Глава седьмая

Любое место, в которое люди приносят своё горе, хочет оно того или нет, носит на себе его липкую и склизскую тень. Первый этаж ПУРГА не являлся исключением. Александр сидел снова на том самом стуле, на котором в прошлый раз себе клялся никогда не оказаться. Всё вокруг выглядело уже не столь безобразным и дурнопахнущим. На столе стояла пустая тарелка и на треть полный стакан кофе. После того, как он вернулся из церкви и сел в машину его тёмный знакомый не вымолвил ни слова. Они доехали до здания ПУРГАи и зашли на территорию через задние ворота, оказались на небольшой площадке с газоном. Справа виднелся неприметный вход под козырьком, спереди и слева простые красные кирпичные стены. Стоило немного пройти вперёд и за козырьком входа показался высокий зелёный витраж. Юноша остановился его осмотреть, однако Брауг открыл дверь и жестом указал пройти внутрь. Так, продолжая хранить обет молчания, мужчина посадил Александра за стол в небольшой комнатушке, принёс турку кофе, стакан и тарелку с небольшим количеством вермишели с тушенкой, а на последок скудными выражениями объяснил, что будет этажом выше. Александр не знал, хочет ли он допивать кружечное содержимое. Это бы обязало его подняться наверх и всеми силами изображать упорство и деятельность. А ступени? Сможет ли он преодолеть себя и пройти по ним? Конечно, в самих лестницах ничего такого не было, но с каждой секундой они становились для него напоминанием о собственном бессилии. От тягостного размышления его спасли голоса в коридоре. —Департамент не отвечает на звонки. — донёсся девичий, юный голос. Она говорила торопливо, сбиваясь на заикание. — Они обещали вынести решение насчёт последней статьи. Нет, я понимаю прекрасно, всё же она довольно провокационная, но с их стороны ни слуху ни духу. —Обожди, ещё только начало месяца, с большим материалом всегда долго. В конце концов, его печатают только в двадцатых числах. В типографии график, понимаешь? — ответил также молодой, но уже юношеский голос. В отличие от спутницы его речью можно было усыплять даже беспокойных младенцев. Совсем неторопливая и даже поставленная. Единственным изъяном оказался еле уловимый акцент, то-ли французский, то-ли немецкий. —Не могу ждать! Я столько сидела в засаде, что колени болят, там же компромата!.. Кто-то сегодня работал? — остановились случайные прохожие за дверью. — Странно, кажется дел не было. Дверь толкнули ногой и из утреннего полумрака коридора в яркий свет лампы выплыли две фигуры. Девушка со строгой причёской, смешной мордочкой и в бежевом платьице с интересом выглядывала из-за спины довольно высокого, приятного внешне и совсем не заинтерисованного происходящим юноши. —Доброе утро. — учтиво поздоровался Александр. —Доброе. — Слегка поклонился юноша. — Мне очень не хочется вас беспокоить, но как вы здесь оказались? —Боюсь даже при большом желании я не смог бы вам полностью объяснить. Вы знаете человека по имени Брауг Вольфрай? —Да, конечно. Это он вас здесь оставил? —Точно. Девушка всё это время наблюдавшая с тумманостью замешательства в глазах резко встрепенулась. —Ох, мы же не представились! Как к вам обращаться? —Александр Александрович Норд-Ост. —Меня можно просто Агата. Александр сделала вид, что снимает несуществующую шляпу. —А вы? —Принц. —Простите, не расслышал, Принс? —Нет, Принц. Северный Принц. —Вы не подумайте ничего, его правда так зовут! Мы и сами удивлены были, когда впервые его встретили. —Что же, тогда очень рад знакомству, Принц, Агата. Вы не подскажете, как пройти на второй этаж? —Мы спешим, но если что лестница справа от двери покоридору, не пропустите. —Большое спасибо. Пара спешно удалилась. Александр посмотрел на пегий стол, потом на маслянистые стены, оглянулся на стул и, взяв с собой недопитый кофе, вышел в коридор. На лестнице на глаза попался всё тот же злосчастный плакат. Его смысла ни с какой стороны ясно не было. Он монументально висел в дубовой рамке слева от лакированнной красной двери и, видимо, носил нравоучительный характер. Александр смотрел на него, а он, в свою очередь, ничего не делал. Улыбающийся человек глумился, насмехался. Что знает о жизни изображение? А знало бы, имело бы смелость улыбаться дальше? Юноше стало даже завидно, он с невыражаемой тоской проскользил взглядом по крашенной в сизый белый стене и представил, как вот-вот откроет дверь. И буд-то бы он уже и открыл дверь, да, точно открыл и зашёл, а там сидят простые себе канцелярские прожигатели жизни и прочие бюрократы и даже не смотрят в его сторону, но возникает из-за вооброжаемого угла злобная псина и кидается на него, а он... А что он? Разве может здесь находиться собака? Разве можно бояться двери? Александр собрался с разбегающимся духом и потянул на себя. Внутри, противореча ожиданиям, никого не оказалось. Юноша выдохнул и в расслаблении прикрыл глаза. —Ну и бредятина... Изнутри стены оказались покрыты красочными обоями в мелкий красно-зеленый цветок. Полы, противореча удобствам, устилали ковры. Слева стоял угловой сервант, а напротив него боком к стене и сиденьем к вошедшему распологался диван с кофейным столиком. На столике валялась огромная куча всякой бумаги. Уже за диваном и столиком стояла ширма, на которую было повешено немало длинных, неразрезанных газет. Справа было единственное место без ковра, там виднелась шахматная плитка. На неё бережно составили вазоны с цветами, а над ними развесили три кривые картины. Дальше в глаза бросилось совсем странное сооружение: большой пьедестал, на котором восседала какая-то китайская скульптура, изображающая то-ли льва, то-ли приславутого дракона. За этой конструкцией распологалась простая дверь, а ещё дальше опять стояли несколько диванов и стол. Александр открыл глаза пошире и приподнял голову. Потолок заставил его замереть с истерической улыбкой. —Да, конечно... Он был оббит бархатной тканью бордового оттенка и изрядно потрёпан. —Конечно здесь бархатные потолки! Поскольку он больше не знал, что делать, так как его странное предсказание не сбылось, юноша неуклюже плюхнулся на соседний диван и положил гудящую голову на руки. —Знаете, я тоже не хотел сюда приходить, что б вас! Идите к чёрту или кого вы там боитесь! Дверь рядом со статуей распахнули и с силой приложили обратно. На пороге остановился озадаченный Дуглас. —Саша? —И тебе доброе утро. — махнул рукой юноша. —Да какое доброе утро! Уже как три часа не утро и то хорошим не было. — активно замахал руками Дуглас. —Правда? Я, стало быть, пропустил. Дуглас сел рядом с Александром и повторил его позу уткнувшись носом в ладони. Он весь поник и страдальчески изогнулся. —Мария, она не хочет больше жить там. Я не знаю, Саш, совсем не знаю что делать! Ещё сюда вызвали, мол, свидетель, а что я знаю? Что я могу им сказать кроме того, что моя жена теперь и шагу в эту халупу не сделает? Вот что ты здесь забыл? —Я... Нашёл здесь работу. Да! Меня возьмут сюда. — Александр, насколько мог, решительно сжал кулаки. —Друг мой, ты тоже сходишь с ума? Твой бред хлеще моего! Они требуют от меня, требуют, чтобы я сдал... Дуглас огляделся по сторонам, придвинулся ближе и, сделав заслонку руками, шепнул Александру прямо на ухо. —Тебя. —Меня!? Александр подавился собственною слюнной и взволнованно подскочил. —А что я? Что они тебе сказали, Дуглас? —Саша, ты только не волнуйся, я тебе верю, даже если ты... Даже если ты соврешь, я бы никогда, нет, ты бы никогда не стал! Просто так вышло, ты последний видел и миссис Паут и новоприставленного, понимаешь? —Как я последний видел? Разве все домашние после не выходили из дома, когда я уходил тем утром, разве не вы сегодня спасали его? Руки юноши зашарили по карманам, он думал чем бы откупиться, если что. Жалкая, низкая, глупая мысль. Он допустил её из смешного секундного бессилия, словно бы сам верил в то, что убил. Его глаза метнулись на дверь, ведущую к выходу, потом на ту, что вела в неизвестность. —Выходили, но никто её не видел, а он, ну, сам понимаешь, ты ведь мог и... Нет я в это, конечно, не верю, но, гипотетически, ты мог с ним что угодно сделать! —Ты мне такие вещи не говори, не говори! Кого ты там обругал, кто за дверью? —Да мужик какой, весь укутанный как бабка зимой, всё стоял в углу, пока меня спрашивали и хихикал. Саша, я правда ничего, ни слова! —Молчи, молчи, дурень! Я сам сейчас поверю, что виновен! Они оба уселись рядом снова и тягостно стало от неразрешенности всего вокруг. Хотелось, чтобы бархатный потолок стал твёрже, чтобы на него можно было опереться взглядом, хотелось, чтобы всё безобразие вещей в комнате пропало, хотелось и чтобы никто больше не задавал вопросов и не гундел. —Когда мы с ней приехали сюда мы думали, что это место поможет нам сделать первый маленький шаг к большой юношеской мечте. Дуглас в печальном порыве узко развёл руками. —Проклятое, проклятое место! Нам сказали, что здесь уйма возможностей. Я всë жду знака, который бы нас отсюда выпроводил. Знаешь, кем я был? — Схватил Дуглас Александра за плечо. —Кем? —Я был фокусником! Ладно, может, подмастерьем, да в этом ли суть? Мой отец тоже им был и знаешь, он так хотел походить на французских кумиров, что поменял фамилию. А знаешь, как он это сделал? Он посмотрел на бордюр и сказал себе: "бордюр? Да, это хорошо, как сказал бы мой знакомый француз Бордю́эр! Бордюэр, да, очень хорошо"! — Дуглас изобразил собой некую сценку, как его отец снимает шляпу перед бордюром. —И взял фамилию Бордюэр, потому что у него всегда было отличное чувство юмора. А моя матушка? Нет, таких острословных болтушек ты не видел! Однажды она обвела вора на улице вокруг пальца, да так, что он решил, буд-то бы грабят его и стал звать патруль. Это байку травили каждый раз, когда она куда-то ярко наряжалась, мол, в таком наряде принесёт в два раза больше надетого. Я скучаю по ним иногда, хотя понимаю, что это вполне нормально, не быть рядом с ними сейчас, когда я уже сам такой же и должен также. Я пишу им, они пишут мне, но мне стыдно сказать, что здесь не оказалось того, что я искал. Дуглас обвëл руками помещение и посмотрел на свои ладони, будто из них пропало нечно важное. Его лицо помрачнело, погрустнело, как-то всё в его чертах сжалось и он обратился к Александру снова. —Ты пишешь родным? Юноша поднял брови и отвернулся. —Нет, совсем нет. И мне ужасно стыдно, но я понимаю, что мне нечего им написать. Я, понимаешь, совсем всё завалил. Пожал Александр плечами. —Мне это знакомо, я тоже так сначала думал, а потом решил, отчего бы не писать всё подряд? Я рассказываю им про смешных собак, какое было вчера небо, про то, как я тороплюсь с утра выпить чаю, как сильно люблю Мари. Я пишу им, что я жив, что я когда-нибудь к ним точно приеду и это правда. Главное, я звоню им каждую вторую субботу месяца, когда они могут быть рядом с телефоном и мы болтаем часами. Я, матушка, отец и Мария. Знаешь, они счастливы. Это всё, что было мне нужно. А теперь? Разве могу я спокойно сидеть, когда Мари не может выйти в коридор, когда не может взглянуть на соседнюю дверь? Дуглас замолчал. В его глазах встали слëзы. Было нечестно. —Может это знак? Знаешь, это ведь не тюрьма. Обезопась Мари, увози её отсюда. —Да это, это!.. Это в тысячу раз хуже тюрьмы! Весь этот город и люди в нём. Ты, разве не будь это не тюрьма, ты бы остался здесь? —Я не могу, мне некуда. —А нам не на что! Юноши ненадолго смолкли и уставились каждый в свой угол. Отец учил Александра многому, но никогда, так уж вышло, никогда не учил его, как быть, когда быть хоть как-нибудь совсем не получается. —Дуглас, поговорите с судном "Клаудия", они меня знают. Сказал Александр углу, в который смотрел. Он даже не стал шевелиться. —С судном? Саша, ты снова бредишь? —Нет, я советую, правда. Вы уплывете отсюда, не сможете не уплыть. Вам же не далеко? —Нет, мы совсем близко. —Уплывайте, нечего здесь делать. Они меня знают. Вы только скажите, капитан возит иногда знакомых, скажите, что вы вместо меня. Наплетите что угодно. Только уплывайте. Дуглас встал, в неверии пытался углядеть в Александре чёрту издёвки. Но Александр стойко и серьёзно поднял глаза и кивнул с уверенностью такой, словно придумал это всё не только что. И Дуглас ушёл. Он вышел на работу в ПУРГА на следующий же день. Ему на тот момент досталась бумажная волокита, ничего впечатляющего. Он больше никогда не встречал Дугласа и Мари, никогда не осведослялся о их делах. Я считаю, что он мог бы, да не стал. Как проникается читатель книгой или, что ближе мне, зритель кино, так я постепенно увлёкся нашими разговорами. Мы долго говорили о всякой мелочи: погоде, моде, даже о научных достижениях последних лет. Я постепенно начал забывать, что в первую нашу встречу всё было не так прозрачно и светло. А когда вспомнил, он сам вдруг решил заговорить об этом снова.