XVII. We didn't have to sink for you to be mine

♛ ♛ ♛

Приятная, вязкая усталость медленно расползалась по телу, будто тёплая ртуть, оставляя после себя умиротворение, почти забвение. Веки тяжелели, руки, глубоко утопленные в карманах, бесцельно теребили подкладку, ощущая шершавые нитки, как будто пытаясь за что-то зацепиться, не провалиться обратно в мысли. Пара прядей выбилась из причёски и, подрагивая, как живые, коснулась лба — невесомо, щекотно. Воздух был чист, как после долгой молитвы, но и резок, зимний: он царапал ноздри, вонзался крошечными иглами в щеки, уши, шею. Там, где кожа оставалась открытой, холод пробегал лёгким испуганным касанием, вызывая волну мурашек по позвоночнику. Издалека доносился тихий, почти забытый скрип: старый коридор отзывался на шаги, как Каладан на дыхание своего повелителя. Пол остановился на миг, прислушался — не к звукам, а к себе. В этой полутени, среди камня и памяти, он чувствовал себя… живым. Не просто живым, а настоящим. Здесь всё дышало им и для него, здесь его никто не знал до конца и потому не требовал невозможного. Когда-то он не мог пройти и шагу, не наткнувшись на отвратительные, выжидающие лица, но теперь они были призраками, бледными воспоминаниями, растворёнными в тьме прошлого. Переговоры, обнажённые словесные дуэли, от которых щемило в висках, казались чужими, ненужными. Даже солнце Императорского мира, резкое, липкое, требовательное, уступило место этой мягкой, бархатной тьме. Каладан не просто ждал его — он узнал его, принял. И в этой безмолвной близости, в стуках каменного пола и покое широких коридоров, Атрейдес чувствовал, как поместье за его отсутствие успело насытиться и пропитаться чужим присутствием. Стены, стёкла, ковры — всё дышало им, а мужчина вместе с ними. С жадностью, но безбурно наслаждался этим. Не скрывая удовольствия, он прикрыл глаза, позволяя своей шипящей сути рисовать картины за него. Яркими красками, как в самых редких блаженных снах, возникал женский образ. Характерные движения рук, подрагивание карамельных локонов, блеск янтарно-зелёных глаз, в которых виднелось собственное тёмное отражение. Пол нашёл ту расплывчатую границу между обязанностью и желанием. Он, не уставая, оправдывал себя тем, что его настоящим долгом, который превратился в одну лишь нежную страсть, было быть с ней. Он знал, что в другой вселенной его эго без малейшей мерзкой гордости уступило девичьему. Ведь в этом мире он достиг этого только сейчас. Открыв глаза, ментат обнаружил, что находится в той части поместья, где располагались покои Аделаиды. Остановившись, он оглянулся, прежде чем услышал, как дверь комнаты принцессы в нескольких метрах стала медленно открываться. Даже на таком расстоянии был слышен лёгкий скрип ручки. Неужели бы она настолько аккуратно стала открывать дверь, зная, что большинство солдат на другом конце коридора? Дверь приоткрылась, и из-за неё выскользнула высокая фигура. А это и не она. Атрейдес замер, вглядываясь в того, кто его пока не заметил. Тёмная накидка с капюшоном и повязкой на пол лица не позволяла идентифицировать незнакомца. Несвойственная никому из знакомых мужчины гибкая манера двигаться заставила насторожиться. Пол медленно потянулся к клинку, спрятанному под тёмной водолазкой, и сжал рукоятку с невероятной силой. Он нахмурился, стараясь дышать как можно тише, словно перед ним был дикий зверь, которого нельзя провоцировать. Мышцы ног едва заметно напряглись, когда он сумел незаметно сделать пару шагов вперёд. Незнакомец, медленно закрывающий дверь в покои, вздохнул, и его плечи расслабились. Его руки замерли на дверной ручке, и он осторожно поднял глаза. Наследник сразу понял, что его заметили. Оба застыли, не смея пошевелиться. Парень начал медленно отходить от входа в покои, поднимая руки вверх, что заставило Пола недоверчиво нахмуриться. Резким движением он вынудил клинок, лезвие угрожающе блеснуло под светом ночи, пробивающимся через окна. В этот же момент некто сорвался с места, а Атрейдес без задней мысли погнался за ним. Он мчался по коридору, почти не касаясь пола, ноги подчинялись скорее инстинкту, чем воле. Незнакомец, не оглядываясь, преодолел лестничный пролёт, не сбегая, а по-птичьи перелетая, судорожно, будто бы сам страх подталкивал его в спину. Стук обуви, глухой, торопливый, отдавался эхом от каменных стен. Ментат, ловко уклоняясь от углов, следовал за ним, едва сдерживая ярость, которая стягивала лоб, как тугая повязка. Узкий переход, пригнувшись, парень проскальзывает в тень, где свет из окна выхватывает лишь край его мантии. Атрейдес вбегает следом, глаза впиваются в каждый просвет, в каждый силуэт, будто сам воздух готов предать беглеца. Кто-то шумно хлопает дверью этажом выше — неважно. Мужчина знает, где он. Поворот, второй лестничный пролёт и снова прыжок через четыре ступени. Пол ловит рукой перила, чтобы не сбиться с ритма, и тут же срывается с них, снова бросаясь вперёд. Они минуют библиотеку, тёмную галерею, проносятся мимо статуи, будто она сама повернула голову вслед, — и вот, тяжёлая дверь, чёрная от времени, распахивается, впуская в ночь. Колючий ветер врывается в коридор, разрывая тишину. Они выбегают наружу через задний вход. Снег хрустит под ногами, сердце жаднее качает кровь, лёгкие заставляют грудную клетку содрогаться, но ментату плевать. Неважно, как кружится голова после перелётов, как болит рука от крепкой хватки на рукоятке клинка, ноги сами его несут за вероятной опасностью. Минуя каменные колонны, кусты, груды снега, оба оказываются в лесу. Холодный ветер проникал в ноздри, царапая носоглотку. Губы и скулы слегка покраснели от мерзлоты, организм не в состоянии прибавить скорости, но и остановиться тоже. Некто скользнул по укатанному снегу, пригнувшись до самой спины. Белая крошка взметнулась следом, будто в немом вскрике. Он проскользнул под низкой, сросшейся с землёй веткой, словно под дугой, ни на миг не теряя скорости. Мужчина подбежал вплотную, обеими руками оттолкнулся от мокрой, грубой коры и, словно пружина, перепрыгнул через преграду. Тело застыло в воздухе на мгновение, и он снова оказался на ногах, не теряя ни шага. Не прекращая погоню, Пол нацелился кончиком клинка прямо на шею неизвестного. Отмерив траекторию, он, не став даже закрывать один глаз, с нужной силой метнул клинок в нужном направлении. Лезвие послушно метнулось вперёд. Секунда. Две. И он прорезал кожу под нужным углом. Хлынула кровь, а после раздался чужой глухой вскрик. Парень резко обернулся назад, останавливаясь, клинок оказался у его самых ног. Его рука припала к новой ране, а глаза, полные ярости, уставились на ментата. Тот же резко притормозил в паре метров, ступни прошлись юзом по снегу, подняв лёгкий белый дымок. Хруст раздался под сапогами, и мельчайшие кристаллы осыпались вокруг, словно шлейф за остановкой. Воздух с частотой сходил паром с губ обоих, кровь спешными каплями падала вниз, окрашивая снег. Пара мгновений они так и стояли, смотря в глаза друг другу, пока незнакомец не вытащил из-под складки мантии узкий цилиндр, матово-чёрный, с крошечной насечкой на корпусе. Резкое нажатие, и из переднего сопла с резким шипением вырвался сгусток тумана, клубящийся, будто горячий пар. Быстрым движением руки парень бросил дип-капсулу на землю, и за секунду пространство наполнилось плотным дымом. Он ложился на снег, поднимался к лицу, превращая мир в смазанную, жгуче-белую вуаль. Атрейдес знал, что это способ скрыться и кому именно естественен этот метод скрытия. Харконненам. А точнее их подданным. Мужчина позволил ему скрыться, слыша, как на долю секунды хрустнул снег, а затем всё обрело привычную тишину. Лишь его дыхание, которое он уже успел привести в норму. Глаза слегка слезились от дыма, однако Атрейдес шагнул в самую гущу. Тот обволакивал лицо и плечи, лип к коже, словно тёплый туман. Видимость таяла, но он двигался уверенно, точно знал, где цель. Сквозь мутную пелену блеснул металл клинка, наполовину утонувший в расплывчатой луже крови. Он наклонился, пальцы коснулись рукояти, но вместе с ней зачерпнули и вязкую жидкость. Чужая кровь окутала ладони, забилась под ногти. Снег под ней порозовел, как если бы был ранен сам лес. И только тогда Пол словно пришёл в себя — Аделаида одна, и ему неизвестно, что мог сделать с ней тот парень. Поэтому на этот раз, вновь игнорируя болезненную пульсацию в ногах, он помчался обратно в поместье не с меньшей скоростью.

♛ ♛ ♛

Открытые участки кожи, которые прорезал холод, жгли с неистовой силой. Мужчина сжал челюсть, стараясь унять лёгкий мандраж. Он стоял перед дверью в покои Талигари и тихо стучал, прислонившись лбом к твёрдой поверхности. Ресницы покрылись инеем, слегка слипаясь между собой. Одежда промокла и озябла, ткань подрагивала на плечах, а его губы едва заметно дрожали. Холод въелся в кожу, в суставы. Кровь на руках засохла неравномерно, по запястью она растеклась узорчато, как трещины на старом стекле. Она липла к его коже, к самому дыханию. Цвет её был тёмным, почти чёрным в полумраке — только там, где на неё падал свет, проступал глухой бордовый отблеск. Кисти побелели от напряжения. Суставы горели — не от холода, а от того, что ранее слишком сильно сжимали клинок. Чужая кровь на ладонях побуждала Пола непроизвольно нахмуриться. Как будто она просочилась внутрь, стала продолжением мерзких мыслей. Но чужое умеренное дыхание, тень на пороге — вытянуло из оцепенения. Тихий скрип открывающейся двери заставил выпрямиться, что есть силы. Каштановые локоны мужчины слегка блеснули в тёплом свете, который лился из помещения, а снежинки, запутавшиеся в них, стали постепенно таять. Аделаида, чьё тело прикрывала тонкая спальная сорочка, сонно потирая веки, выглянула из проёма. Осмотрев её, он не стремился запомнить каждую деталь, а проверял на наличие повреждений. Убедившись, что всё в порядке, Атрейдес облегчённо вздохнул. Дверь открылась шире, позволяя девице увидеть ментата получше. Глаза её блеснули под тёплым светом, она недоверчиво осмотрела его измученный вид. Пол проглотил вязкую слюну, с пеленой усталости глядя на принцессу. Он неосознанно стал подстраивать собственное дыхание под её, стараясь казаться менее слабым. Наследник ждал, когда она проронит хоть слово, ведь на удивление самому говорить было сложно. Внешне выраженное бессилие говорило за него. Молчание, и это всё ещё сбивчивое дыхание, шуршание одежды стало намного красноречивее любых слов. Не успело сознание утратить ментатских беспощадных мыслей, как девушка с неузнаваемой резкостью притянула мужчину за ткань водолазки на себя. Руки, всё ещё с налётом бурой жестокости, сами потянулись к теплу, не думая, не помня, только ощущая. Касание было решительным, полным вожделения, будто тело старалось вспомнить то, чего никогда не знало. Пол лишь на долю секунды заглянул в девичьи глаза, прежде чем поддаться её воле и удивительно крепкой хватке на одежде и накрыть своими губами девичьи с отчаянным стоном. Он почувствовал, как все его моральные принципы с приятной вибрацией покинули тело. Поцелуй, который ему никогда не приходилось ощущать во снах, теперь происходит наяву в самых ярких красках. Без затруднений он слегка толкнул ногой дверь, закрывая её. Руки мужчины скользнули вверх вдоль позвонков, нежно надавливая на кожу, побуждая принцессу прижаться ближе. Недавний холод исчез, сдался под напором жара чужого тела. Чужого дикого желания. Аделаида словно вползала в его вены, заставляя организм нагреваться до предела. Каждый новый поцелуй, каждый исчезающий сантиметр между их телами не оставлял шанса отступить, сделать шаг назад, сказать «нет». Пальцы зарылись в девичьи кудри, а другая рука поднялась к её шее, нащупывая пульс. Столь живая в его объятиях. Его настоящая жена. Он застонал в её самые губы. Тихо, почти испуганно, будто не ожидал, что поцелуй может быть таким невыносимо живым, вкусным, плотным. Девичьи губы двигались с неумолимой жадностью, губительно точно. — Вы хотели, чтобы я позволила вам быть ближе. — Прошептала Талигари, на секунду отстранившись. — Это достаточно близко для вас, Пол? Нет. Он хотел бы сказать, что нет, недостаточно, но губы девушки не позволили возразить. Единственным звуком в комнате стало приглушённое, влажное причмокивание — их уста вновь и вновь находили друг друга, всё смелее, всё требовательнее. Поцелуй углублялся, как огонь, поднесённый к глыбе льда, растапливая остатки сдержанности. Аделаида хищно цапнула его за нижнюю губу, будто хотела оставить след. Мужчина резко втянул воздух через нос, но не отпрянул, наоборот, с издевательской медлительностью, дразня, втянул её губу в ответ, потянул, задержал между своими, играя, мучая, провоцируя. Он не был сдержан. Он не хотел быть сдержан. Девушка низко промычала и потянула его за ворот, будто хотела втащить в себя, вгрызться в него. Он подчинился, позволил ей вести. Позволил, чтобы его вели. Почти совсем недавно отстранённая принцесса, прилетевшая с Россака, раскрепощённо превращала каждую каплю стыда в пар своим огнём. Заставляла привитую всем Атрейдесам невозмутимость завораживающе полыхать в главном наследнике. Талигари всегда получают то, что им необходимо. Её пальцы скользнули по его бокам, зарываясь под ткань, и снова крепко сжали будто пыталась удержать огонь голыми руками. Девушка отступала, пятясь назад, не отрывая губ, а он следовал за ней, тяжело дыша, всё ещё целуя, покусывая, выдыхая ей в рот. Его колено коснулось края постели, она почти сбила его с ног — и всё равно не остановилась. Пол чуть наклонился, прижал её к себе, и в этом жадном, затянувшемся касании было не просто желание — было что-то первобытное, болезненное, как тоска по дому, которого никогда не существовало. Мужчина не знал, куда деться от этого чувства, и потому уходил в неё. Атрейдес оторвал самого себя от девичьих покрасневших губ, проводя своими уже буквально стёртыми вдоль линии её челюсти. Тихие вздохи ласкали его слух, а хватка девичьих рук на затылке не позволяла ему отстраниться. А он и не хотел. Сквозь полуоткрытые веки он увидел пару бледно-красных отпечатков своих пальцев на шее Аделаиды. Кровь. Чужая и грязная. Которой не было места в их чувственной исповеди. Он нежно коснулся губами шеи, где виднелись кровавые следы. Сначала он дразнил, нежно обдавая её своим дыханием, а затем провёл горячим языком по коже. Характерного металлического вкуса не было, но он отчётливо ощущал аромат масел, которые, казалось, танцевали на его языке. Не задумываясь, Атрейдес нежно касался её бледной кожи языком, слизывая следы чужой крови, словно извиняясь за то, что оставил их. Что осквернил принцессу чем-то подобным. — То, что ощущаете сейчас вы, — я чувствую каждый раз, находясь рядом с вами. — Прошептал Пол, склонившись к самому уху девицы, слегка прикусив зубами лямку ночного платья, соскользнувшую с плеча, он бережно вернул её на место. — Наслаждаетесь этой агонией? Ему почти показалось, как она кивнула. Он отстранился, медленно, почти мучительно, будто отрывал от неё не губы, а что-то большее — себя, то, кем он становился рядом с ней. Задержал взгляд на Аделаиде, такой желанной, растрёпанной, под ним. Сорочка задралась, обнажив бедра в их нагом, вызывающем великолепии. Кто он, в самом деле, чтобы не помочь принцессе… поправить юбку? Он ведь джентльмен. Иногда. Стоило его руке потянуться к краю ткани, как принцесса еле заметно затаила дыхание, но он уловил. И, конечно, не удержался: хмыкнул с ленивым удовольствием, как хищник, обнюхивающий пойманную добычу, и медленно натянул сорочку обратно, касаясь больше, чем было необходимо. — Это… месть? — Выдохнула она с возмущением, скрывающим всё ту же упрямую стыдливость. — Месть за то, над чем я не имею никакого контроля? Талигари уловила это раньше, чем он произнёс хоть слово: продолжения не будет. Не в эту ночь, не так. Желанное ими обоими сорвалось, застыло в воздухе, как дыхание в холоде. — Вы контролируете куда больше, чем думаете. — Признался он тихо, словно сдался. Меня. Атрейдес опустил взгляд, затем мягко похлопал ладонью по её бедру, как прощание, как неосторожная ласка. — А теперь вам стоит вернуться ко сну. — Произнёс мужчина с некоторой виной в голосе, ведь именно он был тем, кто оторвал её ото сна. — Вы… уйдёте? — Прошептала она едва слышно. Он замер на миг, словно сражался с собой. Потом сел на пол у самой кровати, откинул голову назад, уставившись в потолок. — Не могу, не в этот раз. — Голос был хриплым, надтреснутым, как будто он шёл по краю, на который сам себя поставил. Позади послышалось медленное, почти ленивое шуршание одеяла. Даже с закрытыми глазами он чувствовал, как Аделаида смотрит на него, как мстит по-своему, испытывая его. Ментат остался рядом, но не коснулся её снова. Может быть, потому что если бы коснулся, то не остановился бы, а он не хотел её таким. Не сейчас. Не с этой яростью под кожей. Мужчина жаждал её до дрожи в челюсти, до боли в пальцах. Но внутри бушевало нечто иное: не только страсть. Злоба. Стыд. Сила, которую он слишком часто обращал не во благо. Пол боялся быть грубым. Боялся, что примет её как утешение, а не как женщину, которой стоит быть любимой.