XXIV. Time has come as we all, oh, go down

♚ ♚ ♚

Ветер бил в лицо, царапая кожу, окутывая всё тело в своих холодных объятиях. Руки сильнее сжимали поводья, быстрый топот копыт въелся в слух, превращаясь в звон. Треск ветвей не прекращался, а лишь учащался, стоило повести коня в сторону леса. Стрелы в чёрном кожаном колчане на спине подрагивали при каждом движении, а сайдак из того же материала с именным лампадовским луком внутри мирно висел на поясе. Аэмилиус нёсся изо всех сил, следуя направлению своей наездницы, совсем не возражая её компании. Принцессу мало волновало, что мог подумать младший Атрейдес о её выходке — сейчас она слишком многое решила себе позволить. Своего рода охота была предложением леди Джессики, словно давая девушке в последний раз насладиться свободой. Подобная тренировка на Каладане отличалась от Россака, по крайней мере климатом точно. Аделаида сама не знала, на кого охотилась — а намерена ли вообще охотиться? Миновало полтора месяца с того злополучного бала. Конклав, о котором так долго говорили, состоялся вскоре после него — в обстановке показного спокойствия и неизбежности. Решения принимались в присутствии ещё живого Шаддама IV Коррино и прочих членов семьи. Когда объявили имя нового претендента на трон, из Шаддама вышел последний вздох. Он не рухнул, просто замер, как человек, наконец исполнивший свою ношу. Словно вся его жизнь шла к этому мгновению — уступить место, принять исход, исчезнуть без борьбы. Смерть его выглядела не трагедией, а завершением. Но анонсирование нового Императора как мощнейший гром — стало началом чего-то большего. Паулюс I Атрейдес новое лицо Империи, новое бремя. Талигари не нужно было спрашивать о принятии решения — оно произошло прямо перед её глазами в один из дней. Сразу после согласия на брак с Фейд-Раутой Харконненом. Ей удалось застать ритуал посвящения. «В момент, когда политики и члены Сестринства скопились толпой в новом возведённом храме, пока звучало тихое хоровое пение, она проскользнула внутрь. Скрывая собственное лицо под мантией, стараясь не задевать ничьих плеч, девушка пробралась поближе. Мужчина, что был ей до боли и, к несчастью, слишком знаком, стоял на коленях перед Церемониймейстером. Его тёмные кудри потеряли былую длину, став слегка короче. Тело было облачено в тёмную мантию с зелёно-золотыми вышивками на спине. Скулы ментата стали более выразительными, а кожа бледнее — что это нельзя было списать на обычную игру теней в помещении. Посвящающий, после произнесённых слов, в которые девица не вслушивалась, поднёс к ментату кубок с жидкостью. Содержимое было неизвестно ей, но от того, как дрогнули веки Атрейдеса, ясно — вкус не из приятных. Джессика, стоявшая неподалёку, слабо ухмылялась. Все её планы и цели были осуществлены в стенах этого храма, перед глазами десятков. Перед Аделаидой. Её взгляд остановился на глазах Пола, холодных и почти чужих, неестественный блеск — сдерживаемая, одна единственная слеза. Девичье сердце с болью стукнуло в груди, но холод внутри остался нетронутым. Казалось, вся сила, вся власть, которую он сейчас носил на себе, не способна была скрыть эту маленькую, уязвимую часть — ту, что когда-то принадлежала ей. Холод в душе пугал, но давал ясное понимание, что все надежды потухли. Ментат медленно поднялся с колен, в зале послышался лёгкий шёпот, эхом пронеслись голоса — все преклонили головы, склоняя себя перед новым Императором. Атмосфера была торжественной, почти священной, но Талигари не двинулась. Она сцепила руки за спиной, глядя на людей. Её взгляд оставался скептичным и ровным, словно каменная стена, стоявшая между ней и ним. Девица сделала несколько шагов назад, скрываясь в толпе, растворяясь среди лиц, которые преклоняли головы. Каждый её шаг был осознанным, выверенным, как тихий протест — как молчаливое признание того, что этот человек больше не был частью её мира. Никогда не был. Аделаида покинула храм, даже не произнося нужные слова. И пусть его правление не угасает, пока сияют звёзды.» Оба отомстили друг другу по-своему. Он — стал императором, а она — невестой его врага. Руки до боли в суставах сжали поводья, взор помутился от секундной пелены слёз, которая так и не покинула границ девичьих глаз. Девушка вдруг поняла, что всё её обучение, все эти удары, кровь, стремление стать сильнее — это лишь подготовка к одному. К выбору между двумя чудовищами. Облик Фейд-Рауты ей был неизвестен, знала только по рассказам — о его жестокости, о ухмылках во время казней, о неугасаемом блеске в глазах, особенно пылающем, когда убивает. Самый отчаянный психопат. Тот, кто наслаждается разрушением, потому что в этом — его смысл. Пол же был иным, но не совсем. Он не получал удовольствие от боли, но и не отводил взгляда от неё. Социопат, прячущий хищную суть под покоем, научившийся любить разумом, не сердцем. Он мог пожалеть — но только если жалость была нужна. Пульс гремел в венах, ветер свистел в ушах, и где-то между этими звуками она услышала собственную мысль. Оба лишь два отражения одной бездны. Просто один убивает с улыбкой, другой — с оправданием. И что остаётся мне? Прикусив нижнюю губу, принцесса ослабила хватку и позволила Аэмилиусу сбавить темп. Конь шагал тише, пар поднимался из-под его ноздрей лёгкими облаками, и ветер, казалось, уставал вместе с ним. Тишина Каладана не была покоем — в ней пряталось ожидание, то напряжённое, живое безмолвие, из которого рождаются судьбы. Ветви склонялись под порывами ветра, листья шептались меж собой — спорили, кому принадлежит этот день, кто из них достоин быть свидетелем. Она вслушивалась в этот мир, будто пыталась выловить из него последний ответ. В пение птиц, звенящее над лесом, будто гимн новому правителю. В далёкий шум реки, упорно бегущей к морю — туда, где жил он. Всё, к чему прикасался её взгляд, будто склоняло голову перед его именем. Куда бы она ни уехала, он оставался рядом. В каждом звуке, каждом дуновении ветра, в самом воздухе Каладана — он был. Но в какой-то миг привычное дыхание леса сбилось. Сквозь шелест листвы прорезался иной, едва различимый, но уверенный ритм. Не шаги, не топот — скорее скольжение по влажной траве, мягкое, бесшумное. Аделаида насторожилась, выпрямилась в седле, вгляделась в зелёную зыбь впереди. Из-за зарослей вышел каладанский волк. До невозможности белый, с янтарно-красными глазами, в которых отражалось всё то, что она боялась признать. Он остановился вдали, не проявив страха — напротив, в его позе чувствовалось достоинство. Он остановился, и девушка застыла вместе с ним. Их взгляды встретились, и в тот миг время сбилось с ритма, как сердце, не выдержавшее внезапного узнавания. В этом взгляде было не то благородство, что напоминало Атрейдесов, а что-то иное. Более древнее, кровавое, выжженное огнём изнутри. Ей почудилось, что он смотрит не на неё, а сквозь неё, туда, где ещё теплится всё, что связывало её с Полом. Она смотрела в эти красные глаза и чувствовала, как что-то чужое касается души, заставляя забыть, что было раньше, словно сам мир шептал ей не вспоминать. Он моргнул и вдруг сорвался с места. Бежал стремительно, легко, будто ветер сам расчищал ему дорогу. Талигари не думала, потянула поводья, и Аэмилиус рванул следом. Её дыхание слилось с ритмом ветра, а сердце отбивало тот же глухой, зовущий такт. Она больше не различала, за кем бежит — за зверем или за чужой тенью. Только белый силуэт впереди, красный отблеск в глазах и безмолвный зов, от которого невозможно оторваться. Темно-карамельные кудри вырвались из-под капюшона, хлестнули по лицу, а синий плащ разрезал воздух, словно знамя. Руки сами оторвались от поводьев — к луку. Икры ног сильнее сжались на боках Аэмилиуса, тело подалось вперёд, вжимаясь в седло. Она не осознавала зачем? Что хотела этим доказать? Оставить свой след перед уходом или испытать, насколько далеко готова пойти, чтобы перестать чувствовать? Пальцы привычно легли на твердое древко. Лук был холодным, будто металл, и этот холод быстро впитался в ладони. Осанка выпрямилась сама собой. Мышцы спины напряглись, плечи чуть дрогнули — память очнулась Россак. Запах пыли и жжёного воздуха, голос наставницы: «Дыши ровно, лови ритм мира». Она вдохнула, мир вокруг замедлился. Каждое движение словно вязло в смоле. Волк бежал неторопливо, но она знала: это иллюзия. Её собственный пульс стал отсчётом. Один вдох — натянутая тетива звенит, как тончайшая нить судьбы. Другой — стрела скользит по пальцам, ищет своё направление. Третий — взгляд точно нацелен в его брюхо, в мягкое, беззащитное место под дыхом. Мысли хлынули хаосом, противоречивые, смешались в одну неразборчивую кашу. Если пущу стрелу — станет ли легче? Руки дрожали, но не от страха — от внутренней борьбы. Стрела уже была готова сорваться, но что-то удерживало. Мир стал тише, лес замер. Даже ветер будто ждал решения, не смея нарушить мгновение между вдохом и выстрелом. Тетива натянулась до упора, пальцы побелели от напряжения, и вдруг раздался знакомый гул. Он разнёсся по равнине, будто эхом чьего-то голоса, и в одно мгновение пронзил воздух. Волна звука прокатилась по земле, сбивая равновесие. Корабль ждал её. Неминуемый час пришёл. Ослабив хватку, Талигари позволила стреле опуститься. Лук дрогнул в руках, будто живое существо, не получившее разрешения на удар. Конь резко встал, тяжело фыркнул, и она, чуть подавшись вперёд, остановила его. Земля под копытами вздрогнула, подняв грязь и мелкие капли влаги. Волк исчез, только колыхание ветвей выдало направление, куда он скрылся. Погоня, не имевшая смысла, закончилась так же внезапно, как началась. Лёгкие горели, пульс звенел в ушах. Ей показалось, что сама планета дышит в такт с ней. Каладан всегда был живым, но теперь казался безразличным. Она провела ладонью по луку, как по старому другу, что разделил с ней немое поражение. Взгляд поднялся к небу — тусклое, затянутое, тяжёлое. Девичье сердце билось неровно. Она не могла понять, от чего сильнее дрожит — от холода, усталости или от того, что теперь шахматная доска сменит цвета, как и фигуры. Гьеди-Прайм ожидал Аделаиду, а на нём тот, кого она не знала — хотела ли видеть. Пусть пока он будет моим спасением от тебя, Пол.

♚ ♚ ♚

Подол тяжёлого платья цвета ночного льда покорно тянулся длинным шлейфом позади. Корсет обтягивал фигуру, подчёркивая тонкую талию и высокую линию груди. Серебряная вышивка на ткани была аккуратна и строга, будто предназначенная не для украшения, а для отметки принадлежности. Узкие рукава сходились у запястий в узорчатые перчатки из тёмного шёлка. Девичьи плечи облегала накидка глубокого синего оттенка с обрамлённым мехом капюшоном. Переливчатая глубина ткани выделялась в туманном свете дня. Впереди шли поданные, несущие всё необходимое на борт корабля. Он угрожающе возвышался над холмами и скалами, пока белая сталь придавала первозданного жемчужного отлива. Свет от прожекторов на корпусе оседал на мокрую зелёную почву, наконец показавшуюся из-под растаявшего слоя снега. Невзирая на желание вспомнить былые месяца, проведённые здесь, разум отказывался прогибаться под их чувственным давлением. Всё нутро девицы оберегало её от ностальгии, не давая даже на долю секунды проникнуться всем, что будет похоронено на Каладане. Как когда-то только возродившееся вновь умирало. Подобрав юбку платья, Аделаида направлялась к космическому кораблю. Подняв глаза, она заметила стоящего неподалёку к ней спиной Лето Атрейдеса. Скрестив руки позади, он наблюдал за иллюминаторами, в которых с перерывами маячил свет. Принцесса слегка нахмурилась, но всё же решила подойти, зная, что герцог ждал именно её. — Прошло так много времени с момента, как вы прибыли сюда, — произнёс он спокойно. — И посмотрите на себя сейчас, оттенок вашего взгляда сильно изменился. Он повернул голову, когда она оказалась рядом. Мягкий ветер задел его седоватые кудри, словно в последний раз прикасаясь к былому правителю. Талигари заметила, что теперь на его большом пальце отсутствует фамильное кольцо с орлом. Она задержала взгляд, почти машинально, и вдруг ощутила странную пустоту — как будто в этих переменах, в её новом облике и голосе, утратилось нечто, что она не успела удержать. Мысль промелькнула и исчезла, оставив после себя едва уловимое сожаление. — Возможно, это просто отражение света, милорд. — тихо ответила она, поднимая глаза на прожектора. Лето на мгновение задержал дыхание, словно взвешивая слова, прежде чем заговорить вновь. — Иногда под нужным углом света в глаза видна вековая история. — он чуть улыбнулся, но в улыбке не было радости. — Так принято считать на Лампадасе, где народ пережил больше, чем кто-либо. Аделаида поджала губы, словно чужие слова кольнули слишком резко. — И вы считаете, что этот народ последует за мной? — несдержанно сорвалось с девичьих губ. — Мой дом предал собственную родину, из-за нас он и пережил слишком многое. Герцог опустил взгляд, будто размышляя, а потом заговорил медленно, подбирая слова, как будто не хотел, чтобы они прозвучали приговором. — Они веками ждали тех, в чьих венах течёт кровь древних ментатов. — его голос стал твёрже. — Законных правителей, способных нести память своего народа и восстановить утраченное равновесие. Талигари замерла на мгновение, скрестив руки на уровне живота, она слегка выпрямилась. — А какую же выгоду получите вы, если мне удастся вернуть Дому Талигари его законные земли? — Вам не удастся мирно отнять планету у тех, в чьих руках она сейчас находится. — он сделал паузу. — Этого мы и ждём. На долю секунды мир сузился до голоса Лето и отрезка воздуха между ними. Аделаида поняла не словами, а ощущением — речь шла не о возврате территории, не о переговорах и не о тихом примирении. Это было про то, чтобы сломать, сделать так, чтобы имя противника больше не значило ничего. Мысль промелькнула и тут же стала размытым пятном. Уничтожение, окончательный расчёт, война, в которой её роль лишь один из инструментов. Это прозвучало не как угроза, а как факт, вырванный из рутины решений. И в этом факте она ощутила себя посредником, стрелкой на карте, которую подведут к той самой линии, где решают судьбы. Что, если мои враги вовсе не они, а те, кто пытается навязать эту вражду? Она вдохнула, глубоко и медленно, собрала в глазах привычную невозмутимость. — Аделаида, главное, не теряйтесь среди сторон и решений. — напоследок сказал мужчина. — Будьте осторожны, счастливого вам пути. Девицу не покидало чувство недосказанности, его присутствие уже стало своего рода нормой — Атрейдесы не склонны раскрывать всю правду. Это она давно поняла. Взглянув на принцессу в последний раз, Лето ушёл в компании двух солдат. Девушка вдохнула каладанский воздух, прикрывая глаза. Воспоминания, словно яркие, но размытые картины, мелькали в голове, но не вызывали желания в них погружаться. Не сейчас, когда она вот-вот вступит на точку невозврата. Однако одна отчаянная мысль проскользнула сквозь все остальные, оставляя след в сознании. Разве лишь прощания герцога Лето мне надобно? Вместе с ней Аделаида стала не спеша подниматься на борт. Каждый шаг был выверен, медленен, подол платья скользил по платформе. Внезапно взгляд скользнул к холмам, замечая силуэт. Фигура стояла неподвижно, словно наблюдая за её каждым шагом. Талигари замерла, сердце неожиданно ускорило ритм, но дыхание оставалось ровным. Ладонь у стены корабля ощущала холод стали, даря ей опору в этом мгновении неизвестности. Ветер дул прямо в лицо, колыхая волосы, нежно касаясь кожи. Создавалось ощущение, что пространство между ними наполнено прикосновением чего-то чужого и одновременно знакомого. Она медленно вгляделась в силуэт и, почти неосознанно, поняла. Это он. Контуры фигуры постепенно складывались в знакомый силуэт, линии плеч, осанка, неуловимые движения — всё подсказывало, что перед ней Пол. Мысли замедлились, оставляя место только ощущению, что этот момент граница между прошлым и тем, что вот-вот начнётся. И в голове, словно тихий аргумент против любого иного желания, стали проноситься причины, почему ей не следовало хотеть его прощания. Кожей вновь ощутила отсутствие его прикосновений, ту пустоту, что сопровождала каждый день последнего месяца. Нутро уже само переставало искать его взглядов, словно всё отмоталось назад, оставив лишь привычку к его присутствию, не более. Бремя их задач, как главных действующих лиц в плане Великих Домов, обрушило всю ту возведённую хлипкую конструкцию. Проходя мимо него, Аделаида смотрела вовсе не ему в глаза, а на его руку, на которой теперь виднелся перстень с гербом Атрейдесов. Само его присутствие символизировало для неё перемены — они оба начали менять свои роли, подниматься по имперской лестнице ввысь, но теперь не рука об руку. Талигари была уверена — он знал о согласии её дома на брак с Фейд-Раутой. Она также, в свою очередь, понимала, что Ирулан Коррино достигла совершеннолетия. Когда-то эти мысли не останавливали ни её, ни его, но теперь, когда всё это развернулось прямо перед их глазами, оба словно осознали всю настоящую неизбежность происходящего. Молчание между ними уже стало невыносимым — когда-то в тишине жили невысказанные слова, готовые вот-вот сорваться с языка, однако же теперь она молчала вместе с ними. Желания нарушить её уже не возникало, и от этого становилось больнее. Невозможные ничего изменить, оба пошли за судьбами, что не принадлежали им, и, приняв их как свои, утратили ту единственную, что могла быть их общей. Но разве именно не на путях к лжи они столкнулись и прониклись тем, что никогда не могли бы иметь, окружённые истинной правдой? Запрет и невозможность быть вместе подарила им эту искушенную искренность. Их обречение — стало их истиной. Сглотнув вязкую слюну, принцесса глубоко вдохнула. Она медленно опустила голову, сгибая колени, удерживая равновесие на неровной поверхности. Тело словно само подстраивалось, каждое движение было осознанным, будто она растягивала момент, чтобы прочувствовать его важность. Руки опустились вдоль туловища, плечи чуть расслабились, дыхание стало ровнее, а взгляд не поднимался. Именно теперь, обозначая между ними эту грань, чья толщина всё ещё не ясна, Аделаида поклонилась ему как слуга Империи, своему Императору.