Часть 8

      21 июня, 1997 год

Ричард «назначил ей встречу» слишком поздно. Разумеется, они виделись и до этого, несколько раз приветственно друг другу кивнули в честь «всех решенных недоразумений», встретились (под присмотром лорда Айлендза) на пороге сгоревшего папиного кабинета. Помолчали. Интегра покурила, глядя в пол, Ричард все ходил, что-то бормоча и прикидывая для самого себя. Выглядел он неприлично бодро и воодушевленно. Лорд Айлендз пока посматривал на него с некоторым сомнением. Он вызвался сообщить «деликатную новость» сам. В конце концов, именно он поверенный Артура. И близкий друг Ее Величества. Если не веришь мне, спроси Ее Величество, Интегра, но я тебе ответственно заявляю, что Лилибет была с ним хорошо знакома. Не знаю, порадуется ли она новости о его возвращении… но мне всегда казалось, что она с юношества была к нему благосклонна. А уж если верить тому, что ты мне… кхм, показала. — Не думаю, что будут проблемы, если ты согласишься на выделение доли в семейном имуществе и компенсацию его потерь, — ровно говорил лорд Айлендз. — В отсутствии возражений и замечаний можно о многом договориться, если будет хороший адвокат. — Тот, которого вы мне посоветуете? — мягко спросила Интегра. — Не думаю, что смогу перепоручить это дело кому-то, — вежливо сообщил ей лорд Айлендз. Он замялся на некоторое время, побарабанил пальцами по столу и посмотрел на нее очень уж мрачно. — Я прошу тебя поверить мне. Можешь не на слово — воспользуйся услугами твоего… ассистента. — Слуги. — Твоего слуги, — поморщился он недовольно на это слово, — я планировал взять тебя под свое шефство еще до того, как… — Я знаю, — улыбнулась в ответ леди Хеллсинг. — Ведь я вам снилась. Сэр Хью вздрогнул и немедленно отвел взгляд, хотя в снах его не было ничего постыдного, оскорбительного или просто обидного. Он вспоминал какой-то далекий вечер, изгладившийся из памяти Интегры: она была тогда слишком маленькой. Он и папа нянчились с детьми в каком-то парке, только у сэра Хью была на руках не дочь, а внук. Папа мог не считать его другом. Но он — считал себя другом Артура Хеллсинга. И радел за нее куда искреннее, чем могло показаться по его суровому внешнему виду. Прочим своим собеседникам Интегра не снилась, но этого и не требовалось ей: она никогда им не доверяла, а следовательно, не могла быть обижена или оскорблена. Все начальники высоких звеньев после беседы с ней и Алукардом выказали самое горячее желание подчиняться рядовой Хеллсинг. Немедленно были изъяты из служебных дневников все ее заслуги и достижения, начиная с пятнадцати лет. Капитан Спирс громче всех возмущался, что рядовая Хеллсинг ходит в своем постыдно низком звании четвертый год, хотя заслужила повышение уже после полугода службы. Хороша ложка к обеду — так это, с хохотком, охарактеризовал сэр Уолш. — Не переживай, красавица, — сказал он, оценивающе щурясь на Алукарда за ее плечом. — Эти вояки еще не раз тебя через хуй прокинут, попытаются — как минимум, — он спокойно протянул Интегре сигарету, прося у нее огоньку, с удовольствием затянулся. — Что же до меня, то я всегда подозревал, что Арти — черт, но не догадывался, что такой изворотливый. Это же надо — столько лет меня за нос водить! Он покоцал языком, сплюнул на сторону табачную крошку и посмотрел на невозмутимую Интегру вновь. — Я давно понял, что из тебя может выйти толк. Ты всегда была такая мельтешащая, как белочка, такая бойкая, по телефону со мной разговаривала — помнишь? Вот, я уже тогда знал, на кого в «Хеллсинге» ставить. Папаша тебя едва не загубил, — резюмировал он, — ну, мы это быстро исправим. Мой личный номер у тебя есть? Ставь на быстрый набор. Поверь мне, ты будешь звонить по нему каждую неделю, если не чаще. Сэр Пенвуд вовсе ничего говорить не стал. Он расчувствовался, расшмыгался носом, крепко ее обнял, едва-едва доставая макушкой до ее плеча, восторженно сказал, что он, разумеется, поддержит всякое ее начинание! Ричард никогда не внушал ему доверия: никогда не задавал таких дельных вопросов. Никогда не разбирался, прости Господи, в вертолетах, чтобы занимать столь ответственный и важный пост! Вдобавок, не так уж он молод для подобной активной должности, здоровье ему вряд ли позволит и… милая, не представишь мне своего нового охранника, кстати? Он на меня странно смотрит, я его среди новых и старых служащих Хеллсинга не помню. Где ты такого нашла? Ну, высоченного. — Удивительно, как легко и быстро они вспомнили о моих заслугах, — сказала Интегра тем же вечером, лежа в постели с Алукардом. Он вытянулся во весь свой исполинский рост — расслабленный, прекрасный, будто дикое животное. Так странно, что существо столь опасное, столь порывистое, безумное в своей силе, может быть столь трепетным и осторожным. Таким, с которым Интегра могла… раствориться в самой себе. Таким, который искал в ней лишь ее саму — и не уставал с восторгом упиваться близостью как высшей благодатью. — Они так же легко о них позабудут, — сказал он безжалостно. Рука его скользила по ее бедру, взгляд жадно касался лица. — Все они готовы уважать лишь силу. Они признали бы все ваши заслуги и выдумали бы новые, даже будь вам тринадцать, если бы все… возможности были с вами в столь прелестном возрасте. — Если бы со мной был ты? — спросила она задумчиво. — Я всегда был с вами, — произнес он почти с укоризной, — я всегда был вашей тенью. Но люди слишком слепы, чтобы увидеть ее. Особенно в полдень. Люди склонны подчиняться лишь тому и слышать только того, кто может их раздавить. Им невдомек, что моя сила в вас. Что без вас я бесполезнее и слабее котенка на службе Ее Величеству. — Лилибет предпочитает корги, — засмеялась Интегра. (вот именно) — Поэтому ты… — Я никогда вас не предам. Я не смогу этого сделать физически, как не могу предать свою кровь и остановить ее в своих жилах — она общая у нас с тобой, Хозяйка моя. Я все готов отдать за тебя, моя Госпожа, кроме глаз моих и сердца моего. Глаза — чтобы смотреть на тебя, сердце — чтобы тебя любить. Он поцеловал ее — снова. И снова в этом поцелуе было нечто большее, чем просто страсть и похоть — в нем был покой. В нем была уверенность. Из всех нерешенных вопросов оставался только один. И Ричард как будто нарочно избегал ее, пока, видимо, не счел, что она достаточно намаялась от ужаса. Что она стала мягка и податлива. Что он… Что же он хочет от нее теперь, когда она легко может коснуться его снов? Беда была лишь в том, что Ричард Цауберер (он не Хеллсинг, и важно помнить об этом) не видел никаких снов вовсе. Спящий разум его был пустынен и страшен так же, как он сам. Полгода назад одна перспектива встречи с ним вызвала бы у нее дрожь и ступор. Но теперь… Откуда это раздражение, эта брезгливая злость? Не до конца научившаяся управляться с собственным новым рассудком, Интегра порой чувствовала себя так, будто по спине у нее ползает огромное липкое насекомое, до которого она все никак не может дотянуться. Только насекомое это где-то у нее под кожей. И иногда — на ее ладонях. Вспомни, Интегра, сама вспомни, откуда эти шрамы у тебя на ладонях, почему ты предпочитаешь их прятать под перчатками, что скрываешь от самой себя? Ответ ускользал от нее. Ей все еще было тяжело ловить грань между сном и явью, когда она отступала столь очевидно и столь… — Рад, что ты зашла, золотце, — промурлыкал ей Ричард, по извечной своей привычке подскакивая на месте. Он схватил ее за руку — липкими, какими-то трясущимися ладонями. Он улыбался ей — как-то затравленно и диковато. Он поцеловал ее в ладонь — долго и… отвратительно. Это было просто отвратительно, но она нашла в себе выдержку не выдернуть у него руку. Не сбежать, как он привык. Не испугаться его — скучающе кивнуть. Да, Ричард, я тоже рада тебя видеть. Тем для обсуждения накопилось на три встречи, все их быстро не решить, но начать можно будет с чего-нибудь невинного и семейного. Вспомним моего папу, например? Твоего дядю. Вспомним, каким человеком он был до того, что мы с тобой сделали с ним? Вспомним каждую черточку на твоей руке — я вижу, ты стал носить перчатки. Я вижу, что тебе, наконец-то, стало так же стыдно, как и мне. — Присаживайся, — он суетливо метнулся к столу, расчистил за ним место, окинул ее беглым взглядом. — Ты сегодня прекрасно выглядишь, но… ты какая-то другая, — заметил он, странно нахмурившись. — Новый парфюм? — Не только он, — ровно заметила Интегра, присаживаясь напротив него. — Кое-что новое предстоит нам всем, Ричард, и я хотела бы начать… — …с чаю, разумеется! — воскликнул Ричард так громко и резко, что Интегра поморщилась. — Все серьезные дела нужно начинать с чашечки чаю, иначе что это за дело, золотце? Он выдернул откуда-то с дальней полки белый фарфоровый чайник — без единой трещинки. Удивительно, что именно его часть особняка совершенно не пострадала. В кабинете Ричарда даже бумаги не разбросало по полу. — Пока шло следствие, меня поили какими-то помоями. Я им столько раз говорил, какой сорт Дарджилинга предпочитаю в это время года, а они меня игнорировали с упорством, достойным лучшего применения. Но ничего, тут у меня отличный весенний сбор. — Я знаю. Ричард, нам нужно… Он прервал ее резким стуком чайника о горелку. Дребезжанием ложечки о край жестяной коробки. И тонной болтовни о том, как отвратительно ему сиделось «в тюрьме», где ему позволялось иметь не более трех пар рубашек и восьми книг. Совершенно зверские, чудовищные условия! Что насчет тебя, золотце? Как эти изверги обходились с тобой? — По протоколу, — терпеливо ответила Интегра. — Не позволяя себе ничего лишнего. Ричард, в самом деле, прекрати так дергаться и сядь уже, наконец. Он как-то странно посмотрел на нее. Почти жалобно. Интегре на секунду стало стыдно: в самом деле, не слишком ли она резка. Одни только ее подозрения, смутные и ни на чем не основанные… Кроме шрамов на ее руках. Кроме того, что они сделали с отцом. Кроме того, что он не сделал ничего, когда больше всего на свете от него требовалось побыть собой, побыть врачом, в конце-то концов. Разгладившаяся было складка на ее лбу снова напряглась. — Хорошо, золотце. Я сяду, — сказал он почти грустно, — но ей-богу, я не понимаю, чем… — Понимаешь. — Не раньше, чем ты мне объяснишь, — почти пробормотал Ричард. — Ей-богу, Интегра, ты сейчас звучишь хуже сэра Бенджамина, тот мне хотя бы не родственник. — Он не знает всего, что было в семье, — размеренно произнесла Интегра. — Он не видел, как ты пролезал в руководство «Хеллсинга» и доламывал его к чертям. Он не знает, как ты бесил здесь каждую кухарку. Он не знает… — …как я помог тебе, — спокойно произнес Ричард. — Ты это хотела сказать? Интегра осеклась. Недоумение в ней перевесило злость, он в самом деле… — Рассуди сама, золотце, — он налил кипятку из чайника сперва себе, потом ей. — Арти, при всех его многочисленных плюсах, был тиран и деспот. Он даже с полным параличом конечностей и энурезом продолжал бы цепляться за власть. И если следовать твоей логике — то, что у меня случился небольшой паралич воли, следует расценивать как убийство. Хотя это был всего лишь аффект, точно такой же, как у любой жертвы теракта. И кто больше всех выиграл в итоге от этого убийства, золотце? Кто должен благодарить меня за то, что получил свободу. Ты ведь так к ней рвалась, моя дорогая, что… себе-то признайся. Ты была рада. Он многозначительно отпил из своей чашки, глядя на нее поверх кромки. — Какого… дьявола… ты… — Несу? — он повертел чашку в руках. — Я всего лишь подкидываю тебе задачки из того же сборника, который тебе подсовывали эти полоумные Рыцари. И решение очень многих из них гласит, что именно ты — главный выгодоприобретатель. Его смерть развязала тебе руки. И мне кажется очень странным, что Рыцари при допросе давили на меня куда больше, чем на тебя. Он продолжал потягивать чай. А у Интегры от злости так запершило в горле… Все рвавшиеся с ее языка ругательства нужно было немедленно чем-то заглушить. И она поспешно потянулась к чашке, чтобы… — Не мог бы ты дать мне отпить из своей чашки? — убийственно ровно спросила она. Намеков в этой фразе было больше, чем мог бы переварить невиновный. Но Ричард лишь пожал плечами и спокойно протянул ей свою чашку. — Если тебе так больше нравится. Оцени купаж, золотце, я подбирал его очень старательно. О, не стоит так давиться, Интегра, — усмехнулся он, когда Интегра, скривившись от его слов, так и не донесла до губ чашку. — Неужели ты в самом деле считаешь меня таким дилетантом? Меня, который смог Исказить даже творение своих величайших предков? Меня, который вертел твоим отцом столько лет? Тебе дурно? — ласково спросил он, резко вставая со своего места. — Голова не кружится часом? У Интегры в самом деле помутилось в голове. И над верхней губой выступил пот. И… — Тебе должно быть дурно, маленькая подлая шлюха, — пропел он почти ласково, — или ты думала, что я не узнаю? Или ты думала, что я не возьму свое? Не делай вид, что не чувствуешь этого прямо вот здесь, скользкая развратная блядь, — он схватил ее за промежность, смяв юбку и низ пиджака. — О, этого стоило ожидать. Ты проснулась, наконец-то, а вокруг тебя всегда роилась такая погань. Она не могла не клюнуть на запах твоей узкой девственной пизды, а что ты могла противопоставить самой себе, а? Могла только пошире раздвинуть ноги. Представляю, как ты орала, маленькая тварь. Представляю, как ты извивалась. А ее руки настолько отяжелели, что она не могла их поднять. Не могла нормально вдохнуть. Не могла… — Не знаю, под какого упыря ты согласилась лечь. Не знаю, как он задурил тебе голову и как обошел охрану, но это было очевидно, это я недоглядел, — он быстро, не заботясь о сохранности, рвал на ней одежду. — Я ведь хотел с тобой по-хорошему. Но с блядями я церемониться не привык. Пуговицы с пиджака и блузки поотлетали в стороны. Чулки пошли уродливыми стрелками. Шейный платок сбился — Ричард будто пытался придушить ее им. Так и было. Он схватил ее за ткань и подтянул к своему лицу. В ушах у Интегры шумело, из носа сочилась капля крови, но она услышала, будто из-под земли: — Не пытайся переиграть мага, дура. В моей крови ядов больше, чем в музее Медичи, они на меня не действуют последние лет десять. Отрава была в горелке, осторожная ты моя. «Почему все это?» (потому что ему не нужна твоя смерть, Хозяйка моя, потому что он порочен и мерзок) «Не понимаю». (ты все понимаешь, ты все чувствуешь, ты всегда чувствовала это, Госпожа моя) Не церемонясь, Ричард бросил ее на пол. Обмякшая и теряющая сознание, она завалилась боком. Она… (я могу остановить его) …чувствовала его руки, чувствовала все то, что скрывалось между ними столько лет, от чего отец так страстно пытался ее сберечь, но чему не мог не подчиняться сам. Искажения Ричарда всегда были слишком сложными, слишком коварными и своекорыстными. Ее отец мог сопротивляться ему — не до конца, но мог. Ее отец… (я могу остановить это прямо сейчас, моя Хозяйка, просто позволь мне) …погиб из-за него. Не в подвале в день атаки на особняк. Много, много лет раньше, когда они вытащили его с того света после смерти. Когда Артур Хеллсинг, которого она так любила, который был ее самым лучшим на свете папой, начал исчезать. Он сопротивлялся. Господь, как же он сопротивлялся своему племяннику! Только человек его силы воли и характера мог так упорно, так долго удерживать себя на грани! Только ее папа, только Хозяин Северных Ключей — самый великий маг, которого она знала! И ради чего все это было?! Просто для того, чтобы она была достаточно послушной, достаточно отчаявшейся?! — Падаль, — попыталась прохрипеть Интегра, но поняла, что рот ее не слушается. Из уголка губ сочилась слюна. Ее рассудок стремительно угасал, сознание уходило, начиная с периферии, сжималось в блеклую точку. (Госпожа!) Он перевернул ее на спину. Глаза Ричарда горели безумным огнем, рот его дергался, волосы растрепались. Нет, его вела не похоть. Что-то другое, что-то куда более чудовищное и извращенное. (Госпожа моя, услышь!) — Ты нужна мне для того, для чего не требуется никаких, даже женских, мозгов, — безумно хохотнул Ричард. Кажется, он ее трогал, но она уже не чувствовала этого. — Пару часов спустя даже твоя дерьмовая магистерская выйдет из тебя вместе с мочой. Несчастный случай, отравление, разгульный образ жизни. О, мне все поверят. А всего прочего, дорогая моя, никто не увидит. Не сейчас, нет. Ты понесешь чуть позже, после всех обследований и медкомиссий. Пока же мы кое-что в тебе исправим. Этот помпезный моральный урод в этот раз решил не размениваться на красивые жесты и совместить свое Искажение с маленькой местью ей лично. До чего ублюдочная, подлая природа у этого… (Хозяйка! Я молю тебя о приказе! Позволь мне…) «Ударь его по голове. Мне нужно, чтобы он отключился». Алукард метнулся из теней стремительно, она поняла, что это он, лишь по тому, как колыхнулись бумаги на столе Ричарда. Не успевший даже приспустить штаны Ричард как-то странно всхрапнул и кулем осел, упал на нее сверху. Интегре пришлось собрать весь свой рассудок в кулак, всю свою волю. Она почувствовала, как Алукард выдергивает ее из-под тела Ричарда. Как жадно, будто это в самом деле могло помочь, обхватывает ее губы своими — чтобы своим дыханием вытянуть из нее яд. Быть может, будь они обычными людьми, это не сработало бы. Но… Интегра знала, что может оставить Алукарду свое тело. А пока Ричард валялся в отключке, ей нужен был его сон. Его черный, подлый разум, его… (Госпожа моя, встретимся на этом берегу)

***

В самой глубине его души тлело пламя, алое и черное, его Аспект — прихотливый и податливый, изменчивый Меркурий. Ах, воплощение Трисмегистова корня, тебе ли прислуживать человеку, о Лукавый? Невозможно подчинить себе красоту перелива. Этот цвет между всеми другими цветами — где истаивает один радужный спектр и начинается другой? Амальгама, соединяющаяся все многоцветье в прекрасный белый, в восхитительно черный? С самого рождения Ричарда вело Искажение. Он не любил своего отца — простого смертного полудурка, которого дед буквально подложил под его мать. Дед так боялся его дядю, так страшился его, что не посмотрел даже на должность будущего «мужа». Мелкий клерк в Рейхсканцелярии, крохотное лупоглазое насекомое, жалкое и неприметное. Из-за него Ричард был слабее, чем мог бы… в самом начале. О, ему пришлось стараться куда больше, чем всем прочим, у которых магами были оба родителя. Но это ничего не значило. Значила — мать. И ее он тоже не любил. Она томилась по своему родному брату, она вожделела его, она так хотела зачать от него Всемогущество, которым мог бы быть, должен был быть Ричард! Старый маразматик Дидрих, проклятое отобранное Абрахамом Хеллсингом семя — он так и не понял, что магам нет дела до людей, что они для них — ингредиент, ресурс, сырье. Он в самом деле считал, будто имеет право любить Сару Ван Хельсинг. Будто может распоряжаться судьбой своей дочери — второй Сары. Он поносил своего старшего сына, которого боялся больше смерти, ублюдком, кощуном и тварью! Он оберегал ее, перевозил, окружал самыми прекрасными молодыми людьми. Он ее даже перепрятывал! Пока Дядя, его кумир, настоящий Великий Маг, не сообщил ему сухо, что так и быть — в дань всем приличиям он дождется совершеннолетия своей сестры, пусть та и смотрит на него уже сейчас, как влюбленная кошка. Он дождется — и совокупит ее на могиле своего отца, раз уж тот настолько непонятливая субстанция. Или — на его еще не остывшем трупе. Или во время агонии — что скажешь, Дидрих? Какой вариант кажется тебе наиболее привлекательным и моральным? Дидрих Цауберер был дураком, но дураком бесконечно отважным. Спасая свою дочь от любви своего сына, он сперва заставил ее забеременеть — Бог знает, что он напел ей в уши! Она уже тогда была медиумом и вполне могла бы скинуть плод, если бы захотела! Это в их, медиумов, власти! Но она понесла, чем неимоверно взбесила своего брата. А потом отец передал ее на руки посланникам ее кузена — Артура. Все это Ричард внимательно наблюдал из утробы. И в снах своей матери — пока он был ее частью, пока она носила его под сердцем, он видел это, он это чувствовал. Так же, как чувствовал ядовитую, полную угрозы ненависть своего родного дяди — родного маминого брата. Эта малохольная, безумная баба! Распустившаяся Чаша, похотливая тварь — о, она немедленно переключилась на другого своего родственника! И как же она любила Артура! Как же она хотела его! И как же он был недоступен. Ричард обернулся на Интегру — во снах его образы из разных времен причудливо накладывались один на другой, кружа ей голову. Он (все они) двигался с жутковатой, усвоенной от матери ненавистью. Как глубоко она пустила в нем корни!.. Нет. Нет, она всегда была в нем, эта ненависть была им. Ричард в самой сути своей и был тем проклятием, которое она смогла разглядеть лишь сейчас. Подлое, жуткое, вынуждающее к совершенству Творение. Для каждого мага своя стезя. И навязать ее другому можно лишь через невероятную, сокрушающую боль. Ричард набросился на нее — через пелену всего того, что вело его. Нет, он не был человеком, которого свела с ума злая и постыдная воля его предков. Он не был с рождения проклятым — ведь и ее отец, и она сама несли ее в своих жилах, но не поддавались ей, сопротивлялись, были верны своим убеждениям. Он не был несчастной жертвой обстоятельств и собственной природы. Он принял эту мерзость. Он слился с ней — с радостью, там, где его предки пытались ее отринуть. Ради обещанного призрачного могущества, ради того, чем он сам так и не смог стать — он готов был рискнуть. Он готов был на любую, даже саму отвратительную, подлость. И чтобы отомстить — за себя, не ставшего плодом дважды могущественного союза, за своего любимого не-отца, за своего дядю, который не получил свою Сару, за свою мать, которую свернули с истинного пути чары проклятого Артура Хеллсинга… За все это он хотел, он рвался, он даже в глубоком сне, на ее территории, пытался ее Исказить. Не убить, нет, нет — она была нужна ему живой. Безмозглой, брюхатой, запуганной. Чертова девчонка — как только Артур умудрился на старости лет, родилась такая хорошенькая, такая чудная маленькая конфетка, в самый раз для него, настоящая красавица. Он сделал бы это и с уродиной. Будь она даже одноглазой горбуньей — но с такой милашкой будет гораздо проще, не так ли? Нужно всего лишь потратить немного времени. Всего лишь воспитать ее под себя. Всего лишь сделать так, чтобы вокруг нее никогда не прозвучало ни единого доброго слова, чтобы она боялась смотреть по сторонам. Давать ей все, что она просит — но только в связанные руки. Дразнить ее самой возможностью решать — и отбирать ее. Пусть носится по Ирландии — полезная маленькая дурочка, пусть потренируется, пусть, в конце концов, будет достаточно стройной и узкой, чтобы было приятно взять ее, когда настанет время. Пусть в момент, когда она все потеряет, ей не на кого будет опереться. Это раздавит ее, сомнет, это ее уничтожит. Ах, какая прелесть — он сделает все, чтобы Артур со своим бычьим сердцем и нервами дотянул до момента, когда он скрепит их связь. Он ослабнет рано или поздно, а она — проснется. Артур не будет способен начертить ни одной руны, он будет ходить под себя, он будет смотреть. А что останется ей, когда они разогнали всех мужчин вокруг нее? Когда ее сосущая, стонущая, извивающаяся от похоти природа позовет ее — на кого она набросится, кого она выберет? Это даже славно — что девчонка так похожа на Артура цветом глаз, формой губ и носа. Трахнуть «братца» он не сможет — по крайней мере, пока тот достаточно силен, чтобы сопротивляться давлению Искажения. Но можно ведь и так — через нее. Лучше всего — у него на глазах. Ричард глухо зарычал — и Интегра легко шагнула в сторону, когда он на нее кинулся. А потом она схватила его за горло. Даже здесь, во снах, на территории грез, все вокруг нее было таким телесным, таким чувственным — ее Покровительница награждала лаской и негой, она карала невыносимой, чудовищной болью. И потому Интегра терпела ее — терпи, терпи, нашептывала ей Волоокая, принимай ее, боль ходит с женщиной рука об руку с самого рождения. Через боль мы перерождаемся каждую луну, через боль девочка становится девой, дева — женщиной. Ричард едва не откусил ей пальцы на руках, когда она с безжалостной силой протолкнула всю ладонь ему в глотку. А потом глубже. Еще глубже. И еще. До самого центра, до той его пламенеющей части, что переливалась алым и черным пламенем, что призывала ее к себе, что дразнила ее — молила с ней слиться, подчиниться ей и всей силе, что она с собой несла. О, дочь людская, дочь Сотворения — только подумай, что может с тобой стать, если ты возьмешь меня на грудь свою! Если прижмешься ко мне, если сольешься со мной. Мужское семя, адамов род — что они для тебя? Только ты можешь привести в мир того, кого твои предки предсказали! В чьи вены я вольюсь, кого мне предстоит наделить бесконечной силой! Сейчас, в самую короткую ночь года, в самую высокую Литу — коснись меня! Запомни меня! Отдайся своему жалкому брату хоть на мгновение — просто чтобы понести от него! Никогда впредь не достичь тебе того же величия! Никогда не прикоснуться к нему! Интегра сжала кулак. Она знала, она чувствовала, что внутри нее есть точно такое же пламя. Есть проклятие — и оно толкнет однажды если не ее, то ее потомков, в объятия родной каспаровой крови. Если она не сможет сопротивляться этому. Так, как сейчас. Она крепко сжала то, что нащупала, и пальцы ее, всю руку до самого локтя, ожарило беспощадным пламенем, опутало ее, стиснуло, пытаясь укусить, напугать, расслабить ее хватку. Интегра не уступила. Она знала, что на левой ее руке, до самого локтя, останется след, будто вытравленный кислотой на закаленном клинке. Этот след будет означать ее зарок — никогда. Есть воля, которая внушает ужас. Есть воля, которая внушает уважение. Есть воля, которой можно поступиться — Аматлея и Фарра Ван Хельсинги, вы мертвы сотню лет, и не вам решать, что делать Хеллсингам живущим. В ее кулаке истерично, яростно колотилось сердце Ричарда. И она его сжала. Она его Превратила, пожертвовала своей Покровительнице, чтобы та, на другом берегу, там, где заканчивается время даже для магов, утишила его ярость. Чтобы Ричард Цауберер, никогда не бывший Ричардом Хеллсингом, хотя бы в таком забвении нашел свой покой. Сердце его лопнуло, разлетевшись на куски, на радужную пыль, осевшую к ее ногам. И в ту же минуту Интегра почувствовала, как ее… тянет куда-то. Нет, не туда, где снова просыпались ее чувства. Не к губам Алукарда, которыми он выпивал ее скверну, чтобы она вновь стала собой — вновь стала Цельной и Неделимой. Куда-то вглубь. Туда, куда вела ее так и не угасшая ярость Ричарда Цауберера.

***

В просторной прохладной комнате было темно. Что-то мерно гудело и пощелкивало, странный высокий писк издавали какие-то машины. Интегра быстро огляделась по сторонам, настороженная и чуткая: огромные ящики оказались компьютерами высокой производительности. Целые ящики, опутанные проводами, мигающие зелеными лампочками сервера и дата-центры. Огромные, похожие на морозильные лари, ящики, размеченные именами, фамилиями и датами — все сплошь на немецком. И в самом дальнем углу этой лаборатории… что это? Сперва она увидела монументальную… подстанцию? Серверную? Коробку? Как это назвать? Настоящий трон, опутанный проводами, к которому стекались терабайты информации. Фигура на этом троне казалась крохотной, почти смешной — маленький толстый человечек. Лицо его было изуродовано жуткой раной — будто кто-то выстрелил ему в затылок, и пуля разорвала половину его лица в клочья. Но вместо мяса и кости у этого человечка поблескивал металл. Только вот мозг, видный из-под куска металлической внутренней оболочки, пульсировал. По нему будто волны пробегали. Он был живым. Он был… — Кто здесь? — она услышала голос, высокий и пронзительный, въедливый и жутковатый. А потом увидела и его обладателя. Интегра знала, что он спит — за вот этим письменным столом, на котором справочники по анатомии соседствовали с кабалистическими символами, православной буквицей и кельтскими рунами. Он и во сне был за этим столом — такой же рассеянный и нелепый, как в жизни. Это если смотреть поверхностно. Интегра, привыкшая к жизни рядом с магами, отчетливо видела коснувшееся его безумие. Его чудовищную, жестокую неразборчивость в средствах и методах. Его необузданное, нездоровое любопытство. Невольно взгляд ее снова упал на смешного человечка, сидящего на троне. Она легко представляла себе, что этот человек был одним из тех, кто вручил свою судьбу в руки мага, сидящего перед ней. И лицо этого мага казалось ей знакомым. Родным. Сильная кровь — кровь магов из Тарса, кровь от иисусовой колыбели до иисусовой могилы, кровь, способная творить самые добрые и самые неистовые, самые злобные чудеса. Он был очень похож на свою мать, на своего родного дядю — ее, Интегры, деда. Он был похож немного и на Артура Хеллсинга, хоть кожа его была белее снега, а глаза отдавали не глубокой каспаровой синевой, а чем-то призрачным, льдистым, потусторонним. В этом нелепом угловатом человеке с длинными, очень тонкими ладонями только взгляд и выдавал мага. Безжалостный, равнодушный к людским страданиям, но до крайности любопытный и въедливый. Она очень пожалела, что сейчас, когда кровь ее отравлена ядом Ричарда, когда сама она так далеко от собственной силы, в чужом сне через чужой сон, она вряд ли сможет сразиться с ним в полную силу и убить его. Слишком высокий риск. Слишком плохо она изучила саму себя, слишком мало у нее было опыта. Хотя — стоило. Ей стоило, ей нужно было убить его, но тогда… Будут ли у нее шансы вернуться обратно? Поможет ли ей Эпистофия, услышит ли зов своей дочери? — О. Я вижу, ты, наконец, созрела, моя дорогая, — его странный, каркающий голос был исполнен гротескной пародией на нежность. — Я долго ждал, когда ты пробудишься. Я чувствовал тебя. И соперника своего — тоже чувствовал. Хорошо, что теперь ему между нами не встать. Он поднялся со своего места — высокий, тонкокостный, похожий на огромное белоснежное насекомое, никогда не видевшее света. Он улыбался ей — и в его бескровном рте зубы казались особенно белыми, особенно острыми. И хоть Интегра знала, что здесь, где властвуют медиумы, он бессилен, ее бросило в дрожь. — Ты его несостоявшийся отец, — произнесла она вполголоса. — Он так считал, — беспечно пожал плечами очередной потомок Каспара. — Все они считают, что я их отец, — он широко, привольно обвел рукой огромный пустой зал, заставленный гробами. В них, дремлющие, мечущиеся, переживающие жуткие метаморфозы, лежали его Творения. Его Искажения. Да, милая моя, да — ты уловила верно. Из всех доступных мужчинам аспектов я бегу лишь от варварского Разрушения, мне претит подобный способ общения с материей. Чем обрекать какую-нибудь жалкую тварь на гибель без мучений, не лучше ли разложить ее на составляющие? Не лучше ли оставить ее гнить годами, десятилетиями, веками? Не лучше ли даже это гниение употребить себе на пользу? Подход универсальный и утилитарный, никогда не подводит меня. Все впрок, все в дом. Интегра увидела, как обеспокоенно он оборачивается на свой магнум опус. На свое «произведение искусства». Этот нелепый человечек в белом костюме… — Лучшее, что довелось мне Сотворить и Исказить разом, — произнес он самодовольно. — О, моя дорогая, это шедевр. Жаль, ты не можешь рассмотреть его вблизи — бесконечное обаяние, столько самоуверенности, а какие пламенные речи! Он предан мне безмерно, не зная этого. Он — и все те, кого я породил. Моим детям счет идет на десятки и сотни, на тысячи! И ты видишь лишь малую часть. Тебе может понравиться одна из них — та, которая позволила тебе появиться здесь. Интегра медленно обернулась, повинуясь его взгляду. Да так и застыла. Да, эта женщина была знакома ей. Ее тихий, умирающий шепот она слышала в минуты своего пробуждения. Она довела ее, она помогла ей, она… — Это моя мать, — в голосе ее не было грусти. Ее мать так и осталась для всего мира женщиной без прошлого. И этот ее родственник, этот потомок каспарова рода — он лишил ее остатков имени и достоинства. Он сорвал с нее одежды вместе с кожей. Он стер Мину Харкер — и породил Деву. И эту Деву, эту бесконечно сильную в своей ярости девушку-медиума, в которой осталось что-то от Алукарда, он растаскивал на куски. — О, дитя двух миров, — согласно кивнул ей он, — идеальная глина для моей лепки. Многие, очень многие в этом мире… во всех мирах разом ненавидят нас, моя дорогая. Презирают каспаров род, желают ему смерти, желают ему неудачи, провала и забвения. Но никто не презирает потомков Каспара больше, чем другие потомки Каспара. Ты, зовущаяся Хеллсингом, почувствовала это на себе, не так ли? Прости грязный рот этого мальчишки — Ричард никогда не представлял из себя ничего особенного. — Откуда ты это знаешь? — От нее, — с усмешкой указал он за свое плечо. — До недавнего времени она была очень бойкой. И лишь теперь, когда магия, мною же порожденная, иссякла в ней, она в самом деле превратилась в скелет. Злость к нашему роду иссушила ее, как младенец Артур иссушил ее утробу, выпил до дна ее жизнь. Как этот же младенец занял мое место, — произнес он почти с угрозой, — ведь это я должен был родиться от союза Абрахама и Сары. Это мне должно было стать величайшим магом. Или тебе, — произнес он почти вкрадчиво, — если бы твой отец не был таким упрямым остолопом и все-таки соблазнился бы моей сестрой, если уж он посмел так подло, так гнусно украсть ее у меня. И, разумеется, теперь, когда ты здесь… Интегра отшатнулась, когда он распахнул ей навстречу свои объятия — еще больше похожий на атакующего жертву богомола. Он почувствовал ее смятение и жутковато, постуторонне усмехнулся. — О, я несколько тороплю события? Впрочем, это жеманство, моя дорогая. Ты это и сама неплохо знаешь. Я чувствую твой запах даже здесь, так далеко от тебя. Я чувствую твое желание — твою природу. Она ведь туманит твой рассудок. — Не больше, чем тебе — твоя природа, — твердо и мрачно ответила Интегра. — Она роняет тебя в объятия любого достаточно сильного мужчины, не так ли? — Именно поэтому все встреченные мужчины пытаются трахнуть меня, а не наоборот? — усмехнулась она совсем уж скабрезно. — Какой прелестный, острый язычок. Ты так похожа на мою драгоценную сестру, что сводишь меня с ума еще сильнее. — А ты до того похож на всех остальных магов, которых мне доводилось встречать, что меня сейчас стошнит. Он попытался было заключить ее в объятия — Интегра предупреждающе выставила вперед ладонь. Твоя граница заканчивается здесь. И за ней — я убью тебя. Или — еще лучше. Хочешь, я Превращу тебя в человека? Интегра сама не понимала, насколько ее угроза была реальна. Она чувствовала, что со временем в самом деле сможет осуществить ее. Она чувствовала его страх, его смятение. Она чувствовала… Да. Да, стоило сказать самой себе — какая-то малая, крохотная ее часть, отравленная ее часть — она хотела слиться с ним воедино. Хотела прирасти своей частью проклятия — к его. Хотела исторгнуть, вытолкнуть из себя плод их союза. И он хотел этого не меньше, а пожалуй, больше, чем она сама. Как и ее брат Ричард, он пытался занять место медиума. Понося последними словами Чашу, пренебрегая ею, издеваясь над материнством — пытался сублимировать его, без конца создавая чудовищ. О, Интегра уже прочувствовала раз, что за монстры по ту сторону его рассудка. Успела из-за них пролить кровь. Успела вдоволь насмотреться, насколько причудливым и уродливым может быть Искажение этого мага. И насколько грандиозны его планы по Сотворению. — Неужели все это лишь для того, чтобы произвести на меня впечатление? — спросила Интегра. — Неужели все это… — Инструмент, — пожал плечами он. — Поле для экспериментов. Суррогат Истинного Сотворения, доступного лишь тебе и мне. Я знаю, что ваша ветвь каспарова рода, вы, Хеллсинги — бесконечно упрямые и своевольные. Я знаю, что вы не приемлете человеческого отношения. Не умеете быть покладистыми. Кажется, в своих прогнозах на твой счет я не ошибся, — он наклонил голову набок. — Ты предпочтешь изнасилование покорности, даже если покорность подарит тебе жизнь. Не приемлешь унижения, хотя унижение — чушь, выдумка спесивых английских денди! Жизнь важнее любой чести — именно поэтому она прорастает там, где лежат кости этой самой чести, где ее обгладывают беспринципные хищники. — Вроде тебя? — вполголоса спросила Интегра. — Вроде вашего фамильяра. К которому так удачно в свое время приложила руку наша общая знакомая. В голосе его прозвучала неприкрытая зависть, почти ненависть. О, как редко удается посреди этого подлунного сброда найти что-то воистину ценное! Почти так же редко среди людей попадаются экземпляры, заслуживающие хоть какого-то внимания! Поверь мне, я знаю в этом толк, моя дорогая — я собирал свою коллекцию редкостей кропотливо и тщательно, просеивал зерна, выбирал плевелы и пестовал их! Самый лучший из них — самый совершенный — искренне считает себя главным над всем происходящим! Какой он милый, какой очаровательно беззащитный в своем заблуждении! Как люблю я наблюдать за тем, как он «принимает решения» и «командует», как нравится мне смотреть, как все прочие мои Творения падают перед ним ниц — потому что я Сотворил его таким! Как мне нравится быть тенью над его решениями — как сильно он меня забавляет. — Впрочем, — произнес он вполне буднично, — я готов отказаться от любых своих редкостей и ценностей. От всего, на что они способны. Одно твое слово — и я сожгу их всех, включая твою мать. Одно слово — и они обратятся пеплом, даже те, на кого я потратил полсотни лет. Они — хуже, чем вещи, хуже твоего домашнего упыря. Всего лишь моя попытка занять время, пока я ждал. Тебя или другую из нашего рода — чтобы на самой вершине Цикла… — Вместе мы сможем гораздо, гораздо больше, — буднично заметил он, щелкая пальцами и имитируя звук, с которым спичка зажигается о бок коробка. — И будет лучше, если ты согласишься прямо сейчас. — Лучше? — изогнула Интегра бровь. — Проще, — покладисто кивнул он. — Для тебя самой в первую очередь. Разве ты не понимаешь? Он обвел свои Творения рукой. Среди них есть та, что управляет снами не хуже твоего. Среди них есть мужчина, волчья пасть которого способна перекусить тебя пополам. Подумай, дорогая, и не испытывай мою фантазию, не проверяй ее — она на многое, очень на многое способна, поверь. Ты не захочешь знать, на что я способен, чтобы забрать свое. — Например? — буднично спросила Интегра. — Например — сжечь твой родной город дотла. И взять тебя на его развалинах, хоть всех моих Творений на тебя спустить, о, они будут рады, будут просто счастливы — прикоснуться к медиуму, об этом их мертвые души и думать не смели, — так же буднично ответил он. — Ричард не сломал тебя за все эти годы психологически, так можно сломать физически. А после этого… он был прав в чем-то, мой племянник. Твой рассудок необязателен в этой схеме. Если ты хочешь избежать столь скорбной участи… Он развел руками, состроив скорбную физиономию. Я готов отрешиться от мести твоему отцу ради такого выдающегося таланта, ради такого прекрасного случая. И ты, медиум, маг от мира магов, разве не знаешь ты, на что я способен? С нам не просто так опасно связываться. Интегра рассеянно улыбалась ему. Предусмотрительный, изворотливый урод — он исхитрился сделать самое главное. Он стер свое имя из собственной памяти. Цауберер — нелепая выходка судьбы, фамилия его отца, но не его собственная, ведь он гораздо, гораздо выше какого-то человечишки, породившего его. И черт знает, как без этого подобраться к нему, даже во снах. — Мне в самом деле надо отвечать тебе? — спросила она мрачно. — Ни один из них не смог бы сказать мне, так ты мне ответь. Все маги мужчины так зациклены на своем члене? — Не более, чем вы — на своей вагине, — он ответил с некоторым сожалением. — Просто так совпало, что конкретно в твоем случае, моя дорогая, это несет с собой колоссальные, невообразимые возможности. И ты сама не понимаешь, что теряешь, отказываясь от меня добровольно. — Я вижу, что теряю, — она кивнула на скелет Вильгельмины Харкер, в котором, как ни парадоксально, все еще теплились остатки злой, внимательной жизни. — Хочешь драки — приходи. Я ее приму. В ответ он только оскалился. Взгляд его, взгляд каспарова рода, был совершенно безумен. И точно такой же взгляд, наверное, был у нее самой. — Когда мы с тобой встретимся в следующий раз, когда я уже не буду с тобой столь деликатен, — почти ласково произнес он, — когда ты трижды раскаешься в том, что не попыталась убить меня сейчас и здесь… не правда ли, ты уже об этом жалеешь, моя дорогая? — Не жалею. Я сделаю это на самой вершине Цикла, в последнюю ночь уходящего тысячелетия, — хищно усмехнулась ему Интегра. — И это ты пожалеешь о том, что не убил меня тогда, в особняке. — О, милая, — он запрокинул голову и расхохотался, — кто бы хотел тебя убить тогда, когда ты и твоя утроба нужны мне только живьем и никак иначе! Я и мой верный помощник, слуга двух господ, всего лишь пытались тебя подстегнуть, слишком уж бабочка засиделась в коконе! Да-да, подумай еще и над этим, моя дорогая, — почти промурлыкал он, — я дам тебе еще одну маленькую подсказку, ведь этот старенький дурачок с его Искаженным рассудком не нужен более мне, чтобы за тобой приглядывать. Он хотел, он просил, он умолял, чтобы я помог тебе, чтобы я убил кое-кого. Но он имел в виду не того мужчину, который в итоге отдал за тебя всю свою кровь. Кому нужен какой-то развратный священник, если пришла пора добраться до Артура Хеллсинга, правда? Сильное, бесконечно преданное сердце — почти такое же сильное, как у ее отца. Когда, как это случилось? К нему тоже пришла через сон Вильгельмина Харкер? Она извратила природу Уолтера?! Она перечеркнула Сотворение Артура Хеллсинга?! Она смогла… Цауберер, не сводивший с нее глаз, запрокинул голову и расхохотался — бесконечно довольный тем, что сумел выбить ее из колеи, смог по-настоящему ее задеть. А потом он исчез. Как исчезла вся его лаборатория, все Творения и Искажения, наполнявшие ее. Интегра провалилась сквозь два сна обратно, в свое тело. Она упала в него с размаху, до боли в легких, и выгнулась, захрипела, жадно хватая посиневшими губами воздух. Она не сразу почувствовала, что кто-то крепко держит ее на руках — Алукард, все то время, что она блуждала между снами, не выпускал ее, исцелял ее. Яд Ричарда разъел его губы до кровавых ран, с них сочилась отвратительная слизь, но он не чувствовал этого. — Госпожа моя, Госпожа, — шептал он, покачивая Интегру на своих руках, будто маленькую девочку, — Хозяйка моя, моя Интегра, моя всемогущая, моя Повелительница… Рядом, у его ног, распласталось тело Ричарда. В его эпикризе будет указано, что он скончался от обширного инфаркта. Удар Алукарда по его голове не оставит никаких следов. А в крови его… В крови его в самом деле было столько всего, что подозревать отравление чем-то одним будет попросту бесполезно. В этот раз никаких расследований никто устраивать не стал, да и кого подозревать в сердечном приступе? Тем более, что в тот день у Ричарда Хеллсинга никаких гостей и посетителей не было.