный урожай трупов в этом особняке после бойни)… Даже он не сдержал дрожь, когда в чернильной, плотной темноте подвала вдруг прорезался красный, тяжелый, давящий свет. Он изливался из десятков одновременно раскрывшихся в пустоте глаз. Миг — и глаза сомкнулись. Моргни Энрико секундой раньше — и ничего не заметил бы вовсе. А меж тем… Меж тем Энрико понял, что его очень быстро взвесили. Оценили. Что под этим взглядом он был не то что голым — наизнанку вывернутым. Впоследствии ему еще предстоит узнать, что этой твари не нужно в полном смысле слова читать мысли, чтобы все понять о собеседнике — достаточно лишь прикоснуться к его ощущениям, к сердцу. Как, должно быть, скучно такое всеведение. Как должно оно утомлять… И каким оно может быть полезным. Максвелл не вскрикнул, не отшатнулся, он был уверен, что даже его сердце не сбилось с ритма. Он испытывал мрачный, томительный восторг человека, остановившегося на самом краю моста, перегнувшегося через перила к темной мутной воде. Бездна зовет к себе — так это, кажется, называется? Сладкий ужас мгновения перед падением вниз — как на американских горках. Вот — то наследие Интегры, которое не занести в инвентарную опись, которое явно не позволит себя поделить между какими-то заносчивыми полудурками. Которое… Максвелл вдруг нахмурился при этой мысли. Которое еще черт знает, как к ней относится. Одно дело — его Творцы. Другое дело — Чаша, из которой он может хотеть напиться, но… Он заговорил с Энрико ровно один раз, именно после этой тяжелой мысли. Учуял ее. И Максвелл почти ждал снисходительного ехидного смеха, но… — Я благодарю тебя за то, что ты спас жизнь моей Госпожи, Энрико Максвелл, — он чуть вздрогнул, поняв, что это существо знает не только его имя, но, наверное… слишком много всего остального. — Вон отсюда. Эта фраза настолько не вязалась с торжественным, чуть ли не пафосным началом, что Максвелл не сразу понял, что его не просто выгоняют из подвала — его в принципе перестали воспринимать. Подскочи он к этой твари, начни колотить ее рукояткой пистолета по голове — этот монстр так и продолжил бы сидеть в той же позе и на том же месте, где они с Хайнкель впервые увидели его. Это Творение Хеллсингов даже не шелохнулось бы, чтобы убить его — настолько незначительным было все, что он сделал и мог бы сделать… Кроме того, что эта тварь уже озвучила. — «Госпожа» звучит очень ритуально, — Максвелл все-таки не удержался. — Когда это она успела ею стать для тебя? Он не ждал ответа. Однако… — Она всегда ею была. И он снова замолчал. Максвелл уселся на верхней ступени лестницы, чувствуя, как пистолет неудобно и больно впивается в его кости. Он закурил, прищурился, разгоняя ладонью клубы дыма. За все время, что он провел в подвале (примерно полчаса) эта Тварь (Творение, Максвелл, Творение!) ни разу не моргнула. Не произнесла какую-нибудь ожидаемую колкость в духе: «Не испытывай мое терпение, человечишка». Не захохотала как Мефистофель из дрянной постановки. Войди в эту минуту кто-нибудь из охраны — он едва ли увидел бы в этом мрачном силуэте что-то… ну, настоящее. Осмысленное. Живое — как бы это ни звучало. Проще было не испытывать свое терпение. Энрико нажал кнопку на рации и сообщил Хайнкель, что ему нужно выйти — она снова устроила какую-то мелкую диверсию, чтобы дать Энрико фору. Когда он, на секунду, просто чтобы проверить свою догадку, обернулся — он исчез. Снова ушел в стену, видимо. Слишком утомился от общения с человеком. В дневальню Максвелл вошел таким же невозмутимым, как выходил из нее. — Да, ты права. Что-то балканское у него в чертах лица есть, — заметил он, пытаясь оживить кофе-машину. Та артачилась не хуже, чем вся остальная электрика в особняке. — Но я даже не уверен, как это называть. — По клыкам и красным глазам — это вампир, — задумчиво отметила Хайнкель. — Но вот… не знаю. Все остальное будто за гранью моего понимания. Ты Лавкрафта читал? — Господь с тобой, Хайни, в нашей с тобой богадельне такие книжки были под строгим запретом. — Так читал или нет? — Кусками, — Хайнкель вздрогнула, когда Энрико выдал все-таки свое раздражение, слишком сильно врезав по корпусу кофе-машины. — Слишком занудное чтение. Слишком мало диалогов и описания по три страницы. И заканчивается все всегда одинаково: ужас, непостижимый ужас, куча слизи и щупалец, от которых все посходили с ума. Никогда не понимал всеобщей к нему любви. — Ну вот… теперь понимаешь? Энрико серьезно посмотрел на нее. Сказать или не сказать, что отец Андерсон в порыве злости выглядел куда страшнее, чем какая-нибудь космическая пакость с щупальцами? Нет, она точно не оценит. — Нет, не понимаю, — выговорил он очень медленно. — У этого твоего Лавкрафта ужас был древним и непостижимым, каким-то потусторонним. А это… это они Сотворили, понимаешь? — Думаешь? — передернула плечами Хайни. — А вдруг они его… ну… нашли? Обуздали и смирили? Он где-нибудь под камешком на Балканах спал, а они его магическими путами, а? Или как они там это делают? — Не думаю. Знаю, — только и ответил Максвелл мрачно. «Знаю» — потому что он называет Интегру «Госпожой». «Знаю» — потому что Артур не объяснял ему досконально, полагаясь на его интуицию, но ключевой аспект Энрико уловил. Творение от Искажения отличает одна лишь добрая воля. Не того, в чьих руках тавматургия — того, кто готов ее на себя принять. Готов быть ею поглощенным. Готов с нею слиться. Не просто так Артур посмеивался над теми магами, которые Сотворяли исключительно из неживой материи. Они рисковали малым. Они не готовы были приоткрыть для себя все чудо Божественного, что заложено в самой природе вещей, что струится из-под земли — что и есть жизнь. Творение скрыто в человеке — так он это описывал. Ему нужно дать раскрыться. Ему нужно принести обет. Дать то, чего алчет его сердце, что напитается жадной, переменчивой магией, что Сотворит на месте простого — сложное. Что превратит уличного тупого мальчишку в ехидного и беспощадного к чужим промахам дворецкого. Что сделает из семени и похоти, из жажды мести и стонов… его Интегру. — И что, ты думаешь, это было раньше? — из тяжелых пульсирующих мыслей его вырвал взволнованный голос Хайнкель. — Что послужило… ну, исходным материалом? — Вот это тебе и нужно разыскать, — нахмурившись, ответил Максвелл. — Если вы с ребятами еще не… — Мы роем, не волнуйся, — заверила она. — Но если предположить? Как кажется тебе самому? — Да что угодно, — раздраженно повел Энрико плечами. — Я не удивлюсь, если это, как тебе показалось, обычный стрыга, упырь, вурдалак… просто какой-то вампир, невовремя перешедший Хеллсингам дорогу. Это постарался отец Артура, это его рука — только посмотри, на что он был способен… в дневниках Артура об этом ни слова. Это не гроссбух, все-таки, он там записывал только то, что считал для себя важным, а это было для него чем-то обыденным, как пить дать. Ни слова о том, что он сам с ним делал… если делал вообще. Но я уверен, что… Да. Да, это чувствовалось. Что-то торжественное и мрачное было в этом Творении, что-то самоотреченное, что-то жестокое. Не просто же так он торчал в этом подвале, верно? Не было ли это последствием того, о чем рассказывал Дикки Хеллсинг — этого бегства от магии, этого торжественного «разрыва отношений» с ней? — Если об этом нет ни слова в его дневниках, каковы шансы, что мы найдем что-то, как считаешь? — задумчиво спросила Хайнкель. — Близкие к нулю, — честно озвучил свою точку зрения Энрико. — Настоящим магам шпаргалки не нужны, помнишь? У Абрахама могло и вовсе не быть гримуара. А если уж об этом почти никто не знает даже среди Мудаков Круглого Стола… — Ты в этом абсолютно уверен, Рико? — прищурившись, спросила его Хайнкель. — Не думаешь, что они пытаются разыграть перед тобой комедию? Как-то тебя скомпрометировать? — Как? — лаконично спросил он. — Чем? В самом крайнем случае им придется разбираться не со мной, а с Папским престолом, едва ли они готовы на такие жертвы. Нет, Хайни, нет… всем этим лордам, как считал сам Артур, просто не положено было знать о нем. Хайнкель подергала кончиком носа. Сняла очки, чтобы начать методично и нудно их протирать. — Его тоже придется выкрасть? — спокойно и даже чуть обреченно спросила она. — Я не буду никого красть, — поморщился Максвелл. — Ну да, ну да… — Мне будет незачем это делать. Интегра уедет со мной сама. А он за ней последует. И этот ее старик, Уолтер, тоже… если его не запихнут в тюрягу лет на двадцать. — Угу, конечно… — Хайни, — начал он почти с угрозой, — просто поверь. И хватит уже препираться со мной из упрямства. Если тебе Артур казался неприятным, то представь, что начнется, когда в нее вцепятся эти ублюдки и начнут ее колотить по свежим ранам. Сбежал бы и кто покрепче нервами. Да и ради чего оставаться-то? Ради Дикки Хеллсинга, что ли? Хайнкель неприязненно на него покосилась, но возразить ей было нечего. Максвелл же устало потер виски кончиками пальцев. Он не видел Интегру уже несколько недель. Точнее сказать — они встречались урывками. В основном на очных ставках и перекрестных допросах — когда она напряженно и болезненно слушала, как он раз за разом дает показания. От встречи к встрече она все сильнее худела и все больше молчала. Максвелла беспокоила отрешенная злость в ее взгляде — с нее ведь станется навредить себе как-нибудь, даже если назло, лишь бы привлечь к себе внимание, лишь бы заявить: «Эй, придурки, мой отец мертв, но я-то еще жива!» Энрико не мог не признаться самому себе, что ему больно видеть ее такой. И крайне беспокойно оставлять ее наедине со всеми этими стервятниками в пиджаках и при цилиндрах. Они мучили ее расспросами по несколько часов кряду, издевались, гоняли ее кругами по собственной памяти, не замечали того, что она ходит с тростью, что ей тяжело сидеть так долго из-за сломанных ребер и огромной дыры в бедре. Столь вопиющее пренебрежение ею было для его гордой малышки куда болезненнее, чем любое ранение — это уж точно. Ну и… да. Он не мог отделаться от дурной почти порнографической мысли, что, а главное — как они могут с ней делать за этими закрытыми дверями и на этом самом Круглом столе, когда вежливо просят его удалиться. Не все, конечно — вон, сэр Пенвуд даже вспомнил о ней в самых лучших и высоких выражениях, да и этот козлобородый Уолш откровенно староват для таких приключений… Черт, ну вряд ли, вряд ли они на такое решатся. Хотя с таких уродов станется пойти на любую гнусность: они ведь не хотели сперва пускать ее на похороны, они даже обсуждали это в ее отсутствие, за ее спиной. Мол, пока идет следствие все причастные к делу прямо или косвенно не могли компрометировать столь торжественное, хоть и печальное, событие. Тогда Максвелл единственный раз не выдержал и позволил себе вмешаться: — При всем моем уважении, коллеги, — они так на него посмотрели, будто с ними заговорил стол или письменный прибор, никак уж не «коллега», — мисс Хеллсинг меньше всего походит на подозреваемую. Сложно поверить, что кто-то станет так собой рисковать из-за какого-то покушения на убийство. Он напомнил, что это Ричард Хеллсинг вызвал его из аэропорта телефонным звонком. Ричард, по всей видимости, был в панике и ничего толком не объяснил. По обнаружении не был даже поцарапан. С Уолтером Доллензом они столкнулись лишь единожды: у подвальной лестницы. Тот тоже был здоров и не выглядел хоть сколько-нибудь потрепанным. Мисс Хеллсинг же при обнаружении разведгруппой (в его лице) была серьезно ранена, находилась на грани жизни и смерти. Что, простите? Почему он ее спас? — Вы предложили бы мне оставить истекающего кровью человека без медицинской помощи? — совершенно искренне спросил он сэра Паркера, который с подозрением в голосе задал ему этот вопрос. — Смею напомнить, что я вообще-то христианин. — Христианская этика погнала вас после этого в больницу вместе с ней? Сэр Айлендз, будь он неладен, тогда посмотрел на него примерно так же проницательно, как Артур в первую их с Энрико встречу: как пить дать, эта дружба наложила на старика свой отпечаток и добавила ему некоторого… внимания к мелочам, назовем это так. — Водитель пожарной машины не мог бы оказать должную медицинскую помощь при такой кровопотере, — не поведя и бровью сказал Максвелл. — Второго экипажа не было, как и времени на вызов скорой. В больнице я почти все время провел в ординаторской, — спокойно соврал Энрико: проверить никто не смог бы, кто из врачей в такой суете вспомнит детали? — И что бы вы мне предложили? Вернуться на место преступления и дополнительно все там затоптать? Я оставался на месте до выяснения обстоятельств и дополнительных указаний от минобороны, как и мои сотрудники — на своих местах. Вопрос к министерству, почему его сотрудники были столь нерасторопны. Но был один нюанс, который Энрико… не знал, так чувствовал: даже сэр Айлендз не мог себе представить, чтобы Артур позволил кому-то увиваться за его дочерью. Что он в принципе способен кому-то ее отдать. Это отводило от Максвелла подозрения, которые могли бы зародиться. Да и слуги, работники «Хеллсинга», которые были в ту злосчастную смену на выходных, подтвердили, что мистер Максвелл общался исключительно с сэром Артуром. Да, подолгу. Да, довольно часто. Нет, мисс Хеллсинг при этом почти не присутствовала, так, чаю подать, поздороваться… В остальном помогли верительные грамоты отца Херонимо и «деловая переписка», которую с их стороны за один вечер на коленке сваяла Хайнкель. Она даже подсуетилась и через свою подружку в канцелярии «Варфоломеев» присвоила ей все необходимые исходящие номера. А марки Хайнкель попросту выкрала в Ватикане. Давно еще, летом девяносто четвертого: «Всегда знала, что пригодится, их ведь можно подороже загнать вместе с дорожными чеками», — хвастливо показала она ему крохотные бело-желтые квадратики на своей ладони. Не сдержавший чувств, Максвелл схватил ее в охапку и крепко, против ее недовольного ворчания, расцеловал в обе щеки. Ответные письма Артура, разумеется, погибли в пожаре вместе со всем шкафом исходящей и входящей корреспонденции. Этот факт мог бы бросить на них тень… Но эти пауки-мудаки были слишком увлечены дележкой власти и активов, чтобы задаваться вопросами о каких-то там методах и способах уничтожения нечисти на северных территориях: только это интересует отца Максвелла и его коллег? И что, даже вертолеты не интересуют? Господь с вами, сэр Уолш, не ворчите по пустякам! Мы всегда рады поделиться с братьями нашими ме… во Христе, чтобы им было чуть легче в Ватикане. Эффективность работы на смежных ирландских территориях, опять же… Вопрос легитимности их пребывания в особняке был решен. Несмотря на некоторое сопротивление отдельных сэров, им позволили «довершить начатые изыскания». Если бы не царившая неразбериха, их точно попросили бы в Рим первым же рейсом. Но лично курировавшая этот проект Королева была куда больше озадачена скандалами внутри собственной семьи, хотя, если верить сэру Пенвуду, «ужасно переживала» и даже планировала лично посетить похороны сэра Артура, но не смогла выкроить время в своем плотном графике. Ага, между поездкой на рыбный завод и перерезанием ленточки в каком-то очередном ублюдочном скверике — невероятно важная инициатива. «Либо она курица безголовая, либо побаивается Артура даже мертвым», — не без иронии подумал тогда Энрико. Даже Максвелл улучил момент, чтобы посмотреть хотя бы мельком на похоронную процессию: да, тот геодезист не соврал, на территории особняка хватало… всякого. Например, фамильная усыпальница находилась совсем недалеко от горячего поварского цеха. Вот уж точно — незабываемый вид для работников кухни, а уж компания какая… Увидел он и Интегру: она еле-еле шла, как никогда похожая на отца с тростью. Сама она отказалась от чужой помощи или никто просто не рискнул приближаться, но вокруг нее не было ни одного человека. Восхитительное варварство для людей, мнящих себя столь цивилизованными. Но все присутствующие были слишком озадачены протоколом и официозом: из-за всех уголовных процедур Артура и так хоронили слишком поздно, примерно спустя неделю после гибели. Тогда же Уолтер и Ричард уже попали в специальную «комнату отдыха» где-то при министерстве внутренних дел «до особых распоряжений». Интегре, после долгих дебатов, все-таки позволили остаться в особняке, принимая во внимание и ее ранения, и перелом руки, пусть и легкий — Максвелл облегченно выдохнул в момент, когда этот временный приговор огласили. Да, при охране на входе на этаж, в ее «секции», за отдельной дверью. Да, без возможности совершать телефонные звонки, без выхода в интернет, связь с миром только через Королевского прокурора, но все же. Все же — так было легче. Будь она в каком-нибудь Тауэре, это могло бы только закалить ее упертость, могло бы сделать ее такой же жесткой и непреклонной, как в Ирландии. Здесь, в стенах родного дома, который стремительно становился для нее чужим… Чем ей будет хуже, размышлял Энрико, чем сильнее она будет страдать здесь — тем легче ей будет решиться, когда он позовет ее с собой. Пусть посмотрит на эти руины. Пусть прочувствует в полной мере, насколько тут все изменилось. Пусть глянет на стервятников, что выдирают из ее дома жилы и лакомятся его мясом у нее на глазах. Пусть в полной мере ощутит свое одиночество — ни к чему ей лгать, ни к чему бодро рапортовать, что все еще переменится к лучшему, только не в этом месте. Особенно когда эти подонки так издеваются над ней, так медленно и гадко вытягивают у нее подробности того страшного дня. Задают ненавязчивые вопросы о том, нет ли у нее знакомых, которые могли быть как-то заинтересованы в произошедшем? Не рассказывала ли она кому чего лишнего? Не появлялось ли у нее в окружении обаятельных и симпатичных ирландцев, например? И кстати, мисс Хеллсинг, ваш научный руководитель утверждает, что он вас и вашу магистерскую уже три месяца не видел — как-то странно для приличной девушки так игнорировать свое образование, не так ли? Если они так истязали ее, которую они, в общем-то, в грош не ставили и готовы были подозревать для галочки, легко можно было себе представить, что там творится с Уолтером и Ричардом. На первого Максвеллу, в общем-то, было категорически наплевать. Если старик закончится где-нибудь в застенках от воткнутого в жопу паяльника — туда ему и дорога. Что-то подсказывало Энрико, что он был замазан в этой истории. Слишком уж чистеньким он вышел из этого месива, даже кровью не заляпался. И пусть попробует объяснить тупорогим бюрократам что-то о своей магической природе — Творение Творением, но кровь у него все еще красная. И если сэр Айлендз видел, на что способен Артур, то эти-то что могли знать? Они боялись магии Хеллсингов, пренебрегали ею. Сэр Родерик и вовсе в первый же день высказался (очень уж опрометчиво), что это место надлежало сжечь очень давно, чтобы оно со всеми нечестивыми ритуалами не привлекло к себе лишних бед, чтобы не вызвало гнева Господнего. А вот Ричард… Энрико хмурился самому себе. Подолгу курил, глядя в единственное светящееся окно на третьем этаже в уцелевшем крыле: там была спальня Интегры. Словоохотливый секретарь сэра Пенвуда по большому секрету разговорился с отцом Маттиасом и сообщил тому, что сэр Ричард выхныкал себе свидание с «племянницей»: ее отвозили в «камеру свиданий» на специально оборудованном автомобиле. Ага, с такими-то ранами! Девчонка на ногу наступить не может и еле дышит, а они ее потащили через весь Лондон! Понадеялись, что заговорщики выдадут что-нибудь ценное — не иначе как перестукиваниями и перемигиваниями! А этот детина как начни реветь на всю камеру! За непострадавшую руку ее хватал, нацеловывал ее: Энрико от этой подробности аж передернуло, Интегру, он готов был поклясться, тоже. Ричард причитал что-то о невосполнимой утрате, потере потерь и так далее. В общем, самым примитивным образом отводил от себя внимание. А что там на самом деле? Как непосредственный начальник Хайни он присутствовал на ее очной ставке. Она деловито и собранно, профессионально и очень скупо описала все, что ей довелось увидеть: проводила инспекцию на вверенном участке в поисках выживших. Обнаружила герра Хеллсинга при странных обстоятельствах, торчащим из вентиляционной шахты: он в ней застрял наполовину. Она помогла ему высвободиться. После? Кричал что-то невнятное. Размахивал какими-то камушками на ниточках. Плакал. Смеялся еще. Выглядел не слишком вменяемо, одним словом. «Или очень удачно притворялся», — все то время, что Хайнкель докладывала, сложив руки на груди и отчаянно нуждаясь в сигарете, Энрико наблюдал за этим Великим Магистром Сириуса. Больших трудов ему стояло отринуть свое первое предубеждение. Внимательнее, Энрико, осторожнее. Сам Артур считал этого мудака опасным, так что Дикки, конечно, может быть самовлюбленным идиотом, но от этого не перестает быть хитрым изворотливым ублюдком с кровосмесительными наклонностями. Эти его чертовы усы мешают читать по лицу, да и он сам — привык прятать свои эмоции и мысли от соперника куда более опасного, чем дюжина великосветских кретинов. Он умеет быть жалким, если нужно надавить на благородство собеседника. Он может быть жестким, как острие ритуального ножа. Достаточно было поприсутствовать на половинке его допроса, чтобы это понять: он выслушивал Хайнкель, сидел весь подобравшийся, внимательный, делано нервный — он мог сколько угодно мяться и ерзать, но вот пустить себе каплю пота по лбу или щекам было не в его силах, хоть он и пытался изобразить, что ему душно, постоянно дергая себя за воротничок. Одно мешало Максвеллу связать все воедино: он никак не мог представить себе, чтобы Уолтер и этот червяк были заодно. Дворецкий мог быть тем еще придурком, но придурок этот был очень и очень верным. Он был Творением, в конце концов! Значит, главный виновник произошедшего — Ричард. Но ведь и он тоже подставлялся, выходит? Он чисто гипотетически мог пострадать во время налета или… Вот, снова этот его взгляд. Быстро, резко всех оглядеть, чтобы потом жалобно и невнятно блеять. Потупить глаза. Всем своим видом показать этим высокопарным ублюдкам — я совершенно не опасен, я очень полезен. Я столько знаю об операциях «Хеллсинга»! В Ирландии, в Уэльсе, в Лондоне! Я подменял своего брата по магической части! Что? Нет, ни в коем случае не шучу, как вы могли такое предположить, сэр Родерик! Вся результативность «Хеллсинга» — она на чем, по-вашему, держится? На силе оружия? И почему бы тогда не перепоручить наше дело Скотленд-Ярду? «О, идиот, ты им отличную идею подаешь», — едва удержал лицо Максвелл. Хотя… Черт, они ведь это пробовали, Артур что-то такое упоминал. Еще до Войны дело было. И Скотленд-Ярд привычно обосрался, не сняв штанов. Но Артуру хоть было, чем шантажировать — достаточно было одного взгляда на него, чтобы понять, насколько этот человек не привык к пустому трепу. Впрочем… Ричард тоже мог быть чертовски убедительным. Если заставить себя хотя бы на время (исключительно ради практичности!) посмотреть на этого человека в дружеской обстановке. Дикки Хеллсинг неоднократно приглашал его выпить. Обычно Максвелл находил отговорки: Артур мог затягивать их «встречи» до глубокой ночи. Против него Ричард не смел ничего сказать. Но несколько раз ему удалось затащить Энрико «на посиделки» в это свое инфантильное ведьмачье логово, напичканное всевозможными погремушкам. Он буквально вываливал на Максвелла информацию. Энрико старательно «пил» с ним, смачивая в вине только губы. И очень внимательно слушал. Смотрел на его изуродованные руки, которых младший Хеллсинг будто вовсе не стеснялся. И нет-нет да ловил на себе этот его взгляд. Артур прислушивался к своим собеседникам. Он умел читать их и видеть самые сильные их эмоции и желания. Ричард прикидывал, как собеседника вскрыть — чтобы эти самые желания и эмоции наконец-то рассмотреть, подтвердить свои догадки. «Искажению не требуется воображение», — вот что Артур имел в виду. Вот что имел в виду Ричард, когда охотно рассказывал Максвеллу о своих экспериментах по Искажению нечисти. Помилуйте, отец Энрико, к чему такая брезгливость, к чему возмущение? Уж вы-то, вслед за золотцем, не считаете это аморальным? Вашему брату привычно выбивать из нечисти все непотребное и небогоугодное, но вы всегда действовали очень топорно, через костер… что? А, золотце — это мисс Хеллсинг. Это у нас с ней семейное, понимаете ли. «Чертов извращенец», — улыбался ему Энрико. Вот кому реально место на костре. Энрико готов был поспорить, что Ричард понятия не имеет, кто стоит за нападением на особняк — он просто удачно воспользовался обстоятельствами. Энрико ни секунды не верил его показаниям. Он был уверен, что наблюдения Интегры и Хайнкель — удачно разыгранный им спектакль. Эти его цепкие быстрые взгляды, эта его пронырливость — пока Интегра спасала его шкуру и рисковала нарваться на пули, он хныкал и делал вид, что не понимает, что стряслось и где он находится. А уж когда он сообразил, что между ним и организацией стоит какая-то минута промедления… и вот она, Интегра, в том же подвале рядом с ним, Обещанная, такая соблазнительно близкая. Ему всего-то надо было подождать пару минут. Старость Артура и его кровавые жертвы довершили остальное. Скользкий, омерзительный мудак, которому нужно было проклятие в их с Интегрой крови… зачем? Просто ведь из любопытства! Не способен этот уебок без фантазии представить себе масштаб последствий! Он был главной проблемой. Но между ним и Максвеллом не стояло такой важной преграды, как родственные узы. И Энрико не нес в своей крови Искажение, которому было что-то Обещано. Но… Даже сам Артур предполагал, что Искажение будет защищать своего создателя. Проще всего было бы отравить этого недоноска во время одной из встреч. Чем угодно и как угодно — мало ли хороших летучих ядов, достаточно мазнуть стакан с водой, а там получится еще затянуть расследование. Но можно ли отравить мага? Энрико в этом сильно сомневался. Эти люди дышали ртутью. Они могли закусывать мышьяком. Поколения и поколения магов каспарова рода закалили свою кровь, бессмысленно даже пытаться. И как тогда добраться до него? И самое главное — нужно ли это? Этот самоуверенный кретин ведь в самом деле уверен, что причастится великих истин на вершине Цикла. Ну да, как те сумасшедшие африканские проповедники, которые лезли с молитвами в львиную пасть. Как недоумки, которые совались в самую грозу с зонтом, чтобы проверить, бьет ли молния в одно место дважды. Вот кто действительно неплохо впишется во всю эту ублюдочную тусовку сэров и пэров. Он, отсиживавшийся под брюхом Артура столько лет, выждал свою минуту, чтобы хорошенько цапнуть тех, кто попытается протянуть руку к его трупу. Этот стервятник предпочтет сам все выклевать. И он будет таиться до тех пор, пока не выберет удачную минуту, чтобы выпрыгнуть из засады — когда все они настолько устанут сраться между собой, что согласятся на некий «компромисс». Фамилия у него подходящая, опять же… И чем дольше Максвелл об этом размышлял, таскаясь по очным ставкам, допросам и реконструкциям преступлений, тем яснее понимал три вещи. Во-первых, всего воображения и вымышленных «связей» Ричарда не хватит, чтобы дотянуться до Интегры на таком приличном расстоянии. Он сам не медиум и нигде «своего» медиума раздобыть не сможет. Максвелл с трудом представлял себе обычную женщину, которая согласится улечься с ним в постель, а маг — и подавно. Во-вторых, если эта разваливающаяся махина сгорит под руководством Ричарда, то никто не будет об этом сожалеть. Британская монархия и не такие куски от себя отрывала с относительной легкостью. Ну и в-третьих… — Хайни, ты ведь номера автобуса, который протаранил ворота, записала? — спросил он задумчиво. — И все фамилии с бляшек, которые уцелели. И серийные номера автоматов не из арсенала, — меланхолично ответила она. — Ты меня совсем за дуру держишь? Мы личности всех погибших Искаженных еще к исходу первых суток определили. — А общий круг знакомых сузили? Откуда пошла зараза? — спросил он сосредоточенно. — Не гопнули же они один полицейский отряд посреди дороги на вечернюю разводку? — Наверняка нет, — легко согласилась Хайнкель. А потом прищурилась. — Думаешь, что там, — она выразительно ткнула пальцем в потолок, — кто-то не заинтересован в том, чтобы имена настоящих организаторов были известны? — Думаю, что надо заходить с другой стороны, — Максвелл барабанил по столу. — Как ты думаешь, какие выводы они сделают по показаниям Интегры? Там ведь был один важный момент… Хайнкель сосредоточенно пожевала губами, почесала лоб большим пальцем — потом ее осенило. — Ты про «герр Майор»? — уточнила она. — Этот уебок, который ее порезал — он так ведь сказал? «Герр Майор»? — Именно, — удовлетворенно кивнул Энрико. — А теперь давай сконструируем, что подумают эти бравые Лестрейды. Вот ты бы на что поставила? — На бонов, — без колебаний ответила Хайнкель. — Видел этих бритых чертей хоть раз? Они не только в асфальт закатают при желании, они со злости сами себя выебут. Максвелл хохотнул. Да, кто угодно подумал бы на бонов. И арсенал самопальных укороченных автоматов на это явно намекал — для ирландских террористов, на участии которых продолжали настаивать некоторые рыцари, слишком мелко. И полиция в качестве мишени для Искажения? Полиция — не военные, например? Да, все было легко срастить друг с другом. Но… — Боны — очень удобное и простое объяснение, но я в него не верю. — Опять твоя интуиция разбушевалась? — меланхолично спросила Хайни. — Слушай, тебя тут точно ничем не отравили? — Разве что Хеллсинги начали меня накачивать еще в Риме, сама ведь помнишь, — Хайнкель устало вздохнула, но спорить не стала. — Слушай, это ведь странно — такое обращение вместе со званием, а? Ну какие там у этой шпаны могут быть Майоры? Армейка и служба — это ведь зашквар по их меркам, это про правительство, контроль и все такое. Они бы так называться не стали, был бы какой-нибудь герр Бугай или герр Большой член — в это я бы поверил. Или просто Майор, если кто-то из них служил в Афгане, а потом разочаровался, например. Но чтобы вместе? Хайнкель недоуменно на него покосилась. — Ты реально предлагаешь мне поискать настоящих майоров германской военки? — Предлагаю не зацикливаться на ультрас, бонах и панках, — покачал головой Энрико. — Среди погибших нужно установить контакт, а через него выйти на главных организаторов. Интегра сказала, что тот сгоревший труп — это был один из них. — Результаты аутопсии бы… — задумчиво протянула Хайнкель. — Чтобы за что-нибудь зацепиться. Татухи, шрамы необычные… — Фройляйн Вольф, я вас не узнаю, — Хайни смущенно зарделась: «фройляйн» было для нее обращением более чем интимным. — Чтобы вы — и не придумали, где прикарманить какую-то там бумажку с эпикризом? Она засмеялась: звонко и весело. Да, вот по этому его Хайни скучала. По развеселой оперативной работе. Подальше от этого особняка — оно и к лучшему, ей тут незачем лишний раз грузиться. — Ладно, договорились. Я беру с собой сестру Такаги, больше мне никто не понадобится. С тебя полторы сотни фунтов подъемных и новый мобильник, а я разведаю все, что смогу. — Тебе хватит одной сестры Такаги? — с сомнением спросил Энрико. — Она же о саму себя зашибется и не заметит… Он осекся. Ах да. Нюансы. Сразу несколько нюансов. Хайнкель ехидно на него сощурилась: этакое «тебе можно тащить на службу свою личную жизнь, а мне нет?» Тут без вопросов, конечно… но она могла бы предупредить раньше, что вот эта вот новенькая, которую она невзначай порекомендовала ему в «Искариот», во-первых, существует не в одном экземпляре, а во-вторых — давно и крепко с ней знакома. Очень крепко. Так крепко, что Энрико не мог не задуматься — а они знают, что Хайни с ними обеими спит или?.. Черт с ней. Лишь бы в оперативную работу она запускала ту из них, которая способна не порезаться о подол своего платья. Докуривала Хайнкель в приподнятом настроении. Она даже снова напевала что-то, быстро и сноровисто пакуя свой рюкзак. И при этом нет-нет да поглядывала в его сторону. Долго, задумчиво… и довольно странно. Будто на что-то пыталась решиться. И решилась, наконец. — Мне тут одна птичка в клювике принесла кое-что, — сказала она с глубоким вздохом. — Тут отец Эспозито подружился с одним из служащих «Хеллсинга». Который ирландец. Он истерику закатил, что уже две недели не исповедовался. Эти, — кивнула она в сторону особняка, — пошли ему навстречу, а зачем далеко ходить, когда тут целая рота католиков, да? «Служащие» на данный момент времени тоже находились под арестом. Никто не мог понять, по каким частям их расформировывать, расформировывать ли вообще. И кто из них хотя бы гипотетически мог быть причастен к случившемуся — сплошные неудобства! Они были расквартированы «под домашним арестом» в единственной уцелевшей казарме и в самом прямом смысле слова на стены лезли от скуки и тревоги. И раньше-то лезли в драку из-за ерунды, а тут… — Ну так вот отец Эспозито его исповедовал. Никаких ужасов, ты не думай. Только куча сплетен. Этот солдатик, он то ли О’Райли, то ли О’Мэйли — неважно. Он дружит, в свою очередь, с девчонкой из нового временного кейтеринга. — Какая утомительно подробная предыстория, — закатил глаза Энрико. — Ничего-ничего, сейчас тебе станет интересно, — усмехнулась Хайни. — Так вот. Эта девчонка ему мельком сказала, что мисс Хеллсинг уже три дня отказывается от еды. Она и до этого питалась через пень-колоду, а тут перестала есть совсем. В повисшей тишине Хайнкель очень глубоко и решительно выдохнула. На столик перед напрягшимся Энрико легла… связка ключей. Можно только фантазировать, когда и как она успела их спереть. — Это дубликаты, — веско сказала она. — И смена охраны в восемь утра и в восемь вечера, только у главной лестницы. Это добрых полсотни метров до крыла, где комнаты Интегры. «Считай это жестом смирения и примирения», — вот что она пыталась сказать. И молчаливо его благословить. — Валить пора из этой дыры, — задумчиво сказала она, не обращаясь ни к кому конкретно. Спорить с ней было сложно.