Часть 9

      

21 июня, 1999 год

— Не могу не поздравить тебя с рукоположением в епископы. Полагаю, это стоило тебе немалых трудов. — Может, ты перестанешь приседать? Уйми свои лизоблюдские привычки, Хеллсинг, свою вежливость можешь засунуть туда же, куда тебя обычно целуют все твои халдеи. И не только целуют, я полагаю? За прошедшие с их последней встречи два года Энрико еще больше заострился. Черты его красивого лица стали еще жестче, еще ядовитее, выразительные морщины на нем — еще глубже. Он все так же курил — почти картинно, почти вызывающе. И был еще более зол, чем в день, когда они… Можно ли назвать это — «расстались»? Пусть будет так. С того самого дня ярость его явно ни на йоту не убавилась, напротив, она приросла, пустила в нем корни еще глубже. Достаточно было того, что встречу на нейтральной территории он начал с улыбки, с каких-то нелепых комментариев в адрес картин, которые явно видел впервые. Он красовался перед ней, но хватило его только на дистанции. Стоило Энрико приблизиться, как лицо его исказилось гримасой еле-еле сдерживаемого бешенства. Он оскорбил ее на второй же фразе после приветствия. Он продолжал бы и дальше, если бы не появился Алукард. — Уйми своего ебаря, дура конченая! Ты всегда так деловые встречи назначаешь?! А ты что на меня уставился, дьявольское отродье?! Думаешь, я от ужаса дрожу?! Нет, Алукарда Энрико, к его чести, вовсе не боялся. Он ненавидел его — так люто, как даже ее не презирал. Со стороны казалось, будто он в самом деле может на него наброситься с кулаками, и еще неизвестно, к чему бы это привело. Люди, думала Интегра, бывают весьма и весьма неожиданными созданиями. Маги часто их недооценивают, как Абрахам Ван Хельсинг и ее отец недооценивали Вильгельмину Харкер, как ее таинственный безымянный родственник недооценивал своего отца — Дидриха Цауберера. Как она сама недооценивала когда-то Энрико Максвелла. — Алукард, это лишнее, — произнесла Интегра вполголоса. И не могла не отметить, что Максвелл пришел на встречу явно не с телохранителем — высокий пожилой мужчина с въедливым взглядом, чем-то напоминавший ей Уолтера, очень походил на отца Рональдо, которого Энрико так часто при ней упоминал. — Как пожелаете, моя Госпожа. Энрико передернуло на этих словах. Он ведь будет думать, что Алукард дразнит его, выставляется напоказ, намекает на их с Интегрой близость — ведет себя так, как мог бы вести себя сам Максвелл, если бы… Кое-чего люди и в самом деле не могут понять. Например, того, что после ее слов Энрико для Алукарда просто перестал существовать. — Оставь нас ненадолго, — ровно произнесла она, — вернешься, когда я позову. Он исчез прежде, чем она договорила. А Энрико шумно, очень нарочито (как и всегда) вдохнул и выдохнул. Прикрыл глаза. — Чертов цирк, — пробормотал он, надавив кончиками пальцев на уголки глаз. Он теперь носил очки, но от Интегры не укрылось, что они были без диоптрий. Сколько ненужных телодвижений, чтобы произвести на нее впечатление. Он ведь за этим приехал, не так ли? Обменяться данными, которые они запрашивали, можно было бы по секретным каналам Первых отделов Лондона и Ватикана. Можно было бы настоять на аудиенции в Риме, чтобы хорошенько погонять ее по полу на коленях. Но он предпочел прилететь сам. — Отец Рональдо, оставьте нас ненадолго. Это не займет более часа, — со своим сопровождающим Энрико говорил совсем иначе. Так он говорил при ней с лордом Айлендзом, с Робом Уолшем, даже с ее отцом — с ноткой ненавязчивой почтительности. Их-то он в самом деле уважал, это явно. — Здесь есть место, где можно уединиться? — к ней он обратился ехидно, когда отец Рональдо покинул зал. Не удержался от шпильки, от намека, от скабрезной усмешки. — Кафетерий на первом этаже освободили сегодня под нашу встречу, — ответила Интегра сдержанно. — Кухня будет закрыта, но кофе они подадут… если ты захочешь его здесь пробовать, — она позволила себе небольшую усмешку. В конце концов, он ведь когда-то был ей близок. В глубине души ей почти хотелось, чтобы то их расставание прошло спокойно, мирно. — В самом деле, Интегра, ты настолько низкого обо мне мнения? Я к этой бурде, которую у вас в Англии кофе называют, не прикоснусь. Чаю. Дарджилинга покрепче. Ну вот, он снова усмехнулся. Это почти похоже на примирение. Будто он немного остыл. Будто будет способен теперь на конструктивный диалог. Она ошиблась, конечно. Стоило им оказаться наедине, как Энрико весь задергался, свился кольцами, будто ядовитая змея. Он смотрел на нее пристально и тяжело, и кроме ненависти в его взгляде было еще… что-то. Сейчас ей не хотелось знать о том, что он думает о ней, не хотелось ворошить былое. Не хотелось будить ту неопытную, на весь мир озлобленную девочку, которой она была так недавно — ту девочку, которая в самом деле в него влюбилась. У той девочки чувства были грубее, громче, злее. И она порой поднимала в Интегре голову, когда смыкала глаза ее Покровительница, она требовала своего громко и безотчетно, так, что ее невозможно было унять. И кто знает, что эта девочка все еще чувствует к насмешливому язвительному католику даже после того, как любовь погибла. Чувство это может быть куда менее достойным, чем робкая романтическая привязанность. Иногда она жалела, что поклялась не заглядывать в его сны: возможно, это облегчило бы ей жизнь. Иногда она жалела, что слишком верна тем заветам, которые давала самой себе. Но иначе Алукард не выбрал бы ее. Иначе он бы с ней не оставался. Иначе она не любила своего слугу теперь. Некоторое время они сидели в полной тишине. Чай остывал, легшая на стол у правого локтя Энрико папка так и осталась нераскрытой. Он не проронил ни слова и упрямо, немного по-детски, ждал, что она заговорит первой. И немедленно атаковал, стоило ей заговорить. — Считай, что я отметила твои профессиональные заслуги, — миролюбиво предложила Интегра. — Считай, что я предпочел не оскорбляться твоим вниманием, — огрызнулся Энрико. — Мнение какое-то подстилки в вопросах моей карьеры меня не интересует! — Было бы любопытно узнать, что именно так помогло тебе продвинуться по карьерной лестнице, — ровно продолжала Интегра. — Полагаю, не одно только знакомство с моим отцом, не так ли? Если уж ему так угодно намекать на их бывшую близость и все с нею связанное — пусть. Его это компрометирует куда больше, чем ее. С появлением Алукарда за своим плечом о каких-то слухах, инсинуациях в свой адрес можно было просто позабыть. Кто осмелится нападать на Хозяйку Чудовища? Кто рискнет думать о ней дурно, ведь ходят разные, знаете ли, слухи о том, что порой происходит с теми, кто думает слишком громко. Им, чтоб вы понимали, порой снятся вещи, настолько странные и жуткие, в них одно только бескрайнее поле, где сотни и тысячи стонущих, мучающихся, истекающих кровью вечно людей — все насажены на колья. И места рядом с ними полным-полно… — Ты на что намекаешь? — с угрозой спросил Энрико. — Ты на что, грязная ты протестантская блядь, намекаешь?! — Ты мне скажи, — она успела приподнять свою чашку до того, как Энрико вскочил с места. — Удивительные изыскания по части магических способов уничтожения нечисти? И нашлось им применение у вас в Ватикане? Нашелся ли среди вас хоть один маг, поднял ли он голову в ответ на твой зов? Или ты порыскал, порылся по личным делам и архивам, попробовал закинуть несколько удочек… и понял, что тебе проще будет продолжать по старинке? Всему Ватикану так будет проще? Энрико промолчал. Угрюмо, почти свирепо. И Интегра поняла, что попала в точку. Она слишком хорошо знала свое племя. И почти слышала свой же собственный смех в ответ на такое нелепое предложение — использовать чужие магические наработки? Чего ради? Кто знает, какому Покровителю поклонялся придумавший их, кому он воздавал жертвы, о чем он думал, чем жил и чем дышал! Все равно что пересаживать себе сердце другого человека без анализов! О, разумеется, они были там. Маги были в Ватикане так же, как были они в любой другой части света, звались иначе, иначе Сотворяли, Искажали, Разрушали и Превращали. И все они предпочли усмехнуться в ответ на предложение Энрико. Продолжили работать, не поднимая головы, как ни в чем не бывало. И все-таки — он удержался на своем посту. По слухам, которые доносились к ней через сеть осведомителей, он даже поднялся выше. Его Отдел был самым закрытым, самым засекреченным, овеянным самой жуткой, даже по ватиканским меркам, славой. Что-то, до чего она рано или поздно докопается. Или он сам предпочтет с ней поговорить об этом. Как неглупый и явно очень уставший мужчина. — Я предупреждала тебя, — заметила Интегра, — не связывайся с магией, Энрико. Ты вполне мог бы продолжать свою работу достойно и без нее. Ты еще можешь разочароваться в нас, пока не поздно. И во всем, на что мы способны. Она предлагала это искренне. В какой-то степени ей было не все равно, что станется с ним, до чего его может довести такой отчаянный, такой странный фанатизм, ведь даже маги разочаровываются в своем Сотворении. Но не люди — так странно... Но что бы ни было между ними, как бы он себя ни вел — он спас ей жизнь, этого не отменить, этот долг она будет держать в уме, даже если вслух скажет, что они в расчете. — Я не собираюсь выслушивать советы какой-то потаскухи! — Максвелл… — Очаровываться! Чем? Кем?! Легшей под вампира похотливой блядью?! Ее конченым, помешанным на евгенике братцем?! Ее сумасшедшим папашей?! — Энрико… — Видит Господь, я жалею лишь о том, что ваши пуритане свалили за океан и до сих пор не сожгли к чертям собачьим тебя, твоего упыря и весь ваш Ковен Круглого Стола! Представляю, как тебе с ними весело, Хеллсинг! Представляю, как они дерут тебя каждую встречу по кругу — зная тебя, ты просто в восторге! — Рико, — он осекся от того, как мягко она прозвучала. — Не позорься. Или тебе в самом деле так стыдно за нашу близость? Это тебя снедает? Мне отпустить этот твой грех? Сказать, что между нами ничего не было? Молчание затянулось. Она отпила чаю, отвела взгляд… и невольно вздрогнула от его смеха. Она была бы готова, прозвучи он маниакально, зловеще или даже с угрозой. Энрико был человеком слишком ярких эмоций, с него сталось бы вложить в голос и интонацию все, что он о ней думает. Но такого смеха, ласкового, чуть журящего, такого ей знакомого… Да, этого она не ожидала. — Ладно. Хорошо. Да, Интегра, признаю — ты меня уела. Кое-чему за эти два года ты научилась, — он откинулся на спинку стула, будто что-то для себя решив. Он закурил — так же расслабленно и небрежно, как всегда при ней, невольно заставляя собой любоваться. — Кое-чему? — изогнула Интегра бровь. — Не выбору шляпок точно, — указал он, — однако я ценю, что на встречу со мной ты пришла в том, что мне обычно нравилось. Чертовски лестно, carissima, и очень красиво. Я не думал, что ты можешь похорошеть еще сильнее, но ты, черт подери, сделала и это, Интегра Хеллсинг. Просто сам воплощенный грех. — Ты мне не ответил, — усмехнулась Интегра. — А ты научилась принимать комплименты не краснея. И это делает тебя еще прекраснее, Господи… — пробормотал он. Интегра дала ему время на одну сигарету, чтобы заговорить. Видит Господь, эта передышка была ему нужна куда больше, чем ей. Легко принимать комплименты, когда они у тебя под кожей — с каждым вампирским вздохом, с каждым его взглядом. Алукард не просто любуется ею — он словно пытается соединиться с ней на совершенно другом уровне. Никакое мужское внимание после этого не может смущать, не может задеть — Интегра теперь не представляет себе, как простой человек, обычный мужчина может ее заинтересовать. По крайней мере, так она думала до… этой минуты. Все-таки Энрико Максвелл умел задеть в ней какую-то внутреннюю струну. Умел филигранно играть на ее нервах и ожиданиях. Умел, одним словом, безоглядно и всецело быть собой. Это ведь и нравилось ей когда-то, не так ли? — Неужели ты думаешь, что мы за вами не наблюдаем? — спросил Энрико почти официально. — Считай это моим маленьким рабочим хобби. — Держи друга близко, а врага еще ближе? — спросила она без тени иронии. — Нет. Просто хотел знать, если с тобой что-то… случится. Хотя бы попробовать предотвратить что-нибудь… совсем уж неотвратимое, что ли? Твое падение во тьму. Интегра удивленно посмотрела на него. Кажется, он это всерьез. Словно отвечая на ее мысли, он вдруг глухо, с каким-то надрывом, засмеялся. Закрыл глаза, почесал большим пальцем лоб, будто пытаясь расправить прорезавшиеся на нем морщины. — До сих пор не могу понять, что бесит меня сильнее. То, что эта мразь тебя совратила… — Он не совращал меня, Энрико, я сама… — … и сделала тебя такой шлюхой… — Максвелл, я же минуту назад тебя просила… — …или то, что я тебя все еще люблю. Теперь осеклась Интегра. Энрико отнял руку от своего лица и уставился на нее привычно, ехидно и снисходительно. — Что? — спросил он вслух. — Отвыкла слышать правду в лоб? Привыкла, что вокруг тебя твой упырь водит хороводы из недомолвок? — Он не менее прямолинеен, чем ты. — Не упоминай его при мне. Имей хоть каплю уважения к своему мужчине. От подобного заявления Интегра опешила. — Энрико, ты… — Оно не мужчина, это — что угодно, только не мужчина! — он снова начал звереть, секунду назад такой благостный. — Твоим первым и единственным мужчиной был и остаюсь я! — Ты сам себе противоречишь, — не удержалась от шпильки Интегра. — Только что ты подкладывал меня под всех Рыцарей, а теперь… — Будь любезна, хоть немного помолчи, — раздраженно махнул рукой Энрико. «Имей уважение к моим чувствам», — почти прокричала вся его фигура. Даже жаль, что сам он чужие чувства не то что не щадил — он отказывался их замечать вовсе. — Может, нам стоит поговорить о деле, чтобы ты успокоился? — терпеливо спросила Интегра. Максвелл посмотрел на нее почти с болью. А ей нечего было ему ответить. Что ей сказать? Что он до сих пор не научился отличать вожделение и одержимость от любви? Как много могла бы сказать ему ее Покровительница, как много она могла бы ему объяснить… Но он ведь не умел, не желал слушать и слышать ее. — Хорошо, — неожиданно покладисто сказал он. — Ладно. Просто прекрасно. Ты хочешь знать, куда ведут следы твоего родственничка Цауберера из Германии. У Ватикана есть эта информация. Ты рыла два года, пока не уперлась носом в стенку — и даже вся твоя блядская магия оказалась бессильна против обычных человеческих архивов. — Я никогда не отрицала, что люди способны на многое, — заметила Интегра, но Энрико отмел все ее возражения раздраженным движением руки. — Раз не отрицала, раз признаешь — ты знаешь, чего я от тебя хочу! И я жду. Интегра чуть наклонила голову набок. Возможно, она в самом деле унизила его тогда — но не более, чем это сделал он с ней. Возможно, стоило бы упереться и поиграть с ним, раз уж его душа так ждет ее возмущений, ее криков, ее сурово поджатых губ и алых от гнева щек. Но она уже давно не разменивалась на такие мелочи. — Пожалуйста, епископ Максвелл, глава Тринадцатого отдела «Искариот». Я прошу вас предоставить в наше временное распоряжение данные ватиканских архивов о моей семье. Она сделала паузу, наблюдая, как каменеет его лицо, как крепко он стискивает челюсти, готовый взорваться ненавистью на такой сухой и деловой тон. Выдержала три секунды тишины. А потом… — Per favore, Rico. Però... però aiutami a capire. Это подействовало на него. Он как будто побледнел. Потом закрыл глаза, поджал губы, будто пробуя ее слова на вкус. Потом снова взглянул на нее, куда более решительно и почти… спокойно. Он молча подвинул папку по столу в ее сторону. И когда она положила на нее ладонь — накрыл ее сверху своей. — Ты мне тогда сказала, что все кончено, — напряженно произнес он. — Но так и быть, я готов буду простить тебя. — Энрико, я не просила твоего прощения. И я… — И не надо будет, — усмехнулся он. — В конце концов, искушению поддалась даже не ты, а твоя треклятая магическая часть. Уверен, что и с ней можно сладить, если кое о чем тебе напомнить. Интегра не убрала руку. — Это угроза? — спросила она спокойно. — Это обещание, — в тон ей ответил Энрико. — Твой вурдалак — единственное, что мешает тебе понять. Я это вижу, Интегра. Ты это чувствуешь. Если проблема только в нем — что ж, на него не так сложно найти управу, как ты думаешь. Вот это можешь считать угрозой, если хочешь. О, кого я вижу, — с недоумением присвистнул он. И все-таки отпустил ее ладонь, оставив после себя пустоту. Как и всегда. — Никогда бы не подумал, что ты настолько привязываешься к вещам, — почти удивленно отметил Максвелл. — Уолтер, мы уходим, — вполголоса произнесла Интегра, подставляя плечи под поспешно развернутый им плащ. — Что ж, если ты даже с ним способна общаться дальше… нет-нет, прелесть моя, — она вздрогнула от этого совсем позабытого обращения, — сама узнаешь для себя кое-что новое. Почитай папочку. Этот трусливо отводящий глаза ублюдок едва ли покаялся тебе в самом главном своем прегрешении, не так ли, мистер Долленз? Взгляд Уолтера сложно было назвать даже ненавидящим в тот момент, чувство его было гораздо, гораздо больше. И страшнее. Особенно после того, как Интегра прикоснулась к его снам. После того, как освободила его рассудок от чужого Искажения. — Он рассказал мне куда больше, чем ты думаешь, Энрико, — ровно произнесла она. — Эта встреча, может, и не будет у нас с тобой последней, под одним ведь небом ходим. И все-таки — прощай, Энрико Максвелл. Она протянула ему руку. И, почти ожидаемо, он принял ее не для пожатия. Он поцеловал ее в тонкую полоску кожи оголившегося запястья. Посмотрел на нее поверх ее же мурашек. И усмехнулся. — О нет, моя дорогая, вовсе нет. Ты даже не представляешь себе, насколько коротким будет наше расставание. И что за ним последует. Видимо, он всерьез не представлял себе, на что способен ее безымянный родственник (дядя, брат — для магии все едино, ведь едина каспарова кровь). Все верно, он ведь никогда не видел его, не осязал все то зло, что он способен был сотворить. Что он готовил для них всех — к следующему Солнцестоянию, на самую длинную ночь в году. Эта Лита, эта встреча, даже эта папочка — все это лишь небольшая передышка перед неизбежной бурей, которая развернется в ночь, когда Цикл достигнет наивысшей своей точки. Когда он обрушится на всю землю беспощадно, зверино, яростно. Им предстоит схлестнуться с ее безымянным братом — и Энрико Максвелл, убереги его Господь, в самом деле хочет в это ввязаться. Хочет снова сделать ее своей. Что ж, тем хуже для него самого. Или для нее. Кто знает, куда повернет колесо конец этого Цикла, и что заготовил для них переменчивый, дьявольски коварный Меркурий. Кто знает.