Глава шестая

Дверь захлопнули так крепко, что пришлось пару раз врезаться в неё плечом. Внутри его встретили недобрые взгляды. Недовольство оправдывалось тем, что он заявился с утра, а не вечером, это было на целую кучу часов позже. Шатающаяся походка, грязные лужевидные следы, с трудом взятый с полки стакан. — Пьян? — Нет, я... Дуглас, пожалуйста, скажи, что где-то рядом всё ещё есть патруль. — Ты же был на улице! Они никуда не делись, всё там же рядом с соседним домом. Дуглас иногда соображал туговато. Ко всему прочему его отвлекала газета, которую он довольно шустро откинул, как только понял, к чему вопрос. — Боже! Неужели ты на него напоролся!? — Мало берёшь! Ещё был им ограблен. — Я сейчас! Прошли часы уточнений и допросов, прежде чем недоверчивый патруль отправился искать злополучного Наталио. И правда, что такого было в этом сумасшедшем бродяге, что заставляло его идти на такие отчаянные поступки. Наталио всегда оставался удачно гармоничен. Что снаружи — то и внутри. Не было и дня, когда кто-нибудь не заподозрил бы в нём мошенника. Кто бы то ни был — всегда прав. Наталио именно, что мошенник, не всегда в том значении, о котором можно подумать. Будь его воля он бы и душу продал за то, чтобы лишний раз приврать. В этом круговороте интриг и загадок настоящей личности подлестничного пугала никто никогда не обнаруживал. Даже его внешность, такая феерично запущенная, скрывала всю реальную мимику. У него висели грязные, сальные и постоянно лохматые волосы, такие тёмные и скомканные, что часто походили на валяные комки шерсти уличной собаки. Он имел при себе бороду, но не благородную, а такую, какую носят те, у кого попросту нет доступа к удобствам (ох, он у него был) . Бог весть какая зараза водилась в этих переплетениях волос. Брови он получил скудные, почти кисточки, с таким, вздернутым и лукавым выражением. Глаза, ох, маленькие и чёрные глаза в обрамление кокетливых длинных ресниц! Таких ресниц не должно быть у человека, не заботящегося о внешнем, но они были. Были не к месту. Кожа блестящая, местами красная и бугристая, как у подростков, только он ей завладел от грязи, не от особенностей возраста. Нос — обычный себе нос. Вот только про этот нос, который он совал в дела всех и каждого, сказать было нечего. Истерически забавным образом Наталио носил на своём позорном облике приличный цилиндр и неплохое пальто. Невольно Александр в своей голове теперь сравнивал его с другим пугающим образом — Браугом. И открыл для себя, что настолько разных людей, создающих похожее впечатление, он ещё не встречал. Неопрятный Наталио вызывал отвращение, потому что был таким во всём, неопрятный Брауг вызывал своего рода восхищение, потому что умудрялся сохранять налёт элегантности и имел непривычную, но честь и "тонкость". Уродливый Наталио уродлив, потому что безответсвенен, уродливый Брауг уродлив, потому что, по всей видимости, хлебнул горя. И всё же оба оставались теми же подонками, коими и являлись в самой сердцевине. На это бесконечно долгое размышление о неприятном в людях юноши уже решительно не хватало. Грязная насквозь одежда была отправлена комком в таз, и чуть менее грязная рабочая натянута на почти обсохшее тело. Помыться вышло бы не скоро, в ванной гудела утренняя суматоха: чистили зубы, накручивали кудри, плакали от нежелания вновь посещать школу и жевать овсянку вместо вкусных хлопьев. Господи, как давно он сам не ел! Правда было и нечего. Миссис паут бы угостила его куском немного сырого пирога. По понятным причинам это стало нереально. Так, в мечтах о еде миссис Паут он потихоньку прохаживался по коридору взад-вперёд, смешно шлëпая ногами по шахматной плитке. Коридору звуки бодрого хождения шли на пользу. Привычный утренний грамофон не звучал, его стоило заменять любыми другими признаками жизни. Офицер находился в отчаянном положении. Даже жена моряка ни разу его не упрекнула: было не в чем, музыка не звучала. В утренней полусонной потуге в активность мало кто обратил внимание на пожилого, но Александр не был окутан этой пеленой, он не спал вовсе. В порыве он метнулся к комнате офицера. Дверь её, по обыкновению, была приоткрыта. Он громко постучал и в ответ услышал скомканное и застрявшее в усах "Входите!". Офицер знал, кто к нему пришёл. Часто единственным его собеседником за неделю становится только юноша. Он мог не выходить из комнаты долго (не считая походы в уборную), потому что еду ему подавали, в основном пропавшая Лорис, она же забирала посуду. Это, пожалуй, единственное, что она выполняла честно. Что до его живого общения с миссис Паут, то оно могло прерываться и на больший срок, чем неделя. В такие дни он передавал ей что-нибудь через Александра. — Говорят, пропал ты. — Нет, что вы, я здесь, живой и вполне найденный. — Ха! С повязкой на шее, в грязной одежде и безумным видом! Совсем рехнулся? Его длинный ус смешно приподнялся в улыбке. Не смотря на всю неподъемную и нечитаемую железность взгляда, губы и брови его выражали оживлённый интерес к похождениям юноши. — Скажи, неужели я дожил до момента, когда наш славный Саша открыл для себя прелести молодости? — Простите? — Напился и устроил хорошенькую такую драку, хыа! Ну-ну, правда ведь? Александр замотал головой. — Не хочется вас огорчать, но это я так на работу устраивался... — Боже правый, ты что, пошёл работать уличным хулиганом? — Это было бы даже предпочтительнее.. — В моей молодости я и не таким промышлял. — махнул он рукой. — Помню перепродавал овощи, которые крал на рынке, то-то был зараза, да... Офицер часто рассказывал о своём детстве, юношестве, немного старости, оставляя на месте средних лет зияющую дыру. Никто толком то и не знал, как он стал офицером, был ли женат, есть ли у него дети, которые могли о нём позаботиться, как он оказался в том доме и на какие деньги жил. Самый старый жилец. — О, я рассказывал, как попал сюда? — Нет, сэр, ни разу. Старик рассеяно посмотрел по сторонам. Всё убранство его комнаты было достоянием долгих лет жизни. Только окинув его взглядом он сразу готов был рассказать обо всём, потому как его не всегда верная память жила в вещах. — Скучнейшее дело! — Всё же расскажите. Упрашивать долго не пришлось. — То была моя последняя неделя на Агриппине... Агриппиной именовалось небольшое судно, становившееся в своё время пристанищем для всякого рода народа. Пластины пошарпанного металла со стëршейся красной полосой, дым из двух труб, забавный и кривой флаг из какого-то лоскута. Хоть и военное, оно не подвергалось ни проверкам, ни боям. Основной и последней задачей доживающего свой век крейсера являлся патруль. Рано утром он выходил в море и возвращался в половине дня, чтобы провести пересменку, и снова исчезал за горизонтом. Александр знал про него почти всё: от того, где была сломанная деталь, до того, где прятали всякое знатоки тайников. Рассказ за рассказом постепенно бездушная машина ожила для него. (Уж очень любил старик про неё упоминать) Разжилась сердцем и радостно отправилась в далёкое плавание, из которого уже никогда не вернулась. Море забрало Агриппину в странной случайности, страшной катастрофе. Летней ночью закончился вместе с её и путь офицера. Улыбающиеся загоревшие матросы таскали ящики и пили пиво, те, что помладше, чистили все доступные поверхности и только офицер, стабильно не покидающий рубку, сидел со скучающим видом и ждал пересменки. Солнце грело тёмную форму и единственное, чего хотелось сильнее, чем вкусно поесть, это поспать. Рука как всегда привлекательно легла под голову и он вот-вот был готов прикорнуть, как вдруг на борт под рубкой ворвался кто-то в сером и не по погоде пальто и бешено заметался из стороны в сторону. От названного гостя доносились сдавленные рыки и неразборчивая ругань, казалось, за ним гнался целый легион или что похуже. — Эй, Мэтью, ты знаешь кто этот остолоп? Обратился вырванный из лап прелестного забвения офицер к подошедшему боцману. — Бросьте, знай я, не узнал бы в таком то наряде! У него ж вся башка замотана! — И правда, во даёт! Безумец всё не унимался. На него уже глазели все кто только мог, но это не возымело над ним никакого эффекта. В резком жесте удивления столь незваной фигуре офицер случайно смахнул с подвешенного крюка лампу. Она с оглушительным звоном разбилась и привлекла всеобщее внимание. Даже бегун остановился и вскинув вверх замотанную голову выцепил взглядом виновника шума. Руки чудака медленно опустились по швам, ноги приняли приемлимое положение и внезапно с его стороны донёсся вполне приличный вопрос. — Простите, вы здесь главный? — Ну, предположим, что сейчас я. — посмеявшись выдавил офицер. — Агент правительственного учреждения разведывательной гарантийной ассоциации, очень приятно. Веду преследование сумасброда, решившего, что он бегает лучше меня. Могу просить помощи? Голос агента звучал забавно, почти искусственно, будто кто-то изо всех сил натягивал фальцет. Матросы были уже готовы вот-вот взорваться волнами смеха, но офицер не отпускал ситуацию. — В таком случае бегает он всё же лучше вас, раз вы его потеряли! — Очень смешно. Ещё раз, я могу попросить вашей помощи? Боцман не выдержал. — Слушайте, уважаемый агент, ты нам хоть корочки то каж! — У меня нет на это времени! — Тогда лицо! — У меня нет лица! Все собравшиеся зеваки неодобрительно заулюлюкали. Кто-то даже разочаровано махнул рукой и ушёл, мол, "что за сумасшедшие пошли, даже славы не хотят"! — Прошу, хотя бы скажите ваше имя, чтобы мы могли обратиться к вашему начальству с вопросом! — У меня нет имени, нет начальства и уже как чёртовы пять минут нет времени отвечать на ваши вопросы! — Что ж, в таком случае, друг мой, нам остаётся с вами только проститься. Парни, покажите ему вытрезвитель. Толпа весело сорвалась с места, как цепная собака выпущенная на свободу, и в попытках снять повязки с лица агента всё же вытолкнула его за борт, в предполагаемый вытрезвитель. Последнее, что услышали зеваки, было громогласное, скрипучее и уже совсем не на фальцете: — Вы пожалеете! — Пожалеем, мгм, как-нибудь исповедуюсь в этом священнику! Спать офицеру уже не хотелось. Он попросил убрать осколки лампы, а сам спустился на палубу, чтобы посмотреть за борт, куда быстро разошедшаяся толпа поместила свою жертву. Там, к превеликому удивлению, ничего не было. Человек будто испарился. Даже не плыл никуда, а просто-напросто пропал. Утонуть бедолага так быстро не успел бы и закономерно было выведено, что он, скорее всего, где-нибудь под пирсом, держится за балку или что-то вроде. Маловероятно, зато объяснимо. На том было закончено дневное приключение. Но только дневное. Ночью снова предстоял караул. Они уже покачивались на чёрных волнах, еле различая тусклые фонари берега, когда прозвучал первый выстрел. Пять секунд, за ним второй. Суматохи не поднялось, всё наоборот подозрительно затихло. Капитан молча дал знак офицеру и последний незаметно проскользнул из рубки наружу. Колкий туман окутал каждый угол на палубе. Лампа — и та плохо справлялась с улучшением видимости. А видеть, право слово, совсем ничего и не хотелось. Первой ужасной находкой стал лежащий на животе и не двигающийся охранник. Об него офицер неприличным образом споткнулся. Вокруг бедолаги виднелись следы крови. Офицер внимательно осмотрелся по сторонам — не его. Оружие пропало. В таком же положении были обнаружены ещё шесть матросов. Оружие отсутствовало только у первого. Так на палубе он ничего кроме своих не обнаружил, но спустя пять минут после последней находки послышался сильный шум в трюме, почти громовой. Туда он и ринулся. В полумраке кроме окружающей темноты ничего не находилось. — Эй! Ни звука в ответ. Он прошёл от одной стены к другой, а это прилично, не наткнувшись ни на один предмет. По крайней мере не на один подозрительный точно. Офицер позвал несколько раз в темноту, но ответом ему всё так же служило молчание. Возможно что-то просто стукнуло о борт, так он и подумал, обойдя все доступные закоулки. Уже поднимаясь по лестнице на палубу офицер мог ожидать чего угодно, кроме того, что действительно произошло. Он был в пяти ступенях от выхода, когда чья-то наглая рука отодвинула его назад в пустоту и человек, обладатель конечности, пролетел вперёд и захлопнул стальную дверь. Лампа исчезла вниз по лестнице и света не стало. Офицер отпустил её в попытке поймать перила. Оттолкнувшись от них он сразу ринулся к двери, но она не поддавалась. Плечом, коленом, спиной — бесполезно. Одна из пластин от старости плыла, а с ударом изогнулась вовсе и перекрыла часть рамы. Темнота, запертая дверь и пустой трюм. — Откройте! Карл, Мэтьюз! Но ни Мэтьюза, ни Карла так и не появилось. Офицеру пришлось на ощупь спуститься с лестницы и прильнуть к одному из бортов. Холодный, неровный и с крупными заклёпками — он был его надеждой на выход, путём к запасной двери. С каждым шагом в неизвестность сомнения овладевали им всё сильнее. Ни одна живая душа бы не пошла в трюм просто так, но ведь здесь кто-то был. И кто-то выбежал. Поочерёдно, офицер сомневался то в своих решениях, принятых до этого, то в своём рассудке на данный момент, так как последний, даже немного упрямо, рисовал ему картины недалёкого неприятного будущего. Когда под рукой закончились металлический уступы и пошла гладь желанной двери он уже был готов кинуться на металл и рвать его голыми руками. Его счастье — такого не требовалось. Два поворота вентиля и стена отошла в сторону. От пережитой темноты и качки голова кружилась. —Со всем уважением, но как же это относится к тому, как вы сюда попали? — прервал Александр рассказчика. Офицер имел нудный обычай растягивать свой рассказ совершенно ненужными деталями, так показалось и на этот раз. —К тому и веду! Причиной крушения была ведь совсем не случайность и никакая не неисправность механизмов, как написали в проклятых газетах! — от досады он ударил кулаком стол. —Как только я вышел на воздух я был чертовски рад. Пару минут. Спустя это время, пока я, покачиваясь в полумраке вместе с судном, плелся невесть куда, снова прозвучал выстрел, затем кто-то разбил стекло. В голове была только брань на всех матросов, которые делись невесть куда. Бежал туда я злым и только сейчас, наверное, понимаю, что злиться там было не на что, они совсем не были виноваты. Ступени дались мне с трудом, как и то, что я там увидел. Мёртвый капитан распластался на полу и его мотало из стороны в сторону, у штурвала стоял тот чудак в сером пальто, что был, как мне казалось, уже давно в каком-нибудь баре, а его левую руку придавливал какой-то напрочь согнутый рычаг. В пробитом проёме стоял совсем уж неизвестный чëрт и тут я уже не знал на кого броситься. Крейсер почти вставал на дыбы, меня прижимало к задней стене, а потом прижали и иначе. Чëрт из проёма направил на меня пистолет и промямлил что-то вроде: "этого тут не хватало! Вам всем на тот свет хочется!?". Обращался он то-ли ко мне, то-ли к нам вдвоём с тем в сером, в любом случае никто из нас не ответил. С минуты на минуту мы бы все дрейфовали одинокими островами на волнах, оставалось решить, кто в каком состоянии. Я было открыл рот, чтобы выругаться, только чудак так удачно вывернулся, что я увидел у него за поясом огнестрел и сразу решил что делать. Подлетел, выхватил, выстрелил. Чëрт свалился за окно, я посчитал это успехом, но вот заложник рычага — нет. Он дёрнулся всем телом и тогда я понял, что убитый мной незнакомец держал ногой один из рычагов и хоть как-то да удерживал судно, выстрелив в него я лишил нас надежды на спасение, старой машине нужно было малейшее усилие, чтобы сорваться и я его обеспечил. Видимо в противовес отпущенному механизму зажало другой и я услышал чертовски неправомерный хруст руки чудака. Он схватился за железку, но там уже и Бог бы не помог. В тот самый момент я понял, что он, наверное, и правда какой-нибудь агент, он ведь даже не кричал, просто извивался как уж и пытался одновременно что-то сделать со штурвалом. Хотя в какой-то момент он понял, что это бесполезно и взялся кричать на меня: "Шевелись, мы тонем, тонем, остолоп!!! Как я вас всех терпеть не могу!" и дальше в том же духе. Ох и страшный у него настрой был... Помню как сейчас эту сцену: отчаявшийся безумец, рвущий свою руку, я, держащий пистолет, и волны, заливающиеся во все щели... Сейчас я могу говорить об этом только как о размытом прошлом, сразу после случая я мог передать каждую деталь. Александр привстал на локтях. —Это звучит как сущая выдумка! Как же вы выбрались? —В том и шутка: не помню! От перенапряжения или чего ещё я упал в обморок и пришёл в сознание уже в этом доме в этой самой комнате! Позже мне рассказали, что меня сюда поместили санитары по чьей-то просьбе. Через день, от владельца дома, тогда это был отец нынешнего, я узнал, что тот, с кем я оказался заперт на борту попросил больше никогда в жизни не пускать меня в море. Мне показалось это шуткой! Я пытался спустя неделю устраиваться на суда, но меня везде гнали взашей. Потом я обратился в ПУРГА. Раз уж он их, значит что-то они должны сделать! И они сделали: стали выплачивать мне что-то вроде компенсации и по сей день это делают. —А команда? — спросил Александр. —М? —Люди с крейсера! — иногда юноша забывал, что офицер глуховат. Ведь он всегда вёл себя как молодой и современный, пытался. И вот этот молодящийся весельчак расслышал вопрос, завис. Что-то мутное тронуло его глаза, а может быть даже память. Офицер вмиг стал стариком. Самым настоящим: трудно дышащим, медлительным и отчего-то очень туманным. —Люди? — всё вокруг застыло в ожидании. "Да, да, люди!"— кричали полки и вещи на полках, ведь не может не кричать памятная вещь о памяти. —Люди... Знаешь, Саша, а ведь померли все. Я ни одного не помню, нет-нет, совсем... Ох, что-то я совсем, и Паут.. Александру было тяжело видеть настолько потерянного товарища. Товарища, с которым он успел выстроить завидные доверительные отношения. Можно сказать, офицер заменил ему тот круг общения, в котором нуждается иногда потерянный ребёнок — он заменил ему родственника. Офицер ухватился за сердце и забеспокоился. Упомянув вскользь миссис Паут он будто сам себе нанёс сильный удар, от которого не мог отойти. —Саш, Сашка, как же... —Дядь Максим, вы сидите, я вам сейчас принесу воды, только сидите! Александр выбежал из комнаты и помчался вниз по лестнице. —Дуглас, Мария, кто-нибудь! Нужна помощь! Все в доме засуетились, хоть и были отвлечены утренней рутиной. Дуглас уже нёс стакан, дети с любопытством распрашивали мать и Мария, жена Дугласа, шустро прошмыгнула наверх вместе с женой моряка. Александр искал в домовой аптечке что-нибудь от сердца, когда сверху раздался вскрик. Бросив сумку с лекарствами в сторону он кинулся было к лестнице, но по ней мимо него помчалась мать с детьми, потом жена моряка, держащая под руку Марию. Дуглас вышел из комнаты бледный и с трясущимся в руке стаканом. —Саш, твоя очередь звать патруль. Он метался по дому в ужасной тревоге и смятении. Ноги подкашивались и Александр часто почти присаживался на какой-нибудь предмет мебели, однако порыв колющей боли в груди тут же поднимал его вновь. Рука отталкивалась от стен, не находя и в них опору, дыхание перехватывало до того, что хотелось ударить в живот для отрезвления чувств. Темнота углов и поворотов заставляла вздрогнуть, а свет от немногих горевших ламп обжигал. Сердце наливалось гадким отчаянием с каждым заложенным кругом. Все люди вокруг, казалось, уже не видят ничего удивительного. Ни в новом теле в коридоре, ни в поведении Александра, ни в чëм. Дуглас с Марией куда-то делись, дети с матерью заперлись в комнате, жена моряка занята своими делами, а матросы на смене и всем, абсолютно всем нет дела до того, чем заняты врачи и вновь прибывший патруль. Александр не выдерживал. Помещения стало мало и он вырвался на улицу. Вышел в рубахе, штанах и носках, даже без обуви. От омерзительности положения его увёл удивлённый свист, доносящийся от машины с обочины. —Только не говорите мне, что мои работники здесь ещё с ума посходили! Нет, ты видишь это? Я вот отказываюсь видеть! Брауг. Он стоял рядом с некрупным зелёным грузовиком и показывал протянутой рукой в сторону Александра. Всё его естество выказывало не столько недовольство, сколько искреннее непонимание ситуации и людей в ней. —А я вам говорил, всем говорил, что тут вурдалаки! Веришь в вурдалаков? Патрульный, стоящий рядом с ним выглядел столь несчастным, что юноше пришлось подать голос. —Брауг!.. Как там у вас отчество?... Я как раз к вам собирался... Мужчина повернулся с, как казалось по глазам, крайним смятением в душе. —Прааавда? Как мило, не думал, что ты, как бы сказать приличнее, настолько не утруждëн социальными приличиями. С добрым утром, у нас принято в дождь носить пальто, сапоги и зонт! Или я пропустил момент в твоей биографии, где ты писал о том, что сбежал из какой-нибудь жëлтой лечебницы? —Жёлтой?.. Не важно, я, то-есть, мне нужно куда-то торопиться, или у вас сегодня закрыто, раз вы здесь? Можно с вами? —Как я могу отвернуться от человека в беде! Садись в машину, по пути обсудим. Александр протащился до машины и так мокрым и залез на место рядом с Браугом. По сидению сразу же разлилась дорожка грязной воды, однако водителя это ничуть не смутило. —Знаете, кажется, я не доверяю вашему умению справляться с транспортом. — высказался юноша, припомнив вчерашний вечер. Шею саднило. —А я наслышан о твоих ночных похождениях и, кажется, больше не доверяю лавочкам в темноте. Что есть то есть! Первый километр они ехали молча, на сильно трясущихся сидениях и с переменным успехом слышимым радио. —Александр, тебе не чудится ли, что вокруг тебя слишком часто умираю люди? Два за два дня это рекорд мирного жителя в этом городе. Брауг подал голос только когда радио совсем иссякло. Белый шум нисколько его не смущал, он даже не стал делать его тише, вместо этого он сам заговорил громче. Кажется ему приходилось орать из-за шарфа. —Что вам от меня нужно? —Нет-нет, это вам от меня кое-что требуется. —Я не понимаю. —И не нужно, друг мой, совсем не нужно, в этом и суть! Давайте мы сейчас прокатимся до офиса, там мы вас накормим и почистим и вы вступите в наши ряды. Поговорите с работниками, подпишите пару бумажек... Услышав о еде Александр уже не мог возражать или задавать вопросы. Пролетающий за окном пейзаж полностью завладел его вниманием. Его взгляд зацепился за что-то отдалённо напоминающее крест. —Постойте! Александи схватился за ручку двери. —Что такое? —Мы не могли бы заехать в церковь? —Если это так важно, пожалуй, что и можем. Ты этот, больно верующий? На это юноша не ответил. Через десять минут они остановились у ограды. Александр выскочил из грузовика всё в тех же носках и нерешительно замер. Сзади раздался громкий хлопок двери. Брауг тоже вышел. Что-то в Александре замерло в ожидании звука зажигалки или спички, чиркнутой об коробок. Вокруг так часто курили, что он уже и не мог вообразить другой причины для выхода на свежий воздух. Но никакого звука не последовало. Александр чувствовал, как ему смотрят в спину без малейших движений. —Вы пойдёте со мной? — как можно вежливее спросил Александр. —Меня избегают бесовские отродья, боюсь, что хрупкие ангельские души не выдержал вовсе. Нечего мне там делать. —Зачем вы тогда вышли из машины? —Потому что хочу, ясное дело. Александр не двигался с места. —Вы курите? —Нет конечно! На кой тебе знать? —Мне показалось, вам бы пошло курить. —Курить? Может и пошло бы. Вы знаете насколько это вообще вредно? —Все вокруг твердят о пользе сигарет, так что, боюсь, не знаю. — Пожал юноша плечами. —Вы не видели их лёгкие! —Чьи? —Этих бедолаг с горящими бумажками во рту! —И благодарю за это небеса! Не хочу видеть чужое нутро! А вам разве есть дело до вредности? Александр брезгливо скорчился. —Рисуешь из меня совсем уж отсталого идиота. В своей жизни я опираюсь только на две вещи: мне чего-то хочется и что-то достаточно подкреплено фактами. Я не хочу курить и по опыту знаю, что моей тушке от этого лучше не станет. Всё сходится! —Стало быть вы и не пьёте? —Нет. Мне и без того весело. Оба ненадолго замолчали, слушая удары капель. —Вы всё же не правы. Сказал Александр. —В чëм это я не прав? —Ангелы при виде вас бы впали в эйфорию! Им в вас просто не к чему придраться! Ни страстей, ни вредных привычек. Скажите, а вы случаев не азартный игрок, женщин не любите? Брауг залился громким хохотом. От этого грузовик за спиной Александра ржаво заскрипел. —Из-за тебя я сейчас уверюсь в собственной праведности! Хы-ха, такого я ещё не слышал! Что, такой я правильный мужик, нимб сияет? —Вовсе нет, вы всё же ужасно... Брауг перебил. —Знаю. Не верю я в вашего Бога и свечки за мир и покой не ставлю. Дело ваше. —А вы не боитесь Его? —Я не боюсь того, чего нет. Я вообще ничего не боюсь. А тебе бы стоило побоятся собственную совесть и идти куда хотел. У меня много времени, но не на это. Александр кивнул куда-то вперёд и пошёл. Ему было неловко спросить что-то ещё.