XXXI. Oh mother, I can feel it

♜ ♜ ♜

Влажность воздуха мягко касалась щёк, деликатно ложилась на бледную кожу, словно проверяя её текстуру. Каждый вдох ощущался плотнее предыдущего, насыщая лёгкие запахом влажной почвы и зелени. С каждым новым шагом по древесному полу кончики тяжёлых листьев задевали плечи, скользили по ткани, осмеливаясь цепляться за шею. Мелкие капли распыляющейся воды оседали на нижней губе, почти неощутимые, но достаточные, чтобы язык машинально уловил вкус влаги. В радужках бледно-голубых глаз отражался навязчивый зелёный цвет растений, отзывающийся в кончиках пальцев покалывающим желанием прикоснуться, словно стремясь убедиться в подлинности яркого окраса. И всякий раз, когда ладонь мужчины дотрагивалась до колючих по краям тонких листьев, в голове всплывали воспоминания. Будто читая брайль, Раута припоминал все те слова, произнесённые в стенах изолированной оранжереи Дома Коррино. Взгляд женских глаз, напоминающих два озера расплавленной бронзы. Нежные пальцы, перелистывающие стёртые временем страницы книг и почти красные кудри, в которых наследник Дома Раббан запутывал свои крошечные руки. Шаги прекратились, словно Фейд не находил в себе смелости пройти в дальнюю часть оранжереи. Там, где остались отголоски игр со старшей Коррино, присматривающей за ним в перерывах ассамблей. Где мягкое выражение лица Эдвины застыло в памяти подобно солнечному отблеску на стекле. Это воспоминание жестко контрастировало с тем, что ему видиться сейчас — каждый раз, когда он заявляется на Кайтан. Отторжение, кипящее не только в её глазах. За столько лет он, казалось бы, свыкся с ним. С тем, как оно прилипает к коже, впиваясь в его собственные глаза и разум, становясь отражением великой лжи, что Харконнен себе позволил. Лжи, которой дышит Ланкивейл спустя года. Барон нахмурился, поднося к губам уже почти выкуренную сигарету, имеющую вкус эвкалиптовой прохлады. Прозрачная волна свежести прилипла к нёбу, скатываясь вниз к лёгким и тут же выбираясь наружу дымными нитями. Тянувшись по воздуху, они эгоистично отравляли искусственную жизнь и застывшую в оранжерее память — не способных отвернуться от ядовитого дыхания мужчины. Харконненская ложе на Ландсрааде уже ожидало Рауту, готовое вновь, спустя несколько месяцев, ощутить тяжесть его рук. Как и расположенное параллельно ему пустующее место — вот-вот окажется занятым. По губам Фейда скользнула слабая ухмылка — ещё никогда он не предвкушал увидеть рядом с собой кого-то так сильно. Атрейдес, всегда мозоливший глаза, и теперь став Императором, добавивший ещё больше мигрени, сейчас казался почти терпимым, потому что присутствие другого сапиенса рядом уменьшало боль. Аделаида Таглиари, его законная супруга, вступит в ряды Великого Совета спустя годы отсутствия синего блеска её дома в стенах зала ассамблеи. И благодаря кому же… Гадать не нужно. Барон едва понимал собственную манию вернуть былые времена Империи — он давно получил почти всё, что хотел. Перестроил Гьеди-Прайм. Отомстил Владимиру. Держит в своих руках три планеты, шатко — но они его. Каким желанием ещё так пылко пульсировало его рептильное эго? Прикрыв веки и сделав последнюю затяжку сигареты перед ним предстали чужие глаза. Ядовито-зелёные, отливающие золотом. Всегда напоминающие ему знамя его сводного брата. Но слёзы не изменили бы их окрас, дабы лишить мерзкого преследующего чувства. Звезда второй Родины Фейда делала это куда лучше — более безжалостно. Её свет выжигал зелёный пигмент, испепеляя насыщенность, оставляя радужку почти белой, прозрачной до болезненной чистоты. И в этой обнажённой бледности Раута видел возможность насытить девичьи глаза чем-то иным — сиянием их смешанной крови, скользящей по линиям ладоней, связывающей то, что всегда было предназначено соединиться. Заполучить Аделаиду означало не просто удержать женщину рядом, а коснуться по новой самого узла их давно смешанной крови. И, возможно, заставить Императора почувствовать как что-то в мире перестаёт принадлежать ему. С этими сладкими мыслями Харконнен открыл глаза, одним движением пальцев выбросив сигарету на пол, придавливая её подошвой. Не тратя времени на обмен пустыми фразами с представителями Великих Домов, попадавшимися на пути к залу Ландсраада, он скользнул вдоль коридоров, позволяя шагам самим привести его к уже распахнутым дверям. Тёплый свет светошаров заполнил помещение, скользя по каждому присутствующему, будто считывая их эмоции. Он лёг на фигуру Фейд-Рауты, вальяжно спускающегося по ступеням к ложам Великих Домов, задерживаясь на белоснежной коже. Отблеск коснулся жёсткого края шрама на его левом веке, на мгновение делая его рельеф ещё жёстче. Угольная ткань одеяния плотно облегала широкую линию мужских плечей, подобно прирученной тени. На матовой материи нагрудного жилета, тянущегося своими полами до бёдер, глухим отблеском проступали узоры, точно прожилки застывшей лавы. Хищный, рельефный орнамент расположенных линий, проявляющийся лишь под определённым углом, был вытравлен на одежде и лишен показной роскоши. Бордовый плащ ниспадал с одного плеча тяжёлой, густой волной цвета запёкшейся крови. Нижний слой — брюки, подобранные в тон верху, без лишнего декора, подчеркивающие вытянутую линию силуэта. Высокие лаконичные сапоги из матовой чёрной кожи и серебристыми элементами на кайме переливались под лучами света при каждом шаге. Харконнен прибыл вовремя — почти все участники уже заняли свои места, напоследок вглядываясь в ряды, выискивая соперников и возможные союзы. Впрочем, ему самому не нужно было никого искать. Его противник вот-вот появится на невысоком пьедестале, от которого мужчина уже не отрывал взгляда. Кровь в мгновение всплеснула, ударив резкой волной по стенкам вен — Рауту всегда колола мысль о том, что у Пола больше прав на его же собственные владения. Словно игла с ядом метационида, она проникала в самые уязвимые участки сознания, напоминая, как ощущается боль, причиненная чужим превосходством. Каким бы напускным оно не было. С ранних лет он понимал, что Владимиру младший Атрейдес намного ближе по наследию, чем сводный племянник. Именно поэтому мужчина присвоил Прайм себе, самообременяя им самого себя. Не ради власти, а ради долга, который никто не просил брать. И вновь — даже в собственном нежелании — Фейд становился тем, кого было проще ненавидеть. Тихо рыкнув сквозь сжатые зубы, он попытался настроиться на уже начавшийся Ландсраад, отгоняя травящие разум мысли. Тени у императорского возвышения дрогнули, стоило председателю подать голос. — Высший Совет приветствует Падишаха-Императора! — участники ассамблеи ударили кулаком по груди в унисон. — Нового владыки Известной Вселенной Паулюса Атрейдеса II и его законную жену, Императрицу Ирулан Коррино! Из глубины зала, где лучи светошаров густели и теряли силы, постепенно проступили две фигуры. Мужчина с девушкой вышли рука об руку, неторопливо, позволяя взглядам собрать их силуэты по частям. Свет лёг на их сцепленные пальцы, скользнул по тканям, по холодной линии профилей. Они шли так, словно пространство принадлежало им по праву рождения, а не по договорённости Домов. Фейд наблюдал, не моргая. Надменная складка легла у края его губ — он видел не монархов, а хрупкость конструкции, которую называли Империей. Не приставив руку к груди, мужчина скрепил пальцы за спиной, словно желая напомнить и себе, и им, что уважение не всегда равно признанию. И всё же зал окликнул их так же, как окликали восемьдесят одного Императора и Императрицу до них. Раута не отнимал своих холодных глаз от брата, что, откинув плащ тёмной мантии, присел на обитое красным бархатом сиденье без спинки. Ирулан последовала его примеру, однако ей мужчина не уделил особого внимания. Что зря. — Пусть ваше правление не угасает, пока сияют звёзды. — проговорил себе под нос Фейд, скрывая едкость шёпота в общем гуле голосов, послушно вторящих фразе. Колючая боль на мгновение пронзила ладонь правой руки, стоило ему сжать её в кулак под давлением эмоций. Разжав пальцы с нарочитой небрежностью, он машинально провёл большим пальцем по коже, ощущая рубцы постепенно затягивающегося шрама. Чувствуя каждый участок, где лезвие вошло слишком глубоко, а где лишь скользнуло по плоти. И та самая середина, куда он позволил клинку уйти непомерно дальше, невольно вернула мысль к той, чья кровь тогда коснулась этой глубины. Отсутствие Аделаиды побуждало недовольство кипеть на затылке, но её шипящая под кожей кровь словно не позволяла сознанию зайти дальше в своём раздражении. Выступая своеобразным антидотом, усмиряя нетерпеливость Харконнена. Дело времени, когда она сменит свою роль, становясь возбудителем. — Я, восемьдесят второй Падишах-Император, готов объявить ассамблею Ландсраада открытой. — наконец подал голос Атрейдес. Раута слушал вполуха, особо не внимая вступительным речам брата, изучая взглядом ряд сардаукаров, стоящих вдоль стен и перекрывающих один из выходов, Внезапное движение позади них привлекло внимание — среди тусклой брони скользнула белёсая макушка, фигура почти растворялась в темноте, свободной от лучей светошаров. Варвара. Наёмница держалась в тени, как и положено тем, кто предпочитает действовать до того, как их заметят. Спина прямая, руки сложены спокойно, будто она всего лишь часть охраны. Девушка обозначила своё присутствие, словно давая сигнал о скором появлении чужого. Барон поджал губы, поправляя воротник, как председатель Совета прочистил горло. Его голос потёк по залу ровной линией, подготавливая присутствующих к оглашению темы ассамблеи. Некоторые из представителей Великих Домов едва заметно поддались вперёд, ожидая формулировки, способной изменить расстановку сил. Ландсраад жил ожиданием удара, даже если его заворачивали в дипломатическую ткань. — …исходя из этого, по распоряжению Короны было выдвинуто… И в этот самый момент тяжёлые двери позади с глухим раскатом распахнулись, будто метал устал держать их в повиновении. Звук прошёлся по залу четкой и недвусмысленной волной. Сотни глаз одновременно обернулись к источнику шума. Сардаукары вдоль стен инстинктивно выпрямились, их пальцы легли ближе к оружию. Даже председатель запнулся на полуслове, позволив тишине сомкнуться над ассамблеей. Лишь уголок губ Харконнена едва заметно дёрнулся, когда он услышал заветные шаги позади себя. Мужчина с деликатной медлительностью повернул голову к ступеням, внимая тому, как шелковый подол чужого платья скользил по камню, затягивая тёплые лучи светошаров в глубину своего тёмно-синего цвета. Свисающие драгоценные камни задевали друг друга при малейшем движении кистей девушки, а выбившиеся кудри из собранного пучка поддавались слабому потоку воздуха. Ступени под девичьими каблуками отзывались ровным звуком, будто побуждая зал подстроиться под их ритм. Таглиари шла не торопясь, словно позволяя всем вспомнить в её чертах того, кого когда-то должны были провозгласить наследником трона Золотого Льва. — Баронесса Талигари, боюсь, ассамблея давно началась без вашего участия. — внезапно подала голос младшая Коррино. — Я баронесса Таглиари теперь. — ответила она резко, но без дерзости, медленно подходя к своей ложе. Позади Рауты прошла волна шёпота, щекочущая его слух своей восторженностью — именно этой реакции он ждал. И, будто желая получить максимальное наслаждение от происходящего, он поднял глаза на брата, с маниакальной концентрацией внимая его реакции. В трещинах его отчужденной маски на лице просвечивалось больше, чем просто слухи. А скорее — их подтверждение. Навечно благодарен верной службе Милона. Барон видел, как тот наблюдал за его женщиной — и как в этом взгляде не было ментатского холода, а скорее пылание сломленного самообладания. Это зрелище оказалось слишком притягательным, чтобы ограничиться лишь наблюдением. Фейд ощутил почти осязаемое желание увидеть то же самое собственными глазами, не через трещины чужой маски, а напрямую. Он повернул голову, медленно поднимая взор — баронесса уже смотрела на него тем же образом. В её глазах не было растерянности от сотен устремлённых на неё лиц, не было стремления оправдаться за опоздание. Там было нечто иное, направленное лишь на него, острое и внимательное, в подлинность чего ему не верится до конца, слишком хорошо зная, что за искренностью порой скрывается чужая воля. И на краткое мгновение Фейд не знал, кому завидовать больше — Полу, позволившему себе смотреть так, как сам Раута никогда не смотрел, или себе, на кого сейчас был обращён этот спокойный, тяжёлый взгляд? Но зависть быстро сменилась иным ощущением. Что он, человек с давно расколотым самообладанием, способен дать взамен? Какую глубину предложить Аделаиде, чтобы получить в ответ то же пламя, что вспыхнуло в глазах Атрейдеса? А нуждаюсь ли в этом? Его губы едва заметно дрогнули, когда девица отвела взгляд. Быть может, это он должен заполучить её пламя, без пожертвования собственного пепла.

♜ ♜ ♜

Ассамблея подошла к концу, оставляя за собой уже привычную вялую ненависть к каждому из присутствующих на ней. И, видимо захотев её подпитать, всех созвали на небольшое торжество, набивая желудки представителей Великих Домов выпивкой и угощениями. То ли чтобы скромно отпраздновать нового императора, то ли чтобы проверить, кто первым утратит осторожность под тяжестью бокала. И кто этим воспользуется. Фейд, и так чуждый выпивке, расслабленно стоял в стороне, вновь лишившись компании своей жены. Крутя перстень с выгравированным грифоном на пальце, он то и дело поглядывал на Аделаиду в далеке, неустанно разговаривающую с некоторыми участниками Ландсраада. Видеть её сейчас при ясном свете было чем-то запредельным — на хайланерском челноке Раута удостаивался видеть девушку лишь в ночь, когда она, как казалось, уже мирно посапывала в их общей постели. С каждым днём, что они направлялись на Кайтан, ощущение девичьего пульса под пальцами постепенно исчезало. Так же предательски, как она отняла яростность его учащённости, не позволяя выцепить из ритма ответы на вопросы. Агитации Глоссу лишь прибавляли больше дискомфорта к диссонансу — он неистово напоминал не сколько о её очевидной связи с Атрейдесами, но и о том, чьей сестрой она является и какую кровь в себе несёт. Вовсе не зная, что та же течёт в венах Фейда. Даже среди своих являюсь чужым. Фейд провёл большим пальцем по перстню, ощущая выпуклые линии гравировки, с выдохом опираясь плечом о стену. Ему бы уйти, дабы не чувствовать собственного ущербного непринятия в этом окружении, но чужое внезапное появление побудило проглотить эту секундную жалость к себе. — Иногда гадаю, не пожалели ли вы о собственном письме. — с прищуром проговорила Ирулан, протягивая мужчине бокал вина. Барон бросил быстрый оценочный взгляд, осматривая императрицу с ног до головы. Он остановил взор на её тонких пальцах, что почти по-паучьи держали бокал. — А вы? — спросил он, кивая головой на стоящего поодаль Пола. — Не жалеете? Девушка пожала плечами, поднося бокал к губам, отпивая небольшое количество. Раута едва верил домыслу о том, что выпади ему удача стать императором — ему бы пришлось жениться на Ирулан. Дочерь Империи не вызывала у него особой бури эмоций, а быстрый ответ на его послание о браке и вовсе заставил убедиться, что заниматься ей при дворе особо нечем. Впрочем, этот блеск в её голубых глазах был единственным, что не позволяло ей полностью пропасть в чужой тени. — В моем случае мне не придется жалеть о том, что когда-то давно привело к тяжким последствиям. Харконнен резко нахмурился, проведя языком по клыкам, намереваясь заговорить, однако деликатная хватка женских рук на его предплечье заставила запнуться. Повернув голову в сторону тихо подошедшей Таглиари, он в мгновение узнал этот ядовитый прищур и слегка вздёрнутый подбородок. Ирулан слегка приподняла брови, растягивая губы в фальшивой улыбке. — Моя императрица… — начала Аделаида, но неожиданно из-за спины гессеритки появился Атрейдес. На его удивительно бледном в данный момент лице не отражалось особого интереса, будто сам факт его присутствия был исполнением долга. — И мой император… — И мы рады вас видеть в числе участников, — не позволила ей договорить Коррино, мягко, но достаточно быстро, чтобы перехватить нить разговора. Угол губ Пола едва заметно дрогнул, скорее улыбаясь чему-то своему в мыслях, нежели чужой реплике. Барон почувствовал, как хватка девицы на его руке стала крепче. Тонкие пальцы сжались чуть сильнее, чем требовала учтивость, выдавая то ли реакцию на ментата, то ли раздражение от перебитой фразы. Фейд не освободился, лишь перевёл взгляд с Ирулан на Атрейдеса, с недоверием оглядывая его болезненный вид. — Я надеялась на ваше облегчение, ваше величество, — не уступая, проговорила баронесса, позволив себе лёгкий наклон головы. — Ношение короны, как регенту столь долго, должно быть, немного искривило вашу шею. — Не стоит переживать, принцессам, которым не суждено было стать, вес даже имперской тиары неизвестен. Аделаида с любопытством продолжила слушать, внимая каждому слову Ирулан, несущее уже не скрываемую желчь. — Впрочем, вы можете уже сколь угодно звать себя принцессой, этот титул мне больше не нужен. — с ухмылкой проговорила императрица, не отрывая взгляда от младшей Таглиари. Раута, не сдержавшись, бросил смешок, слишком громкий для узкого круга, заставив некоторых участников ассамблеи обратить на них четверых внимание. Коррино вздёрнула бровь, переводя на него взгляд своих пронзительных голубых глаз, словно примечая что-то о бароне, что даст ей возможность достаточно глубоко уколоть его. — Приберегите этот титул, не зря вы верная послушница Бене Гессерит, небось и вас без разговорно обязывает долг родить достойного наследника. — напомнил мужчина ей о горькой правде. — Но, как нам показала история, у Коррино в родословной едва отыщешь «принца». Пол цокнул, уводя взгляд в сторону, потирая двумя пальцами висок. Гессеритка же изменилась в лице, Фейд попал прямо в точку — ей явно не доставляло удовольствия мысль лечь под мужчину, оказаться в чей-то власти, кроме собственной. Но едва успела она приоткрыть уста, чтобы уже без стеснения и снисхождения обрушиться на барона словесно, рядом раздался отчётливый стук каблуков. Харконнен узнал эту поступь в мгновение — то, с какой частотой и скоростью делался шаг, как звук не ускорялся и не замедлялся, а будто рассекал пространство, заставляя его подчиняться. В радужках его глаз ещё даже не отразился чужой расплывчатый силуэт — тело среагировало раньше. Он почти машинально приподнял пяту, собираясь сделать шаг назад, отступить на полкорпуса, лишь бы разорвать линию прямого столкновения. Движение вышло предательски лёгким, неосознанным и потому особенно омерзительным. Медленно вернув ногу на место, с губ сорвался выдох, а взор медленно пополз к женщине. Мышцы спины напряглись под тканью мундира, стоило ему поймать её нескрываемо брезгливый взгляд. Фейд сохранил невозмутимость на лице как мог, не позволяя себе выглядеть мальчишкой, которого вновь застали врасплох. Не сегодня, не перед ней. Не перед Аделаидой. Она же — едва заметно изменилась в лице. Узнала. Но не подобно мужчине. Не по интонации пространства — по памяти. Её пальцы на его предплечье сначала ослабли, затем вновь сомкнулись, но уже иначе: не от раздражения, как прежде, а от настороженности. И этот контраст ударил по нему сильнее любого упрёка. Чужая реакция к старшей Коррино была по светски холодной. Его же — слишком личной, слишком живой. Он чувствовал, как под гладкой маской спокойствия дрожит что-то древнее, почти животное. Рептильное эго, привыкшее отвечать укусом на укус, уже готовилось оголить клыки, хотя лицо его оставалось безупречно ровным. — Сестра! Вижу, ты уже успела составить собственное мнение о нашей старой знакомой, — спокойно обратилась леди Эдвина к Ирулан, становясь рядом, сжимая руки между собой чуть ниже груди. — Мне следовало ожидать твоей расторопности. Гессеритка перевела взгляд с императрицы на Аделаиду, задержавшись на её сцепленных руках с Фейдом, и лишь затем позволила себе едва заметную усмешку. — Приятно видеть, что старые связи не теряют актуальности. Неожиданно Атрейдес, подавленным стоном сквозь сжатые зубы, схватился рукой за голову, с трудом удерживая равновесие. Раута мгновенно отнял руку от жены, нахмурился, предчувствуя неладное. Император качнулся вперёд, готовый упасть, и тело барона среагировало на автомате, делая шаг вперёд, он схватил сводного брата за плечи, удерживая равновесию. Двое сардаукаров, стоявших неподалёку, с одинаковой точностью рванули к ним, готовые подстраховать. — Всё нормально! — шикнул ментат, удерживаясь за предплечья Фейда. Люди в округе замешкались, уже не ведя разговоров на свои темы — всё их внимание было обращено к их кучке, как и ядовитые шепоты, звучащие то тут, то там. Барон задержал дыхание, едва не скривив губы. На его лице застыло непонимание, смешанное с озадаченностью — словно мир перестал подчиняться привычной логике вечной ненависти и вражды. Ему бы и в голову не взбрело, что первым когда-либо касанием к сводному брату станет не клинок, а его собственные руки, под кожей которых вовсе и не бурлила злость. Пол что-то обессилено прошептал ему, но Харконнену едва удалось выцепить смысл из этого полу бреда. Ирулан, без грубой настойчивости, коснулась своего супруга, удерживая его самостоятельно и непонимающе глядя ему в глаза. В момент, когда Фейд с презрением отлеплял ментата от себя, делая шаги назад и оборачиваясь, он поднял глаза, дабы, как и привык, вцепиться в реакцию Таглиари, предвкушая в её выражении что-то более глубокое. Но вместо этого его взгляд упёрся в спину женщины, настойчиво шепчущей что-то баронессе. Едва уловимое движение руки Эдвины к девичьему локтю побудило лёгкой дрожи раздражения пробежать вдоль шрама на ладони, глаза сжались в узкую щель. Харконнен с трудом удерживал себя, чтобы не вмешаться сразу, не нарушить тонкую паузу момента. Он позволил себе на мгновение лишь наблюдать, словно выслеживая каждый малейший сигнал: как пальцы Таглиари чуть дрогнули, как в поднятом на него опасливом взглядом плескалась неуверенность. Какая жалость — она не знала кому подчиниться. Напору Эдвины, вдове её покойного брата, или раздражённому безмолвию на лице мужа? — Идём со мной. — единственное, что удалось мужчине услышать, перед тем как Эдвина, бросив на него быстрый колючий взгляд, скользнула мимо, не задев его плеча. Мужчина не позволил гессеритке увести Таглиари, хватая её за руку, он настойчиво, но деликатно притянул жену. Старшая Коррино обернулась, стоило им затормозить, глядя сначала на Рауту, а затем на Аделаиду. Та же, сведя брови к переносице, плавно обернулась к нему, немо прося о предотвращении уже назревающей в острой тишине ссоры. — Я не могу позволить тебе уйти с… — он запнулся, язык прилип к нёбу. — …со столь недоверенным лицом. Каждый здесь присутствующий знает, как в центре Империи с помощью лжи легко добиваются желаемого. Последние слова Харконнен намеренно проговорил громко, переводя свой кричащий недовольством взгляд на женщину, когда-то присматривавшую за ним в детские годы. В леденяще-голубых глазах больше не блестело юношеской симпатии, что вызывала когда-то той самой привязанности к человеку постарше. Позади послышалась пара приглушенных смешков, побуждая слабой улыбке прорезаться на губах барона. — Стать тебе платимой ими ценой я не дам. — прошептал он уже серьезно, глядя в девичьи глаза. Эдвина хмыкнула, раздраженно закатывая глаза, но не отпуская девушку. — Всё в порядке. — проговорила баронесса, поджав губы. Мужчина быстрым движением большого пальца провёл по шелковой ткани рукава, отпуская руку Таглиари. — Вы забываетесь, Раута, ведь вы сами и заплатил цену вдвое дороже, чтобы сидеть на троне Гьеди-Прайм. — с ядовитой улыбкой бросила ему Коррино. — Вы убили и свою мать, и своего дядю. Фейд не ответил сразу, лишь задержал на ней взгляд чуть дольше обычного, будто пробуя её слова на вкус. Когда-то в этих глазах отражался мальчишка, что ходил за ней по пятам, жадно ловя каждое слово. Тогда в её голосе звучала мягкость, терпеливая снисходительность к тому, кто ещё слишком юн, чтобы стать опасным. Теперь же во взгляде Эдвины не осталось ни следа того прошлого. Только холодная готовность. Та самая, с какой люди смотрят на тех, чью глотку при необходимости готовы перерезать. И это осознание неожиданно принесло мужчине ясность. Будто последняя тонкая нить между ними тихо оборвалась. Он оценивающе бросил быстрый взор к стоящей неподалеку имперской паре, подмечая готовность в глазах Ирулан, словно она давно знала о задуманном её сестрой. Пол стоял слегка сгорбившись, прислонив ладонь ко лбу, но продолжая наблюдать. — Да, быть может я и заплатил вдвойне, как вы говорите. — уверенно крикнул барон, обманчиво позволяя гессеритке сделать несколько шагов вперёд. — Но попытались ли вы заплатить хоть чем-то, чтобы не стать вдовой даже не успев толком выйти замуж? Фейд-Раута выплюнул последние слова с кислотным презрением, стоя непоколебимо, сжимая руки в кулаки. Несколько представителей Великих Домов ахнули, прикрывая рты руками, а подошедшие минутами ранее сардаукары медленно обнажили снование стали у рукояток своих мачет, грозно глядя на каждого присутствующего. Эдвина остановилась, поворачивая голову к Аделаиде, что непонимающе глядела ей в глаза, словно пытаясь найти ответы, не подвластные её собственному сознанию. — Поразительно слышать это от человека, воспитанного Владимиром Харконненом. Он тоже любил говорить о цене чужих жизней. — голос женщины прорезал воздух, самым концом острого лезвия внедряясь в грудь Харконнена. — Быть может, вам стоит сменить имя, доставшееся от деда по матери, на что-нибудь, что понравилось бы ему? Даже не видя чужих глаз, мужчина уже знал, какие эмоции в них бушевали. Какими бы горькими они не были — останавливаться он не собирался. — Вы зачастили вспоминать его, леди Эдвина. — с ухмылкой процедил он сквозь зубы. — У меня ещё остался череп дяди, было бы таким упущением не вручить его моей… несостоявшейся Императрице. На несколько мгновений зал словно ослеп и оглох. Шёпот оборвался так резко, будто его перерезали ножом. Кто-то неловко кашлянул, кто-то поспешно отвёл взгляд, делая вид, что не слышал сказанного. Между стоящими людьми позади тихо проскользнул знакомый силуэт, едва заметный среди чужих плеч и плащей. Эдвина не двинулась с места, лишь пальцы её медленно сжались в кулак, так сильно, что побелели костяшки. — Возможно, вам бы было по душе оплакивать его лицом к лицу наедине. Фейд медленно сглотнул, не отрывая взгляда от женщины, наблюдая за тем, как напряглись её плечи. Стоявшая с ней рядом девица скользила глазами между ними, словно стараясь измерить плотность их напряжения. В помещении повисла тишина, плотная и вязкая, заполняющая пространство так глубоко, что она уже начинала распирать уши изнутри. Сухожилия в пальцах слабо дрогнули, чувствуя, как в них скапливается оцепеняющее напряжение. Его собственное дыхание выровнялось, становясь почти ленивым, он позволял паузе растягиваться, давая ей, как яду, больше времени, дабы проникнуть глубже в чужие раны. И только мужчина собирался увести взгляд, как его тело мгновенно среагировало, стоило внезапному звуку выскальзывающего клинка из ножней резануть по слуху. Эдвина с животным рыком угрожающе двинулась в его сторону, хлестнув по воздуху вьющимися бронзовыми прядями. — Нет! — истошно прокричала баронесса, делая резкий шаг вперёд. — Задержать её! — приказала Ирулан, смотря на одного из сардаукаров. Он без замедлений схватил Таглиари за руки, крепко сжимая локти, превращая каждую её попытку вырваться в мерзкую боль в мышцах. Фейд не успел даже моргнуть. Он рванулся вперёд почти на одних рефлексах, резко перехватывая женщину. Ладонь вцепилась в её плечо, уводя кисть той руки, в которой блеснул клинок Атрейдеса, покойно хранившийся у него на кобуре минутами ранее. Лезвие дернулось в воздухе, уже казавшимися красными лучи светошаров скользнули вдоль него, задевая покрытые пеленой слёз глаза гессеритки. Бронза, словно плавясь под её чувствами, горела оранжевым. Холод металла на долю мгновения коснулся кожи у самого левого глаза — там, где тянулся старый шрам. Харконнен резко отпрянул, сильнее выкручивая её руку, удерживая на расстоянии. Пальцы сжались так крепко, что ткань на рукаве женского платья смялась в грубые складки. Участники Ландсраада ахнули, кто-то воскликнул, пятясь назад — но никто не посмел отвести взгляда от столь жестокой картины. — Ты зашёл слишком далеко! — прыснула она, брови её надломились, а ладонь на его плече сжалась сильнее, напирая всей силой. — Не зашла бы ты далеко на моём месте?! — ответил Раута, чувствуя, как пощипывают слёзы на глазах. Эдвина дрогнула, глядя на него. — Хватит, прошу! — кричала злобно сзади Аделаида, продолжая сквозь боль биться в хватке сардаукара. Ментат, всё ещё кривясь от необъяснимой боли, отдёрнул Ирулан, гневливо что-то ей шепча, но та с непоколебимой неприязнью продолжала наблюдать за Таглиари. — Ответь мне, если бы оставшиеся куски твоей драгоценной семьи приказали тебе убить единственного близкого, сделала бы ты это? — прошептал мужчина Эдвине в лицо, нервно поглядывая на кончик лезвия, столь близко находящийся с его шрамом. Она умолкла, пока слеза, слишком мягко для такого ужасающего мгновения, скатилась по её щеке. Но рука её с клинком безрезультатно дёрнулась вновь, лишь подтверждая, что эти слёзы несут в себе лишь месть. — Хватило бы тебе смелости соврать о совершённом?! — процедил Фейд сквозь зубы, — Ты та, кому необходимо было зайти далеко, и ты этого не сделала. — Всю жизнь я была верна долгу, отстаивала Империю, семью, закон! — крикнула она в ответ, пронзая барабанные перепонки. — Ты же свой сравнял с грязью! Но прежде чем слова успели окончательно осесть в воздухе, позади вдруг вспыхнуло движение. Сквозь расступившихся людей стремительно проскользнула тень, и белая длинная коса на мгновение застыла в воздухе резкой дугой. Варвара подлетела к сардаукару со спины так быстро, что тот успел лишь дернуть головой на едва различимый шорох. В следующее мгновение холодное лезвие уже упиралось ему в горло, побуждая ослабить хватку на Аделаиде. — Ты показала, какой ценой отстаиваешь долг. — в последнее мгновение прошептал Раута, чувствуя сдавливающий дыхание ком в горле. — Показала, какая ты на самом деле. Движение сзади Эдвины побудило обратить на него внимание: девушка вырвалась и клинок лампадовской стали вот-вот готов был скользнуть ей в ладонь, показываясь из-под ткани рукава лишь наполовину. И в то же мгновение тело мужчины предательски вздрогнуло. Он узнал его раньше, чем разум успел вспомнить прошлое — слишком знакомый силуэт, слишком глубоко врезавшийся в память. Сердце ударило так резко, что болью отозвалось прямо в глотке, дыхание на секунду оборвалось, будто чья-то ладонь сжала его изнутри. Перед глазами на мгновение вспыхнуло то самое мгновение — ослепительный рывок, холод стали и вкус крови. Пальцы, державшие кисть Эдвины, пронзила дрожь, животный страх вспыхнул в теле быстрее мысли. Когда её руки, сопротивляясь, толкали его прочь, тело предательски дёрнулось — сталь приблизилась к его левому глазу, коснувшись кожи красным и холодным поцелуем. Ладонь в мгновение припала к лицу и болезненный вскрик мужчины пронзил стены зала, разрезая плотную тишину. Сердце подскочило в груди, будто пытаясь вырваться наружу. В собственном крике он услышал вопль своей матери — в бордовой темноте век перед ним предстало её пронзённое болью лицо. Раута сделал два шага назад, почти рухнув на втором, но чужие руки подхватили его, не дав упасть всецело. Отпрянув руку от глаза, он взглянул на утонувшие в собственной крови линии ладони. Пара капель скатилась вниз по щеке, ниспадая с линии челюсти на одежду, пропитывая ткань. Почти пылающий её цвет отпечатывался в глазах ровно так же, как та же кровь, окутавшая крохотное тело его новорожденной сестры. Звон в ушах вторил её первым крикам, резким и непрошеным, раздирая память, как нож сквозь ткань. Каждое движение, каждое дыхание того мгновения — всё слилось в одно, как будто время перестало существовать, оставив только боль и запах крови. И в дрожании своих рук сейчас Раута завидел ту же частоту дрожаний, когда он заявился к Владимиру соврать, что убил мать самостоятельно, дабы доказать свою преданность. И единственное тому доказательство — кровь уже не дышащей матери, отпечатанной с тела плачущей когда-то сестры на ладонях. — Фейд! — вырвал чужой голос из забвения. Нежные руки коснулись его щеки, заставляя поднять взгляд и встретиться со взором золотисто-зелёных глаз. Ксион…? Нет. Аделаида.