XXII. Do you think you'll kill for me one day?

Месяц спустя обращения Фейд-Рауты Харконнена к Короне.

♚ ♚ ♚

Двери позади захлопнулись с характерным щелчком, тело припало к её холодной дубовой поверхности. Губы приоткрылись, вбирая в лёгкие больше необходимого воздуха после вынужденной пробежки по бесчисленным ступеням. Тень прохладного воздуха скользнула по открытым ключицам и плечам, заставляя непроизвольно дрогнуть. Мир наконец-то замолкнул, позволяя девушке услышать свой собственный. Гостей на балу собиралось всё больше, они проносились за дверьми непрекращаемым потоком. Аделаида крайне надеялась, что Гаспар потерял её из виду — на этот раз сама леди Джессика приставила его к своей ученице на время бала. Но даже от его навязчивого взгляда хотелось бежать, как и от бесконечного внимания, обрушивающегося на неё с каждой новой минутой праздника. Здесь, за закрытой дверью, ей удалось вырвать хоть немного тишины. Пусть дыхание всё ещё сбивалось, пусть сердце отдавалось эхом в груди — она наконец могла ощутить себя собой, а не фигурой в красивом наряде. И всё же наряд, который сегодня облекал её тело, не давал забыть о нём. Подарок младшего Атрейдеса. Ткань ложилась на кожу так, словно чьи-то руки держали её ближе, теснее, чем позволено. Казалось, что даже его отсутствие не мешает чувствовать взгляд, скользящий по ней, как когда-то скользили пальцы. Платье, впрочем, сидело на ней безупречно. Синий шёлк, глубокий и плотный, словно впаянный в линии её тела, подчёркивал каждое движение. На груди ткань сходилась в серебряное ожерелье — тонкий обод держал всю конструкцию, словно замок, от которого зависел её образ. Собранные волосы открывали больше кожи и привлекали внимание к ожерелью. В нём не было излишеств: только строгая точность, в которой чувствовался почерк Атрейдесов. Точнее, одного из них. Спина оставалась открытой до самого основания. Лишь узкая серебряная цепочка, уходящая вниз по позвоночнику, соединяла платье, будто нарочно оставляя кожу доступной. Казалось, прикосновение металла держит ткань на месте так же уверенно, как чья-то рука. Прямой силуэт вытягивал её фигуру, делая каждый изгиб более выразительным и точёным. Талия подчёркивалась швами, а разрез на бедре открывал ровно столько, чтобы намёк оказался сильнее откровенности. При шаге ткань расходилась, открывая линию ноги, и тут же снова смыкалась. Перчатки из того же шёлка завершали образ, соединяясь с драпировкой на спине, начинающейся от краёв выреза. Пол точно знал, что делает, когда выбирал его для неё. В этом подарке было всё: его вкус, его тонкий намёк на власть. Вспоминал ли ты, как ощущалась моя кожа под твоими руками, когда изготавливали это платье? Так легко выдаёшь свою натуру подобными жестами. Приоткрыв некогда закрытые очи, она оглядела тонущее во мраке помещение, в котором оказалась. Девушка оторвала своё тело от двери, делая шаг вперёд. Стоило её каблукам цокнуть о поверхность глянцевого деревянного пола, как вдоль всего помещения загорелись парящие светошары, отбрасывая на стены зыбкие тени. Почти бесконечная аллея из многочисленных портретов и пейзажей открылась перед ней столь неожиданным образом. Каждая картинная рама, украшенная орнаментом золотых узоров, была столь выверенной и совершенной — создавалось впечатление, будто она была возведена вместе со стенами, вплетенная в архитектуру. Так вот, как выглядит личная галерея Дома Атрейдесов. Лица, чужие для девицы, хранили аристократизм и надменность, не меняющиеся с течением времени. Полотна природы Каладана, в которых было запечатлено что-то больше, чем просто живость этой планеты. В этой запечатлённой семейной гармонии Талигари вспомнила собственную — полную тусклых красок и недорисованных кривых линий. Если за эти месяца родители и участвовали в её жизни, то лишь отправкой одного из семейных кораблей, дабы у представителей Великих Домов не возникло вопросов, каким образом она оказалась здесь. Всего одно письмо от отца, пара сухих строк на фьерском. «Soyez patient et fier, l'avenir est proche». Слова не согревали, но и не оставляли её совсем без опоры. В них читалась настойчивость, но где-то между строк можно было уловить иное — намёк на возможность. Кривые линии её семьи оставались такими же кривыми, но Аделаида ловила себя на мысли, что, может быть, когда-нибудь они выровняются. Или же придётся разровнять их самой. И всё равно оставалось чувство, будто её собственного полотна ещё не существовало. Быть может, это возможность — возможность создать своё собственное, с теми красками, которые ей по душе. Стоило девушке потянуться к одному из портретов, как дверь позади открылась. Беспокойство мыслей прервалась, стоило услышать посторонние неторопливые шаги. Принцесса обернулась и свела руки за спиной, стараясь сохранять хладнокровную маску на лице. Аделаида знала, что это точно не кто-то из гостей, тем более не Гаспар. Мало кому было дозволено входить сюда. Шаг один — другой. Звук туфлей раздавался по помещению, казалось, что запечетлённые на холстах люди затаили своё дыхание. Чем ближе становились шаги, тем сильнее в груди переплетались чувства, будто сама кровь девушки не знала, бежать ли быстрее или замереть в венах. Первым взору предстал бокал в руках мужчины, сверкнув в мягком свете галереи. Его карамельного цвета содержимое, с кусочками льда в форме овала, было незамедлительно поднесено к губам Атрейдеса, в то время как его тёмно-зелёные глаза жадно пронзали молодую особу. — Я не смог найти вас в зале. Решили полюбоваться картинами посреди миссии? — с некоторым нахальством в голосе проговорил Пол, делая неспешные шаги навстречу. Аделаида повела головой в сторону, на секунду разрывая зрительный контакт. Её брови нахмурились, а руки за спиной сжались сильнее. Миссия, на которую она едва согласилась, как и, впрочем, на все остальные события последних месяцев её жизни, лишь добавляли лишних переживаний. Как бы ей не хотелось насладиться бальным вечером — Атрейдесы уже всё перечеркнули своими пожеланиями. Их игра, их правила. Жаль только, что в центре их интриг оказалась младшая Талигари, точнее — к ней они все и сводились. Ментат, как и остальные, вновь решили сговориться, однако принцесса уже знала, кто их главная цель — тот самый наёмник Харконненов, прорвавшийся во владения. Прискорбно, что девушка знала, кто выступает в роли их приманки. Она сама. — Вы говорили, что мы напарники, разве вам было так сложно ненадолго подменить меня? — почти прошипела принцесса, стоило мужчине оказаться рядом. Темнота его зелёных глаз заволокла её, влилась в вены, теперь повелевая всем телом и не давая двинуться. Они изучали её, скользили по каждому дюйму ткани на её теле — наслаждались собственным творением. Лишь на секунду уголки губ наследника дрогнули, но она успела уловить оттенок этой улыбки. Доволен. На мужчине был тёмно-зелёный костюм, глубокий до чёрного, словно созданный, чтобы поглощать лишний свет. Линии резкие, строгие, и всё сидело так, будто ткань подчинили его осанке. Через грудь струилась диагональ плотного шёлка, чуть светлее основного тона. Она резала силуэт, вытягивалась в длинный отрез, свободно спадающий сбоку. Не украшение, а продолжение его воли. Брюки прямые, шаг тяжёлый. Чёрный глянец обуви отражал свет, но даже этот отблеск казался подчинённым ему. — Я бы хотел, чтобы именно с таким тоном вы разговаривали с нашей мишенью. В его словах звучало не замечание, а скорее игра, будто он проверял, сколько ещё пыла в ней осталось для кого-то, кроме него. — Можете уже перестать говорить загадками, я знаю, что дело в том наёмнике. — заявила она, разворачиваясь к нему боком, делая вид, что рассматривает картины. Всем своим телом девушка ощущала, что находится под наблюдением, на этот раз даже более интенсивным. Если Пол захотел поиграть в незнакомцев, то подыграть ему будет несложно. — Вы облегчили всем задачу… — не успел он договорить, как его перебили. — Это платье тоже было облегчением задачи для всех, для наёмника? — выпалила она, бросая на него взгляд, позволяя увидеть блеск возмущения в своих глазах. Почти несложно подыграть. Не разрывая зрительного контакта, мужчина склонил голову в бок, пара кудрявых прядей упала на его лоб. Он слегка прищурился, слабая улыбка обнажила его зубы. — Нет, — слова прозвучали сдержанно, но в них не было той знакомой тени ментата. — Это не о нём и не о чужих планах, я хотел видеть это платье на вас. Колючий ток прошёлся по девичьему телу, останавливаясь в самом горле, не позволяя ей проронить ни слова. Свободная ладонь мужчины нашла её талию, ненастойчиво приближая к себе. — На тебе, Аделаида. С губ скользнул нервный вздох, словно всё это время заточенный в тисках лёгких. Талигари кожей почувствовала, как разбилась их фальш, её осколки не резали — скорее дразнили своей остротой. Казалось бы, они оба не были готовы к такому, впрочем, девушка давно представляла это. — Устали играть? — она старалась оставаться хладнокровной. — Устал? О нет, я готов вечность испытывать твою прочность, мятежница. — он прошептал последнее слово в самое ухо, задевая кожу своим горячим дыханием. Стоило девичьим губам приоткрыться, как её прервала музыка, доносящаяся за дверью. Бал начался, но они всё ещё здесь. Всё ещё слишком близко, чем должны быть. Атрейдес отвёл взгляд, медленно ставя бокал на тумбу из тёмного дерева с вазой цветов. Сделав шаг назад, он протянул руку вперёд. — Если у меня нет шанса на это среди сотни глаз, то я возьму его сейчас. — в глазах мужчины не было вызова, лишь искрящаяся надежда. Аделаида застыла, почти не моргая, а руки сжались в кулаки. Ей казалось, что все предки ментата наблюдают за ней, ожидают её ответа, давят своим иллюзорным присутствием. Всегда получающий всё, что ему необходимо, наследник престола, будущий император — сейчас просил танца с ней. Не приказывал, хотя имеет право, а предлагал, готов быть отвергнутым. Но в этом и суть. Он был готов, но точно знал, что дочь герцога ему не откажет. И она этого знала. Формально — могла отказать и фактически — неспособная это сделать. Рука задержалась в воздухе, стоило даже сквозь ткань перчаток ощутить исходящее от чужой кожи тепло. На миг показалось, что пальцы её так и останутся зависшими над обещающей пустотой — но рука, словно дрогнувшая от удара сердца, мимолётно прикоснулась к его ладони. Этого почти неощутимого согласия оказалось достаточно. Он решительно потянул её, не спрашивая, не дав возможности одуматься, увлёк так, будто сам танец был заранее решён судьбой. Его движение оказалось стремительным, как порыв ветра: девушка почувствовала, как сама прогнулась в спине, словно уступая этому вихрю. Его рука легла на её талию — тяжесть и тепло, от которых невозможно было отстраниться. Не хотелось ни одной предательской клеточкой тела. Принцесса провела пальцами вдоль пульса мужчины, соединяя их ладони и кладя другую ему на плечо. Его лицо оказалось рядом и дыхание скользнуло по её виску — кровь побежала быстрее, будто сама музыка вливала в вены ускоренный ритм. Портреты Атрейдесов, строгие, суровые, словно следили за каждым шагом. В их молчании чувствовалось одобрение и осуждение одновременно, как будто сама кровь рода не позволяла забывать, кто здесь хозяин. Каждый шаг сближал сильнее, и вот уже линии их тел выстраивались в единый рисунок, будто давно отрепетированный. Пол медленно склонился к девичьему лицу, касаясь скулой к скуле, но этого оказалось достаточно, чтобы пространство вокруг растворилось. Музыка стала глубже, гуще, словно подстраивалась под их прикосновения. Казалось, что галерея теперь принадлежала только им, а портреты были наблюдающими гостями. — Интересно, заметит ли наёмник, что мы отвлеклись от дела? — дразняще сорвалось с губ Талигари. Долго реакции от младшего наследника ждать не пришлось — он цокнул языком и повёл головой. Его шаги стали более быстрыми, а повороты резкими. Оттенки танца сменились, стоило вызвать раздражение у ментата. Медленный вальс закончился, не успев начаться. Танец стал более дерзким. Темп нарастал, пульс учащался, шаги становились всё несдержаннее, и уже невозможно было различить, где кончается музыка и где начинается их борьба. Борьба за возможность быть столь близко друг к другу. Прикусив нижнюю губу, молодая особа провела рукой от его плеча к шее, на миг сжала воротник пиджака. Его ладонь уверенно скользнула ниже, сильнее прижимая к себе. Её дыхание сбилось, когда она почувствовала его пальцы на своей оголённой коже. Аделаида бы соврала, если бы заявила, что её губы не шептали молитвы о милости. — Ошибаешься, Аделаида, это и есть дело. — прошептал Пол. — И пусть весь мир заметит. Он резко повёл девушку в сторону, разворачивая почти рывком. Ткань её платья вспыхнула дугой, задевая его колени, в этот миг их глаза встретились, и это оказалось опаснее любых прикосновений. Во взгляде было слишком много: упрямство, скрытая нежность, едва удерживаемый голод. Каждый поворот становился испытанием. Взмах за взмахом, шаг за шагом, они двигались быстрее, и вся галерея будто растворилась, остались лишь тени портретов и ритм, бьющийся в висках. Дыхание смешивалось, их губы проходили мимо друг друга на опасно близком расстоянии. Музыка разрасталась вокруг, становилась всё громче, а шаги всё более неточными. То ли он вёл слишком резко, то ли она сама больше не желала подчиняться ритму. В какой-то момент, на самом пике танца и чувств, ментат развернул её, прижал к себе так близко, что между ними не осталось воздуха. Оба замерли, пытаясь предугадать мысли друг друга. Пол заглянул в глаза, а затем с тягучей осторожностью наклонил, удерживая за спину. Другая рука дразняще медленно метнулась к бедру, выскользнувшему из выреза платья, словно сама ткань позволила ему этот запретный жест, предоставив доступ. С девичьих губ сошёл спешный выдох, стоило контакту кожи к коже стать более сокровенным. Его лицо оказалось так близко, что каждый вдох прожигал кожу. Взгляд не отпускал, удерживал сильнее любой хватки. Она почувствовала, как его губы почти касаются её — едва, как будто он тянул этот миг, намеренно мучая. — Ты знала, чем это всё закончится, но всё же согласилась. — проговорил он, пока девичьи руки сжались на его плечах. И всё же голод прорвался сквозь осторожность. В одно мгновение их губы столкнулись, жадно, стремительно, будто сама музыка подтолкнула к этому рывку. Сначала огонь, спешка, невозможность насытиться. Он прижал её крепче, скользнув руками по её спине, и девушка ответила, проводя пальцами по его скулам, не позволяя себе ни малейшего отступления. Аделаиде ничего не оставалось, кроме того, чтобы пятиться назад под напором возлюбленного, пока спина не упёрлась в твёрдую поверхность стены над одной из многочисленных картин. Тумба с вазой и бокалом алкоголя пошатнулась словно от развивающейся страсти рядом. Пол на миг отстранился, держа лицо принцессы в своих ладонях, словно пытаясь прочитать линии на её губах. Смутившись, она увела взгляд в сторону, и тут же руки мужчины развернули её спиной к нему. Щека встретила прохладную поверхность стены, а в голове все мысли смешались в одну неразборчивую кучу. — Постой. -те! — Талигари схватилась за его кисть. — Дверь не заперта. Она обернулась через плечо, тут же жалея об этом — взгляд ментата оказался слишком близко. В нём было что-то настойчивое, почти жадное, словно он долго не позволял себе этой слабости и теперь не собирался отпускать. Он отстранился всего на миг, хватая бокал со столика. Его кадык нырнул вниз, стоило ему сделать глоток, и в тот же миг он снова прижался к ней. Поцелуй был резким, и холодное касание небольшого кусочка к языку заставило дрогнуть. Несколько капель горько-сладкой жидкости скатились по её губам и подбородку, оставив за собой пряный след. Вкус был терпким, жёг язык, но в этом пламени чувствовался хмель. Дыхание перехватило, когда холод и внутренний огонь смешались. На краткий миг принцесса ощутила себя пленницей не по принуждению, а по собственной воле. — Плевать, даже если поймают нас, — сказал Атрейдес, когда его рука коснулась её груди, заставляя девушку поддаться назад. — Хотя я был бы не против. Аделаида сжала челюсть, прикрывая глаза — всё нутро бушевало от того, что Полу без стараний удаётся делать её столь уязвимой. Оно старалось заглушить тот факт, что она крайне наслаждается этим. Позволяет этому случиться. — Не против? — проговорила она сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как тает льдинка во рту. Над ухом раздался его сдержанный смех, побудивший открыть глаза. — Ты услышала меня, Адель — хочу, чтобы нас застали прикасающихся друг к другу не в обучающих целях. С каждым словом, с каждым новым кругом его пальцев по ореолу её груди сквозь ткань платья, девушка ощущала, как лёд во рту становится хрупче. Зубы сжимают его всё сильнее, будто пытаясь удержать расползающееся по телу пламя. — Узрели то, что мы себе позволяем. — губы ментата прижались к шее невесомым прикосновением, и в тот же момент его ладонь скользнула вниз. — Что ты себе позволяешь. Во сколько тысяч дребезгов разбита её гордость, что у Талигари сводит ноги от одних лишь слов? Она прямая наследница своего Дома, с кровью древних ментатов, текущей по её венам — сейчас поддавалась рукам мужчины, льнула к ним? Сколько раз ещё предам себя? С губ сошёл несдержанный стон, стоило руке Атрейдеса сквозь вырез достигнуть внутренней стороне её бёдер. Аделаида знала, что её могут услышать, но, видимо, желания Пола сквозь касания передались и ей. — Тише, мятежница, гости ещё пребывают. — вибрирующая звуковая волна его Голоса прошла сквозь барабанные перепонки и разлилась по всему телу. Тональность была мягкой, даже певучей, принцесса едва осознала, что он применил суггестивную технику. Одна часть её сознания кричала о том, что это неправильно — по крайней мере старалась навязать эту неправильность. Пока другая полностью отдалась моменту — разве ей никогда не хотелось ощутить на себе влияние Голоса? — И что после? Что, если они… застанут нас? — прошептала она, не имеющая возможности говорить в полный голос. Фаланги пальцев Пола скользнули выше, и вдруг, будто играя, зацепились за тонкую резинку белья. Он едва оттянул её, и щелчок ткани о кожу показался громче любого звука за дверью. Девушка вздрогнула, сердце заколотилось чаще. Руки прижались к стене, не находя почти никакой опоры. Меж бёдер разгорался обжигающий жар. — А после… после, может быть, нас бы поженили, ссылаясь на грех. Губы мужчины нашли её шею, оставляя на коже влажный, горячий след. С каждым касанием казалось, что воздух вокруг сгущается, а её собственное дыхание становится громче музыки из зала. Она прижималась к нему сильнее, будто сама толкала его к продолжению своих действий, и ненавидела себя за это. — Тебя так будоражит мысль о том, что весь план могут расторгнуть из-за тебя со мной? — словно заметив реакцию её тела, сказал он в самую кожу. Она не могла заставить себя дать ему ответ, но он точно знал, что — да. Ведь как иначе объяснить тот факт, что этот разделяемый ими момент совершенно не казался ей чем-то неправильным. Словно душа знала — этому было суждено случиться. Не из логики, не из желания, а потому что надо из этой осязаемой связи между ними. Аделаида прикусила нижнюю губу, льдинка растаяла, лёгкий вкус алкоголя всё ещё танцевал на кончике языка. Мужчина достиг сокровенного, побуждая её откинуть голову ему на плечо. Он словно намеренно растягивал удовольствие, но скорее своё, нежели девичье. — Перестаньте… — сошло с её уст, тон на грани мольбы. — Если вы мстите мне за ту ночь, сейчас не время. Её голос дрожал, впрочем, как и всё тело. Атрейдес пустил смешок, тут же надавливая средним пальцем на клитор. Девичья рука нашла его плечо, слабо сжимая. — Командуешь? — его дыхание обожгло ушную раковину, посылая мурашки вниз по позвоночнику. Пальцы Пола медленно скользнули вдоль ткани, задерживаясь на самых чувствительных участках. Низ живота сводило непроизвольно, словно каждая клетка откликалась на его прикосновение. Ткань белья стала намокать от влаги, а девичья спина прогнулась сама, подчиняясь этим настойчивым движениям. Его большой палец мягко провел по изгибу, будто проверяя, насколько она открыта для него, и этот контакт разжёг новое пламя. Ментат скользнул губами по шее, к плечу, затем поднялся ближе к скуле, оставляя влажный след, и снова поднял глаза к лицу Аделаиды. Она чувствовала его пристальный взгляд, словно он насыщался её эмоциями. Тело принцессы стало откликаться на всё: на руки, взгляд, дыхание и ритм, на саму близость, которую она так провально старалась держать под контролем. — Наверно, нас ищут. — движение его пальцев ускорилось, напряжение между ног нарастало с каждой секундой. — Нам стоило бы вернуться, но разве я могу тебя бросить в таком положении? Он насмехался над ней, тон его голоса был саркастично-жалобным. Дыхание девушки участилось, стоило ему сильнее приникнуть пальцами к клитору, надавливая. Ей непроизвольно становилось стыдно от того, как намокло её бельё, но она ничего не может с этим сделать. Мужчина задвигал пальцами смелее, цепляясь за нежную кожу, чуть сильнее надавливая, заставляя почти встать на носочки. Линии её бедер словно сами отзывались на движения, а каждая точка, до которой он дотрагивался, вызывала резкий отклик, пронзающий низ живота. Он смещал ладонь, позволяя пальцам скользить вдоль внутренней стороны бёдер, иногда слегка щёлкая тканью белья о кожу, словно подчеркивая власть над её телом. Талигари теряла ощущение времени, осознавая только каждое движение, каждый контакт, который сводил её к краю. Плечи задрожали, внутри разливалось приятное тепло. Его ладонь не отпускала, но пальцы играли с пределами терпения, заставляя напряжение расти, как будто она уже могла сорваться в поток, не в силах остановить это ощущение. И каждый прикоснувшийся участок, каждый мягкий, но твёрдый нажим сводил её всё ближе к точке, где тело и разум сливаются в одно целое. — Не сдерживайся. — суггестивная техника пронзила тело насквозь. Губы приоткрылись, брови надломились, а одна из рук сжала кудри на затылке младшего наследника. Тяжёлый стон разнёсся по всей галерее, впитываясь в стены, стоило достигнуть пика. Ноги задрожали, веки прикрылись, тело напряглось. Мужские пальцы прижались сильнее, водя последние движения на ткани. — Вся ночь ещё впереди, а сегодня ты не просто гостья.

♚ ♚ ♚

Мраморный пол сиял узорами, каждый круг и виток складывался в строгий орнамент, будто заранее рассчитанный. Колонны уходили в темноту, поднимая на себе верхний балкон с чёрными резными перилами. Прямо напротив возвышалась широкая лестница, её тени тянулись к потолку, где дрожали огоньки в фонарях. Сверху неподвижно мерцали светошары, их холодное сияние не приносило тепла, а только подчёркивало безупречный порядок пространства. Справа выстраивался ряд панорамных окон, отражавших зал в стекле; за ними разливалась ночь, густая и безмолвная. Музыка медленно набирала силу, то растворяясь в шёпоте, то вновь поднимаясь. В этом ритме гости перемещались по залу: одни кружились в танце, другие задерживались у столов с едой, вели разговоры, обмениваясь короткими взглядами и пустыми фразами. Меха и ткани переливались при каждом движении, драгоценные камни на одеждах сверкали жёстким блеском, а маски учтивых улыбок скрывали куда больше, чем могли бы слова. Каждый шаг, каждый жест — всё казалось продуманным заранее. Даже сама принцесса была вписана в этот четкий план. Стоя у одного из столов с угощениями, она, задумавшись, мягко постукивала пальцами по бокалу. Его тихий звон от слабых ударов не позволял ей полностью погрузиться в себя. Впрочем, как и едва заметные взгляды младшего Атрейдеса. Они уже не имели тех глубоких оттенков, которые Аделаиде удалось застать часом ранее. Скорее колкое внимание, сопровождающееся внедрёнными в её разум фразами. — Будь на чеку, не стой так подозрительно. Она бы определённо отругала его за проникновение в её сознание, если бы только он не пытался научить её тому же. Весь месяц до самого бала ментат не только изнурял её физическими тренировками, но и во время них заставлял пытаться проникать ему в сознание. Талигари должна была концентрироваться и на собственном теле, и на каждом движении своего оппонента, попутно ещё влезать ему в голову, сбивая. Сам Пол аргументировал это тем, что вербальная коммуникация нужна им обоим на мероприятии. Так что это вынужденное обучение. И поэтому в данный момент Аделаида всеми силами старалась проникнуть в голову мужчины, что, не прекращая, разговаривал с герцогом. Ей не до конца удалось усвоить этот навык за столь короткое время, но удачные случаи бывали, и она надеялась, что это один из них. Нахмурив брови, девушка сосредоточено старалась проникнуть в чужое сознание. Сквозь чужие мышления, эмоции, страх, смех — пробирался поток её разума. Тяжело и медленно, но оно знало, куда нужно стремиться. Руки сжались в кулаки, большое расстояние заставляло напрячься. Когда щупальцу её мысли наконец удалось зацепиться за чужой ум, это было не вторжение в привычном смысле. Это был внезапный встречный вдох: чужая мысль отдёрнулась, удивлённая, и в эту паузу она вплела своё. — Пол… Стоило Талигари почувствовать на своём запястье прохладное прикосновение, как поток с удивительной скоростью вернулся обратно к ней, буквально заставляя дрогнуть. Лишь краем глаза она заметила, как Атрейдес повернул голову в её сторону. Обернувшись с недоумением на лице, она застала совершенно неожиданного гостя. Чужие ядовито-серые радужки с живым интересом смотрели на неё. Милон, тот самый белокурый парень, встреченный ею в городе Кала, сейчас стоял прямо перед ней. Его появление было слишком чужеродным. Словно случайный штрих, нарушающий безупречную картину бала. — Что ты тут делаешь? — прошептала она, опасаясь, что их заметят. На губах у него заиграла сардоническая улыбка, а пальцы крепче сжали её запястье. — Хотел увидеть вас, — произнёс он. Первая мысль мелькнула стремительно: неужели он смог как-то попасть в число людей Атрейдесов? Но уже в следующую секунду Аделаида отмела это предположение. В их Дом не попадают чужаки. Она бросила быстрый взгляд через плечо, пытаясь выцепить в толпе ментата, но он будто растворился среди гостей. Тишина внутри стала напряжённой, дыхание перехватило, однако лицо её оставалось ровным. Строгий чёрный костюм подчёркивал платиновые волосы, тёмная рубашка у горла была чуть расстёгнута, открывая бледную кожу. Весь его вид слишком явно выбивался из общей гармонии. Будто он здесь не принадлежал, а оказался силой. Именно это настораживало. И вдруг в её голове вспыхнуло — не мысль, а резкий, чужой толчок: — Отвлеки его. Талигари едва заметно дёрнулась. Голос разрезал сознание, как холодное лезвие, и мысль стала уже не её собственной, а чужой, вплетённой в ткань её ума. Она оглядела пространство за спиной Милона, верхние ряды у балюстрады, но нужного лица там не оказалось. Атрейдес рядом. Она чувствовала это, но его нигде не было видно. Оставалось лишь послушаться. — Почему ты один? Разве твоя сестра не на Каладане? — её голос прозвучал безупречно ровно. Парень ухмыльнулся, опустив взгляд. — У нас возникли некоторые недопонимания, поэтому я не смог взять её с собой, — ответил он. — Я заметила между вами схожесть. Вы близнецы? — Ох, не совсем. У нас разные отцы, но это не делает нас менее похожими, — он сделал паузу, отнимая руку от девичьей кисти и вновь поднимая глаза к ней. — Думаю, гены матери сильнее. Аделаида позволила себе лёгкую улыбку. — Вам ли этого не знать, Аделаида Бреннан Талигари. — сказал он с насмешкой в голосе. Лицо принцессы осталось безэмоциональным, но в голове уже прокручивались варианты развития будущего. — Или, скорее, Таглиари? — в этот момент она насторожилась. Именно так на фьерском и произносят название её Дома. Забытое историей, но помнящее народом Лампадаса — имя, что несет на себе слишком много крови. — Рано или поздно ты должен был понять, кто я. — она опёрлась рукой о стол. — Я поражена твоими знаниями, это стоит похвалы. Уголки его губ поднялись вверх, а из груди вырвался низкий смех. — Я много чего знаю о вас. — Милон наклонился к самому её уху. — Знаю, например, что сейчас в вашей комнате вас ждёт письмо. В висках запульсировало от накатывающих нервов, но девушка оставалась непоколебимой. Её глаза презрительно сощурились. Так вот как выглядит наша мишень. — Раз ты знаешь это, то точно знаешь, кто отправитель. — произнесла она жестко, сжимая плечо парня. — Проверьте сами, пока не стало слишком поздно. — он отбросил её руку, делая неспешные шаги назад. — Время тикает, Аделаида. Талигари знала, что он не её ответственность теперь, потому отправилась прямиком в свою комнату. Минуя гостей, двери и лестницы, она оказалась у своих покоев. Аделаида спешно вошла внутрь. На кровати лежали два предмета — стальной свёрток и синяя роза, их присутствие одновременно притягивало и настораживало. Она подошла ближе, прислонив ладонь к изысканной отделке комода, как бы обосновывая своё присутствие здесь, в безопасном, на первый взгляд, пространстве. Покои пусты, но тишина не приносила облегчения — напротив, казалась слишком плотной, словно воздух был натянут, готовый рваться. Роза лежала ближе, чем свёрток, и её лепестки мерцали холодным синим оттенком. Осторожно, почти по инстинкту, девушка взяла цветок. Но едва кончики её пальцев коснулись шипов, острый укол пронзил кожу. Красные капли выступили на пальцах, сверкающие на свету, как живой сигнал. Сразу же в голове возникло ощущение, словно это был знак, предупреждение — намёк, от кого пришло послание, чей Дом за этим стоит. Багровый цвет был слишком знакомым — он кричал о Харконненах, о жестокости, что скрыта за их флером власти и страха. Она сжала ладонь, позволяя себе короткий, глубоко вдох. Лёгкая боль казалась странно острой, как проблеск будущих событий, как знак, что нельзя ошибиться. Тогда Талигари осторожно подняла свёрток, ощущая тяжесть в руках. Словно удерживая не просто письмо, а ключ к пониманию. Её пальцы сжались вокруг него, и она тихо, едва слышно, произнесла вслух имя отправителя. — Фейд-Раута Харконнен.